Во власти Аляски

Дом Маргарет Рэйкен. Гостиная. Та же ночь. Лиам сидел за столом, смотрел на стакан, где на донышке всё ещё плескалась жидкость, и думал: какого хрена сейчас произошло. В голове слегка шумело. Но пьяным он себя не чувствовал. Скорее, растерянным. И злым. И странно, по-дурацки виноватым, хотя виноватым, по логике, должен был быть вовсе не он. Тео сам предложил ему выпить. Сам подошёл. Сам смёл бумаги со стола, сам поставил стаканы, сам поднял этот чёртов тост. А потом назвал его ненормальным, поднялся и ушёл. Просто взял и ушёл. Ни «спокойной ночи», ни едкого комментария, ни даже привычной ухмылки через плечо. Ничего. Будто Лиам сказал что-то такое, чего говорить не следовало. Будто он всё испортил. Лиам перевел взгляд на стакан Тео — тот, что остался на столе. Он был чуть больше чем наполовину полный. Значит, тот почти не пил. Значит, дело было не в алкоголе и не в аконите. Дело было в Лиаме. Он задел его. Начал рассказывать про стаю, про учёбу, про тренировки, про Мейсона, про всё то, что болело, и, кажется, случайно попал в больное место. Может, Тео не хотел это слушать. Может, ему было плевать на его проблемы. Может, он просто сидел и ждал, когда поток сознания иссякнет, а когда не дождался — встал и ушёл. Лиам потёр глаза. В них слегка плыло. Не от слёз — хотя кто его знает, — а от усталости и этой странной, вязкой расслабленности, которую принёс аконит. Он почувствовал себя идиотом. Полным, абсолютным, клиническим идиотом. Так всегда. Люди пытаются что-то для него сделать — приготовить еду, или подарить рогатку, или поздравить с днём рождения самым дурацким, самым неожиданным образом, — а потом он всё разрушает банальными словами. Просто открывает рот и вываливает всё, что внутри, не думая, как это прозвучит. Он вспомнил, как Тео утром стоял в фургончике, в этом дурацком клетчатом фартуке, и протягивал ему тарелку с подгоревшей сосиской. «С днём рождения, Данбар». Как он сказал это — просто, без пафоса, будто это было самой естественной вещью в мире. А сейчас... Начали за здравие, закончили за упокой. По ощущениям было именно так: день, который начался с бумажек на лице и сосиски в кляре, закончился тем, что Тео ушёл в ночь, а Лиам остался сидеть за столом и гадать, что он опять сделал не так. Он поднял глаза на картину с котом. Рыжая наглая морда смотрела на него с холста — требовательно, самодовольно, как будто ждала, что Лиам сейчас что-то сделает. Или, наоборот, не сделает. Вылитый Тео. Та же хитрая физиономия, то же выражение «я знаю что-то, чего не знаешь ты». Даже усы, кажется, торчали в стороны с одинаковым высокомерием. Он отвёл взгляд, снова посмотрел на дверь. И уверенно встал. В глазах тут же что-то раздвоилось. Может, кровь прилила. Может, отлила. Может, аконит наконец добрался до тех участков мозга, которые отвечали за ориентацию в пространстве. Лиам сейчас плохо соображал — но достаточно, чтобы понять одно: Тео нельзя бродить там, посреди ночи, в компании призраков. Особенно после того, как днём они видели охотника. Особенно учитывая, что этот город реагирует на речь, на ложь, на эмоции — на всё, что Тео, в своём нынешнем состоянии, мог не контролировать. Да. Рэйкену нужна помощь. Потому что он самый незаурядный человек на всём белом свете, а ещё — самый невыносимый, и прямо сейчас он мог делать что-то очень странное. Например, раздеваться перед призраками. Или угонять очередную машину. Лиам прикусил губу, понимая, что оба варианта звучат одновременно смешно и пугающе. Ну почему Лиам не умеет налаживать контакт с людьми? Почему каждый раз, когда он пытается быть искренним, это оборачивается катастрофой? Почему он не может просто заткнуться? Он схватил толстовку со спинки дивана — ту самую, серую, которую дал Тео в первую ночь, и которую потом они делили пополам, не обсуждая, — накинул на плечи и вышел. Темнота. Тишина. Фонари горели ровным, немигающим светом, но их огни казались призрачными — ненастоящими, как декорации. Лиам поёжился и огляделся. Улица была пуста. Никого. Ни единой тени. Даже привычный гул из-под земли сегодня молчал. И где может быть Тео? Лиам сощурился, пытаясь угадать направление. Он понятия не имел, куда идти. Рэйкен мог быть где угодно: на вышке, у моста, в фургончике, у церкви, на том чёртовом перекрёстке, где они впервые увидели странного призрака. Мог просто бродить по улицам и думать о том, какой «Данбар» идиот. Он заставил Тео уйти из дома его же бабушки. Из дома, который тот нашёл, который пах его детством, в котором наконец появилось что-то похожее на покой. Лиам выгнал его — своими словами, своей