Во власти Аляски

Тоннели под Тенебризом. Где-то между церковью и шахтой. Тео бежал первым, утягивая Лиама за собой. Коридоры петляли, раздваивались, сливались снова, и каждый поворот грозил тупиком. Пятый поворот. Шестой. Где-то на седьмом Рэйкен сбился со счёта и перестал считать — теперь он ориентировался на другое: на уклон пола, на направление воздуха, на едва уловимый запах старой руды, который вёл вглубь, к старым шахтам. Балки, поддерживавшие потолок, мелькали с равными промежутками — широкие, тёмные, с висящими на них фонарями. Фонари раздражали глаза. Слишком яркие после полумрака церкви. Слишком живые в этом мёртвом месте. Лиам что-то говорил. Кажется, просил остановиться. Тео не реагировал, пока не почувствовал, как пальцы слабеют в его хватке. Тогда он остановился — резко, словно налетел на стену, — и отпустил его руку. Лиам тут же согнулся пополам, упёр ладони в колени и задышал — тяжело, с присвистом. Адреналин, помноженный на аконитовое похмелье, работал на бету не с лучшей стороны. Его лицо раскраснелось, на лбу выступила испарина, а плечи ходили ходуном. Тео стоял, прислонившись плечом к шершавой стене тоннеля, и ждал. Его собственное дыхание было почти ровным — он даже не запыхался. Только смотрел, как Лиам пытается отдышаться, и думал. — Какого хрена, — выдохнул Лиам, не поднимая головы, — этот охотник вообще разговаривает? Я думал, призраки только шипят и повторяют одно и то же. А этот... этот говорит! И он сказал, что защищает Сердце! Защищает, Тео! Скотт говорил, что он хотел его уничтожить! Рэйкен глубоко вдохнул. Воздух в тоннеле был холодным, спёртым, с металлическим привкусом. Он смотрел на согнутую спину Лиама, на его затылок с влажными после бега волосами, и прокручивал в голове всё, что они знали. — Есть два варианта, — сказал он наконец. Голос прозвучал глухо, но отчётливо — акустика тоннеля подхватила слова и понесла их в темноту. — Первый: стая ошиблась. Лидия неправильно прочитала записи, Арджент неправильно понял историю, и Винтер с самого начала был не охотником на Сердце. Пришёл сюда, чтобы защищать, а не уничтожать. Тео скрестил руки на груди, прислонился затылком к холодному камню и уставился в потолок. — Но зачем? — Лиам выпрямился, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. Его голос был хриплым, но в нём уже просыпалось любопытство. — Зачем кому-то защищать эту штуку? — Не знаю. — Тео пожал плечами, не меняя позы. — Может, он знал что-то, чего не знаем мы. Может, уничтожение Сердца запускает что-то худшее. Может, он просто свихнулся. Лиам отошёл от стены и встал напротив Тео, скрестив руки на груди — зеркально. — А второй вариант? Тео помолчал. На секунду — только на секунду — он позволил себе представить, что чувствовал Элиас Винтер, когда умер здесь. Когда Сердце, которое он хотел уничтожить, подчинило его волю и переписало её набело. Ненависть, которая стала служением. Цель, которая превратилась в свою противоположность. — Второй, — проговорил Тео, — хуже. Он пришёл сюда, чтобы уничтожить Сердце. Но после смерти оно переделало его. Сделало частью себя. Он теперь не охотник. Он — функция. Инструмент. Как те призраки, что повторяют одно и то же, только его петля — это охрана. Лиам уставился на него. В глазах, которые всё ещё слабо светились после бега, промелькнул ужас. Не перед Винтером. Перед тем, что это значило для них. Он медленно опустился на корточки, сорвал с земли мелкий камешек и принялся крутить его в пальцах, не глядя на Тео. Молчал. Думал. — То есть, — медленно произнёс тот, поднимая взгляд, — если мы попытаемся уничтожить Сердце, с