неуклюжестью, своей неспособностью вовремя остановиться. Немного подумав, он решил пройтись вдоль переулка в сторону фургончика. Просто понятия не имел, куда ещё идти. Дома медленно проплывали мимо — тёмные, молчаливые, с тёмными окнами, за которыми иногда мелькали зацикленные тени. Лиам шёл и искал камни, чтобы как можно сильнее попинать их, но почему-то их нигде не было. Будто город прибрался специально, чтобы лишить его последнего утешения. Он резко остановился. Оглянулся. Он вообще оказался не там, где должен был быть. Это была не дорога к фургончику. Это был центр города — площадь, которую он видел только один раз, днём, и которая выглядела тогда почти безобидно. Сейчас она казалась огромной, тёмной, заполненной туманом до краёв, и в этом тумане двигались фигуры. Лиам сглотнул. Он видел их раньше — зелёных, полупрозрачных, повторяющих одни и те же жесты. Но сейчас, в темноте, они выглядели иначе. Медленнее. Ближе. Женщина с корзиной шла по кругу, и каждый раз, когда она проходила мимо фонаря, её лицо на секунду освещалось — пустое, безглазое, застывшее в немом крике. Мужчина на скамейке поднимал руку, будто хотел коснуться шляпы, но его пальцы проходили сквозь голову и рассыпались зелёным дымом. Девочка со скакалкой — раз, два, три, застыла, — и её косички замирали в воздухе под невозможным углом, а потом снова падали. Их шёпот был тихим, но слитным — как дыхание спящего великана. Лиам резко выдохнул. Сделал несколько шагов назад. Упёрся спиной в столб. Сердце начало бешено стучать где-то в горле, и он, не думая, начал повторять свою мантру. Это не помогало. Он развернулся, чтобы убежать, — и врезался. Грудь в грудь, плечо в плечо, лицом в чью-то холодную толстовку. Врезался на этот раз в Тео. Руки химеры сомкнулись на его плечах быстрее, чем Лиам успел отшатнуться: пальцы вцепились в ткань толстовки с силой, которая была чуть больше необходимого. — Какого хрена, Данбар? — голос Тео был злым, приглушённым, но в нём слышалось что-то ещё. Что-то похожее на страх. — Ты зачем ушёл из дома? Ночью? Один? — Я... — Лиам заморгал, пытаясь собрать мысли в кучу. — Ты тоже ушёл! Ты! — Я ушёл, потому что мне нужно было... — Тео осёкся. — Неважно. Я взрослый мальчик. А ты — бета, который едва стоит на ногах. — Я нормально стою! И вообще — у меня день рождения! Почему ты меня кинул?! Тео моргнул. Его брови чуть приподнялись — то ли от удивления, то ли от того, что Лиам выглядел сейчас как пьяный человек. А он не был пьяным. — Я тебя не кидал. Я вышел на пять… — Ты вышел и не вернулся! Я думал, ты попал в беду! Я думал, ты... — Лиам осёкся, вдруг заметив, что несёт какую-то чушь. — Я плохо соображаю. Заткнись! Он помотал головой, пытаясь прийти в себя, и вдруг выпалил: — И вообще, этот твой кот на картине — вылитый ты! Та же наглая морда, то же выражение — «я тут главный». И вообще, ты раздеваешься при любом удобном случае! А ведь можешь подхватить ангину! А потом будешь тут кашлять на весь город! Придурок! Тео выдохнул — длинно, шумно, — и его хватка на плечах Лиама чуть ослабла. В темноте Лиам не видел его лица, но мог поклясться, что уголок губ Рэйкена дёрнулся. — Нам нужно вернуться. Сейчас. Ночью здесь небезопасно. Особенно после того, что мы видели днём. — Охотник? — Лиам вспомнил холодный красный огонёк за окном архива и внезапно протрезвел на полтона. — Ты думаешь, он здесь? Здесь? — Я думаю, что не хочу проверять. Идём. Но Лиам не двинулся с места. Его ноги будто приросли к брусчатке, а язык — к нёбу. Он стоял, прижатый плечом к столбу, и чувствовал, как внутри что-то закипает. Не ярость. Скорее, отчаянная, необъяснимая решимость. — Ты вообще-то никуда не торопился, — сказал он, и собственный голос прозвучал глухо. — Там. В доме. Ты сидел, смотрел на меня, как на... я не знаю. Как на что-то, что... А потом ушёл. Почему? — Лиам… — Нет. Скажи. Я надавил на твои травмы? Или ты снова хочешь меня запутать? Расспрашивать о чём-то дурацком, о чём-то, что тебя не касается? О том, нравятся ли мне парни? Тишина. Лиам сам не понял, как сказал это. Слова вылетели раньше, чем он успел их остановить, и теперь висели в воздухе, как мишень. — Ты вообще не знаешь, о чём говоришь! — голос Лиама сорвался на крик. — Ты думаешь, если ты всю жизнь бегал от своих чувств и прятался за сарказмом, то и у меня так же?! Нравится мне парни или нет — не твоё дело! И вообще, заткнись! Мне никогда! Слышишь! Никогда не нрав… Тео дёрнулся вперёд. Ладонь легла Лиаму на рот. Другая рука вжала его плечо в столб, и он оказался заперт между холодным чугуном и тёплым, напряжённым телом Тео. Глаза Рэйкена оказались совсем близко — в темноте они казались не дымчато-зелёными, а почти чёрными. — Тише, — прошептал Тео. Голос его был низким, напряжённым. — Просто молчи. Дыши. И не говори ни слова, пока я не уберу руку. Понял? Лиам застыл. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах, в пальцах. Он смотрел в глаза Тео и не понимал ничего. Кажется, даже забыл, о чём спрашивал секунду назад. На лице Рэйкена появилась лёгкая ухмылка — странная, непонятная: не насмешливая, а какая-то почти растерянная, будто он сам не ожидал, что сделает это. Лиам дышал. Воздух проходил сквозь пальцы Тео, и от этого было ещё страннее — он чувствовал запах коньяка, и кедра, и чего-то ещё, и этот запах заполнял всё. Тео приблизился ближе — Лиам почувствовал это движение скорее кожей, чем зрением, потому что дистанция между ними сократилась до нескольких дюймов. Губы Рэйкена оказались в миллиметре от его уха, и тёплое дыхание коснулось кожи, когда он произнёс — тихо, почти шёпотом: — Просто молчи, Лиам. Иначе я не ручаюсь за то, что будет дальше. Данбар медленно кивнул. И только после этого Тео убрал ладонь. Пальцы скользнули по щеке — едва ощутимо, почти ласково, — и исчезли в кармане толстовки. Тот развернулся, чтобы идти. Его спина была напряжена, плечи — прямые, как струны. Он уже сделал шаг, уже начал отдаляться, и Лиам знал, что если он сейчас ничего не скажет, они вернутся в дом, и этот момент исчезнет, как не было. Он не мог не спросить. — Тео. Тот остановился. Не обернулся. — А тебе нравились когда-то парни? Тишина. Лиам видел, как плечи Тео чуть напряглись, как пальцы сжались в карманах. А потом тот развернулся. Рэйкен стоял так, будто вопрос был не бомбой, а мелким камешком, брошенным в воду. Или в огород. — Да, — сказал он. Уверенно. Спокойно. Будто понял, что Лиам хотел его задеть, но не получилось. — Бывало. А что? Интересно? — Я... — Лиам осёкся, сбитый с толку такой прямотой. — Потому что если да, то я мог бы рассказать. В подробностях. Тебе понравится. — Ухмылка расползлась по его лицу. — Если, конечно, у тебя хватит духу слушать. Лиам сжал челюсти. В голове зашумело, и он почувствовал, как краска заливает щёки. Не от смущения. От злости. От того, что Тео снова сделал это — снова перевернул всё с ног на голову, снова выиграл раунд, который Данбар даже не начинал. Он развернулся и злобно зашагал вперёд, не заботясь о том, правильный ли выбрал поворот. И зачем он пошёл за этим Рэйкеном? Зачем он вообще подумал, что Тео нужна его забота? Тео — химера. Тео — манипулятор. Тео — человек, который только что зажал ему рот ладонью и сказал «молчи». А теперь тот стоял с этой своей ухмылкой и смотрел на Лиама сверху вниз, как на глупого щенка, который снова повёлся. В конце концов, Данбар не должен был так психовать из-за каких-то деталей его нормальной жизни. Он вообще-то сам спросил. Или не спрашивал. Или спрашивал, но Тео сам хотел, чтобы Лиам о чём-то говорил. Вот он и сказал. Вот он и сболтнул лишнего. Как всегда. Лиам фыркнул, не оборачиваясь. Тео сам не знает, чего хочет. Вот и всё. Сначала сидит и смотрит, как на самое интересное, что есть в этом городе. Потом уходит, не сказав ни слова. Потом зажимает у столба и шепчет на ухо, а через минуту — снова холодный, как лёд Аляски. Он шёл, не разбирая дороги, и чувствовал, как ночной воздух остужает лицо. За спиной раздавались шаги — Тео не отставал. Не догонял, но и не отпускал. Держал дистанцию ровно в несколько футов, как будто охранял. И это тоже бесило Лиама. Бесило, потому что забота, которую Тео никогда не высказывал словами, чувствовалась именно в такие моменты — и от этого становилось только хуже.

***

Дом Маргарет Рэйкен. Гостиная. Утро. Лиам проснулся не от головной боли, а от душевной. Вернее, от скотского ощущения стыда — того самого, липкого и тошнотворного, которое накатывает не сразу, а на следующее утро, когда память услужливо подсовывает тебе все твои вчерашние «подвиги» в мельчайших подробностях. Он лежал на диване, смотрел в потолок, и в голове прокручивалась одна и та же сцена: он, прижатый к столбу, ладонь Тео на его рту, и собственный голос, спрашивающий: «Тебе нравились когда-то парни?» Господи. Он действительно спросил это. Вслух. Посреди ночи. Посреди площади, полной призраков. Лиам застонал и накрыл лицо ладонями. Он — клинический идиот. Другого объяснения не было. Кто в здравом уме спрашивает такое у Тео Рэйкена? У химеры, манипулятора и единственного человека, который умеет выворачивать любую ситуацию так, что ты остаёшься в дураках? И главное — зачем? Зачем он вообще об этом