нами может случиться то же самое? Лиам смотрел на него снизу вверх — с корточек, с приоткрытыми губами, с этим чёртовым камешком в пальцах. Картина была настолько… неправильной, что он предпочёл не анализировать, почему у него пересохло во рту. — Я не знаю. — Тео обошёл его, встал, всматриваясь в темноту. — Но Винтер — доказательство того, что это возможно. — И ты всё ещё хочешь к нему идти? — А у нас есть выбор? — Тео усмехнулся — криво, без тени веселья. Лиам промолчал. Но в его глазах что-то дрогнуло — может принятие, может обречённость. Тео уставился на пол. Потом перевёл взгляд на Лиама. Потом начал рыться по карманам — быстро, методично, сначала в одном, потом во втором, потом в третьем. Его лицо стало каменным. Он замер. — Данбар. — Что? — Лиам всё ещё крутил камешек, не поднимая головы. — Карта у тебя? Лиам замер. Сглотнул. Опустил взгляд на свой рюкзак и начал в нём рыться — сначала быстро, потом медленнее, потом почти отчаянно. Он вытаскивал бумаги, книгу смотрителя, папки, одну за другой, и раскладывал их прямо на пыльном полу тоннеля. Листы летели в стороны, папки шлёпались о камень. Тео смотрел на этот процесс, и с каждой секундой его надежда — та самая, которую он никогда не позволял себе иметь, — безвозвратно таяла. — Нет, — сказал Лиам наконец. Голос его сел. — Нет. Только записи. И вещи. На всякий случай. Но карты... — Потрясающе. Тео поднял глаза к сводчатому потолку тоннеля, где меж балок колыхалась паутина. И засмеялся. Нервно, коротко, зло. Смех был невесёлым — скорее, этот звук напоминал треск ломающегося льда. Лиам вздрогнул. Потом снова начал рыться в рюкзаке, вытряхивая его почти до дна, хотя уже было ясно — карты нет. Тео облокотился спиной о стену и уставился прямо перед собой. В такую же стену — серую, шершавую, покрытую многолетней пылью. Боковым зрением он видел, как Лиам уже просто стоит и топчется на месте, сжимая в руках пустой рюкзак, и не знает, что делать. — Ты... ты в порядке? — осторожно спросил Лиам, подходя ближе. В его голосе слышалась неуверенность. — В полном, — Тео перевёл на него взгляд. — Просто обожаю, когда всё идёт по плану. — Она могла выпасть, — тихо предположил Лиам. — Пока мы бежали. Я мог её выронить. Или ты. Я не помню, кто держал её последним. — Я тоже не помню. — Тео помнил отлично. Карта была у него. Прямо сейчас. В правом внутреннем кармане куртки, сложенная вчетверо. Он знал это так же точно, как знал, что Лиам сейчас прокручивает в голове каждую секунду их бегства. Но говорить об этом сейчас было нельзя. Потому что тогда пришлось бы объяснять, зачем он солгал. А он ещё не придумал, как это сделать красиво. — Без карты нам нужно возвращаться. — Лиам посмотрел в темноту тоннеля, откуда они пришли. Его голос был напряжённым, но в нём чувствовалась решимость. — Там, наверху, Винтер. Он, может быть, ушёл. А если нет — мы можем попробовать... ну, отвлечь его. Или... — Или что? Отхерачить? — Тео приподнял бровь, отталкиваясь от стены и делая шаг навстречу. — Я серьёзно! — Данбар всплеснул руками. — Я тоже. — Он прошёл мимо Лиама — вперёд, в темноту, из которой они только что пришли. — Мы не будем возвращаться. По крайней мере, не той дорогой. Я запомнил начало карты. Повороты, уклоны, первые пять-шесть ответвлений. Дальше придётся импровизировать. — Ты запомнил карту? — Лиам засеменил следом, его голос звучал одновременно возмущённо и восхищённо. — Ты видел её всего ничего! Тео обернулся на ходу, бросил на него короткий взгляд, но шага не сбавил. — У меня хорошая память, Данбар. Я уже говорил. — Ты не говорил, что она настолько хорошая! — Лиам