подумал? Зачем его мозг, ослабленный аконитом и недосыпом, решил, что именно этот вопрос сейчас уместен? Он привстал на локтях и оглядел комнату. Камин давно погас, но в доме было тепло — Тео, видимо, подбрасывал дрова, пока Лиам спал. Свет проникал сквозь занавески, рассеянный и бледный, как всегда в Тенебризе. И в этом свете, в кресле у камина, сидел сам Рэйкен. Спал. Лиам замер. Он не помнил, когда и как Тео уснул. Не помнил, чтобы тот вообще ложился. Вчера, после того как они вернулись, Лиам рухнул на диван и отключился почти мгновенно. И последнее, что он видел перед тем, как провалиться в темноту, была его фигура, сидящая в кресле. С открытыми глазами. Смотрящая на огонь. А теперь он спал. Голова чуть свесилась набок, руки скрещены на груди, дыхание ровное и тихое. В этом был какой-то странный, почти неправильный контраст: тот самый Тео, который всегда контролировал всё — каждое слово, каждый жест, каждый взгляд, — сейчас был абсолютно беззащитен. И Лиам вдруг понял: он никогда не видел, как тот спит. Даже в сторожке, даже в первую ночь в этом доме — он всегда просыпался раньше. Или делал вид, что спит. Но сейчас это было по-настоящему. И от этого становилось не по себе. Потому что спал он не в дальней комнате, где ночевал прошлой ночью. Спал здесь. В кресле. Рядом с диваном. Рядом с Лиамом. Данбар скривился. Мысль о том, что Тео мог специально остаться здесь — не потому что не хотел уходить, а потому что… что? Охранял? Ждал? Не хотел оставлять одного? — была слишком странной, чтобы её додумывать. Он отбросил её в сторону, как отбрасывают неудобный камень, попавший в ботинок. А потом он вспомнил вчерашнее утро. Бумажки, летящие в лицо. Подушка, врезавшаяся в затылок. Ухмылка Тео, стоящего в дверном проёме. «О, оно просыпается. Я думал, ты впал в спячку». Или в кому? На лице Лиама медленно расползлась ухмылка. Он был уверен, что эта ухмылка похожа на ухмылку Рэйкена — такая же противная, такая же самодовольная. Но ощущалась она прекрасно. Потому что сейчас он отомстит ему за всё: за подушку, за бумажки, за вчерашний вечер, за то, что довёл его до вопроса про парней, за каждый саркастичный комментарий, который Лиам не смог парировать. Он сел на диване и огляделся, думая, что бы такого придумать. Бумажки? Слишком просто. Подушка? Банально. Вода? Интересно, но он не знал, где здесь ведро. Нужно было что-то громкое. И желательно унизительное. Такое, что Тео запомнит надолго. В процессе размышлений его взгляд задержался на самом Рэйкене. Тот выглядел не уставшим, не злым, не напряжённым — просто привычно. Свет из окна падал на его лицо и делал черты мягче, чем они были на самом деле. Ресницы отбрасывали тени на скулы. Волосы, слегка растрёпанные от сна. И в этом была какая-то неправильная, неуместная простота — та, которую не ждёшь увидеть в человеке, видевшем Ад и вернувшемся обратно. Лиам резко встал. Ну сколько можно? Что с его головой? Может, Тео вчера так ударил его о столб, что вышиб все мозги? Или аконит всё ещё не выветрился? Кажется, Лиам просто всё ещё пьяный. Вот и всё. Он на цыпочках прокрался на кухню. Остановился у шкафчиков. Открыл один, второй, третий, пока не нашёл то, что искал. Бабушка Тео явно любила порядок, но ещё больше она любила готовить. Среди прочей утвари нашёлся старый, видавший виды металлический поднос, а рядом с ним — пустая стеклянная банка и пара крышек от кастрюль. Лиам взял всё это в руки, взвесил, оценил. Затем полез в ящик стола и выудил оттуда венчик для взбивания — ржавый, но вполне функциональный. Потом, подумав ещё, он достал из холодильника горсть кубиков льда, которые каким-то чудом сохранились в морозилке с незапамятных времён. И, довольный собой, как ребёнок, который только что соорудил ловушку для ничего не подозревающего родителя, вернулся в гостиную. Тео всё ещё спал. Лиам встал в трёх футах от кресла. Поднос — в левой руке. Крышки — в правой. Венчик — за поясом, на случай, если придётся защищаться. Ледяные кубики — в кармане толстовки. Он набрал в грудь побольше воздуха и с силой шарахнул крышкой о поднос. Звук получился такой, будто в комнате взорвалась кастрюля. Тео подскочил на месте, его глаза распахнулись мгновенно — никакого переходного состояния между сном и бодрствованием, — и в следующую секунду он уже был на ногах, в боевой стойке, с полностью выдвинутыми когтями и злыми, сканирующими пространство глазами. Лиам, не теряя ни секунды, запустил в него ледяным кубиком. Кубик попал Тео в плечо и рассыпался крошкой. Следом полетел второй — в грудь. Третий — в лоб. Четвёртый Лиам не успел кинуть, потому