почти бежал рядом, задевая плечом стену. — Ты и не уточнял. Данбар фыркнул, и Тео услышал в этом фырканье облегчение. Небольшое, но ощутимое. Лиам верил ему. Лиам шёл за ним. И это давало странное, почти болезненное удовлетворение. Они двигались вперёд. Тоннели были широкими — старые шахтные ходы, прорубленные в камне десятилетия назад. Кое-где на стенах ещё висели кирки и лопаты, брошенные в спешке. Кое-где стояли вагонетки с остатками породы. Пол был неровным, усыпанным мелкой крошкой, и каждый шаг отдавался эхом под сводами. Фонари висели на балках с неравными промежутками, создавая островки света посреди кромешной тьмы. Тео шёл от одного островка к другому, и мысли его текли так же мерно, как шаги. Он думал о Сердце. О том, что ему предстоит сделать. Что он, Теодор Рэйкен, человек, который всю жизнь принимал решения единолично — кого убить, кому соврать, кого спасти, — сейчас понятия не имел, как поступить. И именно поэтому он вновь замедлял их шаг. Эгоистично, молчаливо решая за двоих, растягивая время, которого у них, возможно, уже не было. Но даже это в голове Рэйкена нашло себе оправдание: так есть время подумать. Уничтожить артефакт? Он знал, как это сделать. Взрывчатка, магия, грубая сила — варианты были. Но что будет потом? Исчезнут ли призраки — освободятся ли они наконец? Исчезнет ли бабушка — единственный человек, который когда-то о нём заботился? Или, что ещё хуже, они не исчезнут. А превратятся. Станут теми, от кого он когда-то спасал их шкуры — Призрачными Всадниками. Уничтожение Сердца могло высвободить то, что оно держало взаперти десятилетиями. И тогда его бабушка — не просто призрак. Она станет частью Дикой Охоты. Навсегда. Второй вариант — обратить процесс. Спасти всех. Вернуть город к жизни. Это было красиво. Так бы поступил МакКолл. Так бы поступил Лиам. Рэйкен же не верил в красивое. Красивое всегда имело цену, и цена эта обычно была выше, чем кто-либо готов был заплатить. Могла ли Маргарет Рэйкен, его бабушка, ждать? Верить, что он вернётся? Могла. И теперь он здесь, под землёй, в темноте, с картой в кармане и ложью на языке, и единственное, чего он по-настоящему хочет, — это увидеть её. Хотя бы раз. Хотя бы на минуту. И если для этого нужно сохранить Сердце, а не уничтожить его, — он, возможно, сделает это. Он внутренне осуждал себя за эту мысль. За то, что она была эгоистичной. За то, что она была слабой. Но она была его — единственная по-настоящему личная вещь во всей этой чёртовой миссии. Если бы не Охотник, Тео нашёл бы иную причину отложить решение на пару дней. Сказал бы Лиаму, что им нужно больше информации. Что нужно вернуться к архиву. Что нужно подождать стаю. Что угодно, лишь бы не стоять перед кристаллом и не делать выбор, последствия которого он не мог просчитать. Но Винтер своим появлением разрушил эту иллюзию. Охотник был доказательством того, что Сердце активно. Что оно защищает себя. Что время — несмотря на то, что застыло, — всё же движется к какой-то развязке. Он обернулся. Лиам шёл следом, чуть позади, и в свете редких фонарей его лицо выглядело сосредоточенным, но не злым. Задумчивым, но не испуганным. Он смотрел куда-то вперёд, но сам взгляд был расфокусирован. Он думал о том же, о чём и Тео. О Сердце. О выборе. О том, что они понятия не имеют, что делать. Рэйкен знал, какой позиции придерживается Лиам. Знал его достаточно хорошо — может быть, лучше, чем кого-либо ещё в своей жизни. Лиам хотел спасти всех. Хотел верить, что вариант «Б» возможен. Что можно прийти в город-призрак, разрушить чары и вывести жителей обратно в мир живых. Это было наивно. Это было по-детски. Но именно это, как ни странно, Тео в нём и уважал. Потому что сам он разучился верить в хорошее задолго до того, как стал химерой. Тео остановился. Лиам следом. Замер. Просто стоял и тихо смотрел на его лицо — без вызова, без привычной готовности взорваться в любую секунду. И Рэйкену вдруг пришла в голову неожиданная мысль… …Лиам давно не злился. По-настоящему. С его горящими глазами, с рычанием, с кулаком в нос. Когда-то это было их основным способом общения. А теперь... теперь он просто смотрел. Ждал. Будто спрашивал: «Что дальше?» Лиам видел в нём лидера. Неосознанно. Не специально. Если сказать ему это вслух, кулак прилетит незамедлительно. Но факт оставался фактом: где-то между Бейкон-Хиллз и Тенебризом, между лавиной и церковью, между баней и фургончиком, Лиам Данбар перестал спорить с ним по каждому поводу. Он всё ещё огрызался, всё ещё язвил, всё ещё кидался льдом по утрам — но он больше не оспаривал его решений. Он принимал их. И ждал следующего. Это нравилось Рэйкену. Нравилось — тёмной, собственнической частью его души, той самой, которая когда-то хотела власти над стаей, над Скоттом, над всеми. И отблески рассудка, которые твердили ему, что это подчинение было создано вовсе не здоровыми отношениями, а страхом, изоляцией и зависимостью, он отметал тут же в сторону. Это было неважно. Важно было сейчас дать Лиаму то, что он хочет: направление. Почву под ногами. Уверенность в том, что они не просто бредут в темноте, а идут к цели. — Мы не будем решать сейчас, — сказал Тео. Голос прозвучал ровно, почти буднично. — Послушай меня, Данбар. Мы даже не знаем, как выглядит Сердце. Не знаем, можно ли к нему прикоснуться. Не знаем, почему Винтер стал таким. Строить план, не зная ничего, — это не стратегия, это идиотизм. Мы идём туда, чтобы увидеть. Чтобы понять. А потом... — А потом? — Лиам смотрел на него, не отрываясь. — А потом мы сделаем то, что должны. Ты и я. Вместе. — Тео выдержал паузу и позволил себе лёгкую, почти незаметную ухмылку. — И если ты вдруг решишь, что мы должны спасти всех и раздать им по сосиске в кляре, я, так уж и быть, тебя поддержу. Но готовить будешь сам. Но тогда они точно уйдут с миром... Лиам моргнул. Уголки его губ дрогнули — то ли в улыбке, то ли в попытке её подавить. — Ты серьёзно? — он шагнул ближе, и в его голосе прорезалась знакомая насмешка. — После всего, что ты мне приготовил, ты ещё смеешь критиковать меня? — Это была не готовка. Это было искусство. — Тео скрестил руки на груди, чуть склонил голову набок. — Ты просто не дорос до его понимания. — Ага. Искусство под названием «как испортить сосиску тридцатью способами». — Там был только один способ. — Тео пожал плечами. — Просто универсальный. Данбар хмыкнул — коротко, почти беззвучно, но Тео услышал. И этого было достаточно. Лиам больше не выглядел потерянным. Он снова был собой: раздражённым, уверенным, готовым в любой момент ответить колкостью на колкость. Поправил лямку рюкзака, дёрнул её, проверяя, не соскользнёт ли, и бросил коротко: — Значит, идём. Смотреть и понимать. — Смотреть и понимать. — Тео кивнул, обернулся и зашагал вперёд. За спиной он услышал, как Лиам идёт следом — ближе, чем раньше. Почти вплотную. Шаги звучали в унисон, и это было правильно. Так, как должно быть. Тоннель уходил вниз, в темноту, где за очередным поворотом их мог ждать охотник. Где-то дальше — Сердце. Где-то ещё дальше — ответы, которых Тео боялся и хотел одновременно. Но сейчас, слыша шаги Лиама за спиной и чувствуя тяжесть карты в кармане, он знал: они дойдут. Даже если для этого придётся немного соврать.