что тот перехватил его запястье. — Данбар! — голос Тео был хриплым со сна, но в нём уже закипала ярость. — С добрым утром! — радостно объявил Лиам, пытаясь вырвать руку. — Ты что, рехнулся?! — Я бужу тебя. Разве не видно?! Тео перевёл взгляд на поднос, на венчик, на лед, рассыпанный по полу. Его глаза сузились. — С помощью подноса?! — почти прорычал он. — И льда. Не забывай про лёд. Тео вырвал поднос у него из рук и швырнул обратно на кухню. Тот с грохотом приземлился где-то за столом. Затем выхватил венчик и отбросил его в сторону — тот закатился под шкафчик. Затем перехватил второе запястье Лиама и на секунду замер, тяжело дыша. В его глазах — всё ещё затуманенных сном, — читалось желание то ли придушить Лиама на месте, то ли сделать что-то похуже. — Ты ненормальный, — выдохнул Тео. — Ты сам меня так назвал! — Лиам вырвал руки и отскочил на безопасное расстояние. — И вообще — это была месть! За вчерашнее. За позавчерашнее. За все те разы, когда ты будил меня. Мы квиты! — Квиты?! Ты устроил идиотский оркестр в семь утра! Или сколько там сейчас времени. — Это не оркестр. Это будильник. Мой личный, уникальный, только для тебя. — Ты... — Тео прищурился, и Лиам понял, что сейчас последует либо саркастичный комментарий, либо физическая атака. Он не ошибся. Тео шагнул вперёд, и Лиам, следуя инстинкту, схватил с дивана подушку. Но Рэйкен опередил его — он схватил другую подушку, ту самую, которой запустил в Данбара вчера, и ударил его по голове. — Эй! — возмутился Лиам, отбиваясь. — Месть за месть. — Тео снова замахнулся. Лиам перехватил удар, поймал подушку в воздухе и, развернувшись, врезал ею Тео в бок. — А это — за упрямство! — выкрикнул он. Рэйкен, не ожидавший такого проворота, пошатнулся, но тут же восстановил равновесие и, рыкнув, бросился в ответную атаку. Подушки взлетали, сталкивались в воздухе, оставляя после себя облачка пыли. Лиам увернулся от одного удара, пропустил второй — подушка пришлась в плечо, — и, схватив третью, запустил её в Тео с такой силой, что тот едва удержался на ногах. Они носились по гостиной, сбивая с журнального столика пустые стаканы, задевая края кресел и опрокидывая стопки бумаг. Звон стекла и хлопки подушек смешивались с их сбивчивым дыханием. — Всё, — сказал Лиам, тяжело дыша и вытирая со лба пот. — Перемирие! Я просто хотел тебя разбудить! — Ты разбудил, — Тео тоже дышал неровно, но его глаза уже утратили ту яростную остроту и теперь смотрели на Лиама с чем-то, подозрительно похожим на уважение. — Должен признать. Это было креативно. Поднос, лёд, венчик. Ты готовился. — Я много думал. — Впервые в жизни, видимо… — Заткнись. Я вообще-то очень умный. Просто ты меня отвлекаешь. — Чем же? Лиам замер. Не отвечать же «своим лицом». Или «тем, как ты сидишь на этом кресле». Или «тем, что ты вообще существуешь». Вместо этого он просто развернулся и ушёл в ванную комнату, оставив дверь открытой — демонстративно, как бы говоря: «Разговор окончен, я победил, можешь считать, что я тебя простил». Ванная в доме бабушки была крошечной — раковина, туалет, и всё это втиснуто в помещение размером с чулан. Никакой душевой кабины, только кран с холодной водой и ведро для умывания. Типичная шахтёрская архитектура: ничего лишнего, только функциональность. Лиам взял свою зубную щётку и начал чистить зубы, глядя на себя в старое, потрескавшееся зеркало. Через плечо он увидел, как Тео вошёл следом. Тот, не говоря ни слова, отодвинул Лиама в сторону и тоже достал щётку. Они стояли плечом к плечу перед крошечной раковиной, молча чистили зубы и локтями мешали друг другу. Лиам попытался сплюнуть первым и не попал в раковину — вода брызнула на футболку Тео. Тот издал приглушённый звук, полный возмущения, но с набитым ртом не мог ничего сказать, только сжал зубы и продолжил чистить. — Мммф, — донеслось от него — явно что-то вроде «ты идиот», но неразборчиво. Лиам закончил первым, сполоснул руки и, проходя мимо Тео, резким движением стряхнул остатки воды на его плечо. — Эймм! — Тео обернулся, выплёвывая остатки зубной пасты, но Лиам уже скрылся за дверью. Настроение было отличным. Месть удалась. День начинался прекрасно. Он прошёл в гостиную, потягиваясь, и его взгляд упал на пол. Там, среди разбросанных бумаг, лежали два стакана — те самые, вчерашние, которые они так и не убрали. Лиам мгновенно перестал улыбаться. Вчерашний вечер навалился на него целиком: запах коньяка, музыка, разговор, слёзы, Рэйкен, уходящий в ночь, его собственная идиотская фраза про парней, ладонь на рту, глаза в темноте. Рэйкен — придурок. Полный, абсолютный, неисправимый придурок.

***

Дом Маргарет Рэйкен. Гостиная. День. Следующие несколько часов прошли за сборами. Они разложили на столе всё, что удалось добыть за эти дни: книгу смотрителя с пометками Маргарет Рэйкен, протоколы закрытых заседаний городского совета, карту тоннелей и шахт — ту самую, что обрывалась на середине, — а также несколько разрозненных записей, которые Лиам успел расшифровать прошлым вечером. Складывалась картина странная, но всё более осмысленная. Первое: Сердце Тенебриза действительно хранилось в церкви. Не под ней — в ней самой, куда имел доступ только смотритель. Маргарет Рэйкен была последней, кто занимал эту должность. Второе: под церковью проходили старые шахтные тоннели, и один из входов в них, судя по карте, находился прямо в подвальном помещении под ризницей. Третье: кто-то — возможно, Элиас Винтер, возможно, кто-то ещё — пытался уничтожить Сердце в тот самый день, когда пришли Всадники. Запись обрывалась на полуслове. — Она не дописала, — сказал Лиам, разглядывая последнюю страницу. — Смотри: «Элиас Винтер вошёл в церковь. Я последовала за ним. Сердце начало петь...» — и всё. Дальше пусто. — Значит, она была там, — отозвался Тео. — В церкви. Когда всё случилось. — Думаешь, она может быть там до сих пор? Тео не ответил, но Лиам видел, как напряглись его плечи. Видел, как он сложил карту — аккуратно. Сложил, разгладил, переложил во внутренний карман, потом достал, проверил, что не помялась, и снова убрал. — Ты её порвёшь, — заметил Лиам. — Не порву. — Ты уже три раза её перекладывал. Тео бросил на него короткий взгляд — ничего не сказал, но карту больше не трогал. Вместо этого он развернулся и отошёл к раковине. Медленно, с той нарочитой плавностью, которая всегда значила одно: он собирается сделать паузу, выиграть время. Лиам ждал. Рэйкен взял стакан. Налил воды из-под крана. Не спеша поднёс к губам. Пил медленно, маленькими глотками, и всё это время не отводил взгляда от Лиама. Будто что-то раздумывал. Будто взвешивал. Лиам стоял у стола, уже скрестив руки на груди, и ждал. Принципиально не отводя взгляда. Не собирался доставлять ему удовольствие своей нервозностью. Он просто стоял и смотрел в ответ — упрямо, по-волчьи, не моргая. Тео допил. Поставил стакан на стойку — и вдруг, без предупреждения, просто кинул его. Не в стену, не на пол. Чуть в сторону от Лиама. Данбар поймал. Чисто. На инстинктах, даже не думая. Стакан оказался в его руке раньше, чем мозг успел осознать, что Тео вообще что-то кинул. — Какого хрена?! — выпалил Лиам, сжимая стакан. Сердце заколотилось где-то в горле — от злости, от того, что Тео опять заставил реагировать, как дрессированную собаку. Тео ухмыльнулся. — Просто проверял реакцию, — сказал он. — Сегодня она может пригодиться. Лиам пыхтел. Буквально пыхтел, как перегретый чайник, сжимая стакан в руке. Затем шумно выдохнул. Поставил стакан на стол — слишком громко, с глухим стуком, который прозвучал как невысказанное «пошёл ты». Развернулся и просто пошёл к выходу.

***

Улицы Тенебриза. Глубокий день. Они ехали в машине. Проснулись намного позже в этот раз — сказывались две бессонные ночи и вчерашний коньяк, — и судя по тому, как высоко стояло солнце над горами, сейчас было часа четыре дня. Лиам смотрел в окно на проплывающие мимо дома и вдруг осознал то, что уже несколько дней вертелось где-то на периферии сознания, но никак не могло оформиться в мысль. — Знаешь, — сказал он медленно, — я живу без телефона уже который день. Тео покосился на него с лёгким интересом, не отрывая рук от руля. — Поздравляю. Ты пережил цифровой детокс и не умер. — Нет, ты не понимаешь. — Лиам повернулся к нему всем корпусом. — Я не проверял сообщения. Не заходил в чат. Не смотрел ленту. Я даже не знаю, какое сегодня число. — И как ощущения? — Тео притормозил на повороте, пропуская выбоину. Лиам задумался. Провёл рукой по волосам, взъерошил их и снова пригладил. — Странно. Как будто я выпал из времени. Но не в плохом смысле. Скорее... как будто всё то, что было там, — школа, команда, тренировки, — это была не моя жизнь, а какой-то фильм, который я смотрел. А теперь он кончился, и я здесь. — Глубокомысленно для человека, который утром кидался в меня льдом. — Утро было давно. Я успел подумать. — Лиам скрестил руки на груди. — Ого. Дважды за день. Ты ставишь личные рекорды, Данбар. Лиам закатил глаза и демонстративно отвернулся к окну, но через секунду снова уткнулся в блокнот. Он пролистывал записи, пока машина мягко катилась по пустой главной улице, пока дома по обе стороны не начали редеть, уступая место открытому пространству. Церковь стояла на небольшом возвышении в конце улицы — последнее здание перед тем, как город обрывался в лес. И когда Тео заглушил двигатель, Лиам уже знал, что сейчас будет. Рэйкен развернулся к нему всем корпусом. Опёрся локтем о спинку сиденья и уставился на Лиама. Данбар мысленно его проклял. — Итак, — начал Тео, загибая пальцы, — правила безопасности. Первое: не отходим друг от друга дальше чем на десять футов. Второе: если видишь что-то, что движется не по циклу, — говоришь мне. Третье: не трогаешь ничего без моего разрешения. — Это не правила безопасности, — фыркнул Лиам, расстёгивая ремень, — это твой личный диктаторский режим. — Диктаторский режим, который спасёт твою жизнь. — Тот даже не моргнул. — А кто спасёт твою? Тео на секунду завис. Лиам заметил это — крошечную заминку, долю секунды. Палец, зажатый на середине счета, дёрнулся и опустился. — Неважно, — сказал он. — Нет уж. — Лиам прищурился, подавшись вперёд. — Ты всегда заботишься о моей безопасности. «Не отходи», «не трогай», «говори мне». А кто позаботится о тебе? Кто тебя прикроет, если что-то пойдёт не так? Рэйкен смотрел на него. Просто смотрел. Со странным, нечитаемым выражением лица. Затем медленно моргнул и выдавил из себя ухмылку. — Ты, видимо. Кто же ещё. И Лиам понял, что выиграл. Впервые за долгое время. Не в споре, не в драке, а в чём-то другом. В чём-то, что имело значение. Он с трудом сдержал торжествующую улыбку и, не давая Тео времени опомниться, распахнул дверцу и вышел, даже не оглянувшись. Церковь выглядела не так, как выглядят обычные светлые церкви, куда Лиам иногда забегал с родителями на Рождество. Эта была старой, деревянной, почерневшей от времени и сырости. Крыша просела, колокольня покосилась, а крест на ней накренился под таким углом, будто кто-то пытался его согнуть, но не довёл дело до конца. Стены были тёмными, почти серыми, заросшими плющом по самую колокольню — плющ, разумеется, застыл в вечном покое, не живой и не мёртвый, как и всё в этом городе. Окна — высокие, с тусклыми витражами, которые не светились, а скорее тлели изнутри, как угли, которые забыли раздуть. От церкви веяло холодом — не физическим, а каким-то иным. Глубинным. — Жуткая, — прокомментировал Лиам, запрокидывая голову, чтобы разглядеть покосившийся шпиль. — Церковь в городе-призраке, — отозвался Тео, выходя следом и захлопывая дверцу. — Было бы странно, если бы она выглядела как пряничный домик. — А я бы не отказался от пряничного домика, — парировал Лиам. — Хотя бы для разнообразия. А то всё склепы, склепы. Мрак, мрак. — Ты бы съел этот пряничный домик через пять минут, — усмехнулся Тео, — а потом жаловался бы на живот. Лиам вздохнул и первым направился к дверям. — Пошли уже. Чем быстрее начнём, тем быстрее закончим. Они подошли к двери. Тяжёлая, дубовая, с коваными петлями, она была приоткрыта — ровно настолько, чтобы в проём мог протиснуться человек. Лиам толкнул её плечом, и та поддалась с низким, протяжным скрипом. Они вошли. Внутри было пусто. Ряды деревянных скамей тянулись к алтарю, на котором не горели свечи. Никаких украшений, никакой позолоты, только простой деревянный крест над алтарём и выцветшая ткань, покрывающая престол. Свет проникал сквозь высокие витражные окна и падал на пол длинными, узкими лучами, в которых танцевали пылинки. Лучи почти не рассеивались, как если бы воздух здесь был плотнее, чем снаружи. Всё застыло. Даже пыль. — Тут даже призраков нет, — прошептал Лиам, оглядываясь по сторонам. Его голос разнёсся под сводами и стих, поглощённый тишиной. — Нет, — согласился Тео тоже шёпотом. Он провёл пальцем по спинке ближайшей скамьи. — Забавно, правда? — Что именно? — В городе, полном призраков, церковь пуста. — Тео поднял голову, разглядывая сводчатый потолок. — Место не для них, — пробормотал Лиам, но сам не понял, почему сказал это. Они пошли по центральному проходу. Лиам заглядывал под скамьи, водил ногой по полу, проверяя, не провалится ли где доска. Тео осматривал стены, касаясь пальцами старого дерева, простукивая панели, будто искал пустоту. У алтаря Рэйкен задержался, разглядывая крест так, будто тот мог скрывать какой-то секрет. Лиам встал у витража и посмотрел на свет, льющийся сквозь цветные стёкла. — Тут ничего нет, — сказал он наконец, разочарованно выдыхая. — Просто старая церковь. — Ничего нет — это тоже информация. — Тео повернулся к нему, обводя взглядом пространство. — Но ты прав. Я ожидал большего. — Например? — Лиам прислонился плечом к холодной стене. — Не знаю. Потайной люк. Алтарь, который отодвигается. Хотя бы одну зелёную фигуру, повторяющую молитву по кругу. — Тео пнул носком ботинка половицу у алтаря. — Может, просто не судьба, — Лиам сел на вторую скамью и откинулся на спинку, закинув ногу на ногу. — Может, мы так и не найдём Сердце. Так и будем бродить здесь, пока не состаримся. Или пока время не догонит нас. Или пока стая не найдёт. Хотя я уже сомневаюсь, что они нас ищут. Тео сел рядом — не сразу, а спустя пару секунд, будто раздумывал, стоит ли. Он не смотрел на Лиама. Смотрел вверх, на сводчатый потолок, на витражи, на тонкие линии света, падающие сквозь цветные стёкла. — Знаешь, мои родители верили в Бога, — сказал он вдруг. Лиам замер. Это было настолько неожиданно, что он чуть не поперхнулся воздухом и издал странный звук — нечто среднее между «что» и «кхм». Он резко выпрямился на скамье, уставившись на профиль Тео. Тео Рэйкен говорил о Боге. Тео Рэйкен, который однажды заявил отцу Стилински в лицо: «Я атеист». Тео, который никогда, ни при каких обстоятельствах, не касался этой темы. — В каком смысле? — осторожно спросил Лиам, стараясь не спугнуть. — В прямом. — Тео не поворачивал головы. — Они ходили в церковь каждое воскресенье. Заставляли нас с Тарой наряжаться в лучшую одежду. Отец всегда сидел с краю, чтобы первым выйти к причастию — он считал, что это показывает его благочестие. Мать плакала, когда пели «Отче наш». Каждый раз. — Тео говорил ровно, почти монотонно, но Лиам слышал, как под этим ровным слоем что-то вибрирует. — А потом мы возвращались домой, и отец снимал ремень. Или брал провод. Зависело от настроения. Лиам сглотнул. В горле пересохло. Он хотел сказать что-то — может быть, или просто коснуться его плеча, — но не мог пошевелиться. — Они молились перед ужином, — продолжал Тео, не глядя на него. — Держали руки и благодарили Господа за пищу. А потом отец говорил, что я ем слишком много для того, кто не заслужил даже этой еды. И никто — никто, — его голос чуть дрогнул, — не говорил ни слова. Лиам смотрел на Тео. Тот замер, уставившись куда-то вверх — на витражи, на свет, на пылинки, которые танцевали в воздухе. Его лицо было спокойным, но в этой спокойствии было что-то неестественное. Как будто он рассказывал не о себе. — И ты перестал верить, — тихо сказал Лиам. — Я перестал верить, когда понял, что Бог, который требует поклонения, но не требует любви, — это не Бог. — Тео наконец повернул голову и посмотрел на него. В глазах — пустота. Ни боли, ни гнева. — Это те же родители, только в небесной канцелярии. Такой же контроль. Лиам не знал, что сказать. В голове было пусто, а в груди — тяжело. Он представил маленького Тео, одетого в лучшую одежду, сидящего на церковной скамье и слушающего, как мать плачет от умиления, а через час шарахающегося отцовского кулака. Он положил руку Тео на плечо. Медленно. Осторожно. Так, как не делал никогда раньше. Это ощущалось странным — будто это действие было недостаточным, будто он должен был сделать что-то большее: обнять, или прижать к себе, или просто сидеть молча и не шевелиться. Но он не знал, что именно. Не знал, что позволено, а что — нет. Поэтому просто оставил ладонь на плече Тео и не убирал. Рэйкен не сбросил её. Не отодвинулся. Не отпустил саркастичный комментарий. Он просто сидел и смотрел вверх, на свет, падающий сквозь витраж, и молчал. — Спасибо за сеанс психотерапии, Данбар, — сказал он наконец, и его голос снова стал привычно-ленивым, но что-то в нём — в самом донышке — всё ещё дрожало. — Пришли мне счёт в конце месяца. Лиам задумался. Хотел сказать что-то тёплое, ободряющее, что-то, что не дало бы тому снова спрятаться за маску. Но слова не шли. Вместо этого он убрал руку и грустно усмехнулся, покачав головой. — Обязательно. У меня почасовая оплата. И надбавка за вредность. — Я — вредность? — Ты — статья расходов. Тео хмыкнул — коротко, почти беззвучно, — и на несколько мгновений лицо смягчилось. А потом его взгляд остановился на чём-то за спиной у Лиама. Там, у дальней стены, одна из стрельчатых арок, в которую было врезано окно, была другой. Свет падал сквозь неё не прямо, а странно преломлялся, будто проходил через две поверхности вместо одной. Тео нахмурился. Не говоря ни слова, он встал. Лиам, проследив за его взглядом, поднялся следом. Они подошли ближе. За каменной аркой, скрытая в тени, находилась исповедальня — старая, деревянная, с двумя дверцами. И одна из дверей была приоткрыта. Лиам потянул её на себя и заглянул внутрь. Ничего — только пыль и темнота. И тут за их спинами раздался шорох. Не тот шорох, который издаёт ветер или мышь. Осознанный. Тяжёлый. Как будто кто-то сделал шаг. Лиам обернулся. В проходе между рядами скамей, там, где они только что сидели, стояла фигура. Высокая. В тёмном пальто. Глаза — два красных огонька, горящих в полумраке. Элиас Винтер. Он не двигался. Просто стоял и смотрел на них — на этот раз без тумана, без окна, разделяющего их. Настоящий. Или почти настоящий. Его лицо было холодным, резким, высеченным из того же материала, что и сама тишина. — Вы не должны быть здесь, — произнёс он. Голос звучал так, будто шёл из другого помещения — приглушённый, но отчётливый. — А ты должен? — Тео шагнул вперёд. — Я должен здесь быть. Я поклялся защищать Сердце. — Винтер сделал паузу. — И уничтожить тех, кто придёт за ним. — Мы не за Сердцем, — сказал Тео, не отступая ни на дюйм. — Мы за правдой. Элиас Винтер посмотрел на него — долгим, изучающим взглядом. А затем, медленно, почти с сожалением, покачал головой. — Правда и Сердце — одно и то же, Рэйкен. Ты это знаешь. Кровь не врёт. С этими словами он сделал шаг вперёд. Тео уже открыл рот, чтобы ответить, но Винтер поднял руку — и воздух вокруг сгустился. Лиам почувствовал, как рёбра сдавило невидимой силой. Он не думал. Схватился за дверцу исповедальни и втолкнул Тео внутрь, заскакивая следом. Заслонка, отделявшая священника от исповедующегося, под их общим весом подалась назад с глухим скрежетом, и за ней открылся проход. Узкий. Чёрный. Уходящий вниз. Не раздумывая ни секунды, Лиам рванул Тео за плечо в темноту. За их спинами Винтер замер у входа. Не пошёл следом. Только его голос прокатился по церкви: — Сердце не простит.