***

Тоннели под Тенебризом. Боковое ответвление. Они сидели на полу. На камнях был постелен тонкий плед, который Лиам вытащил из своего рюкзака. Над ними, на покосившейся балке, висела шахтёрская лампа. Её свет был тусклым, жёлтым, неровным — он то разгорался ярче, то почти угасал, и от этого по стенам метались тени, которых здесь быть не должно. У Тео болела голова. Нет, не так. У Рэйкена раскалывалась голова так, будто внутри черепа кто-то методично бил молотком по наковальне. Боль пульсировала в висках, отдавала в глазницы, и с каждой вспышкой лампы становилось только хуже. Он был уже готов сорвать эту проклятую лампочку с балки и запустить ею в Лиама — просто чтобы прекратить эти мучения. Или чтобы мучения прекратили его. А всё потому, что они застряли. Пройдя несколько бесконечных поворотов в тишине, странным образом оказалось, что они вернулись на то же место. Тео мог поклясться, что они не сворачивали три раза подряд. Впрочем, он мог бы поклясться, даже если бы свернули. Но суть была не в этом. Потому что тогда Лиам посчитал это дурным знаком и начал отчаянно защищать свои права — что им нужно подняться, найти карту в машине. Он почти убил свой рюкзак о стену, пытаясь спорить, и когда Тео наконец сдался, потому что охотника в церкви очевидно уже не было, иначе он бы давно спустился сюда по душу этого несчастного рюкзака и Лиама, которого слышал наверняка весь Тенебриз. И они попробовали вернуться. Но когда добрались до прохода, который вёл из тоннелей в исповедальню, дверь оказалась заблокирована. Не просто заперта — заблокирована. Каменная плита, которая, судя по пазам в стене, должна была отъезжать в сторону при нажатии рычага, не двигалась. Сам рычаг был сломан. Механизм, простоявший десятилетия без движения, заклинило в самый неподходящий момент. Или Охотник поработал; или время, застывшее наверху, здесь, в тоннелях, всё-таки текло иначе. И сейчас Лиам сидел напротив и с яростью долбил карманным ножом пол. Не в каком-то осмысленном направлении — просто бил остриём в камень, высекая искры. Каждая такая искра отдавалась в голове Тео новой вспышкой боли. — Это просто омерзительно, — прорычал Лиам, не прекращая своего занятия. — Это просто... просто... у меня нет слов! — У тебя никогда нет слов, но ты всегда находишь способ это компенсировать, — пробормотал Тео, массируя висок. — Мы — сверхъестественные существа! — Лиам наконец перестал долбить пол и поднял на него взгляд, полный праведного гнева. — Я — оборотень! Ты — химера! Мы сражались с Призрачными Всадниками, с Анук-Ите, с целой армией охотников! И мы не можем открыть какую-то дверь?! Одну-единственную, дурацкую, тупую... — Механизм, — закончил Тео, не поднимая головы. — Это был механизм. Рычаг, шестерёнки, противовес. Простая инженерия. Ты бы знал, если бы хоть раз починил что-то в своей жизни. — Я чинил! — Лиам вскочил на ноги, его кулаки сжались. — Разбитый нос после драки не считается. — Тео наконец поднял на него взгляд — усталый, с красными прожилками. Лиам замолчал, снова сел. Его рука с ножом замерла в воздухе. Тео увидел, как желваки на его скулах напряглись, как побелели костяшки пальцев, сжимающих рукоять, — и в следующую секунду Данбар резко развернулся к нему. Лезвие мелькнуло в воздухе слишком близко, и Тео пришлось отклониться в сторону. Нож пролетел мимо — Лиам, испугавшись собственного движения, отбросил его в угол, где тот со звоном упал на камни. — Чёрт! — выкрикнул Лиам. — Прости! Я не хотел! Я просто... — он осёкся, прижался затылком к стене и закрыл глаза. Его пальцы вцепились в колени, голос дрогнул. — Нас никто не найдёт. Никто. Мы здесь умрём. Стая не знает, где мы. Охотник заблокировал проход. Мы в грёбаном лабиринте. Карты нет. Мы застряли здесь, и... Тео молча сунул руку в карман куртки, вытащил сложенную вчетверо карту и бросил её на колени Лиаму. Движение вышло почти небрежным. Как будто он бросал не последнюю надежду на спасение, а старый чек из забегаловки «У Мэри». Лиам медленно опустил взгляд. Уставился на карту. Потом так же медленно, словно во сне, поднял глаза на Тео. В этих глазах — голубых, невозможных — сейчас боролись все чувства этого мира. Непонимание, ярость, обида, надежда — и то, чему Тео боялся дать имя. Он мысленно уже убежал отсюда. Далеко. На поверхность. В лес, в снега, куда угодно, лишь бы не сидеть здесь и не ждать, пока Лиам переварит то, что только что увидел. Он знал, что сейчас будет. Он знал, что его ждёт. И всё равно остался. Долго ждать не пришлось. — Ты... — Лиам резко вскочил, и карта соскользнула с его колен на пол. Его глаза полыхнули золотом от чистой, незамутнённой ярости. — Ты! У тебя была карта! Всё это время! Ты сидел здесь и смотрел, как я... как я ищу её, как я паникую, как я... — Да, — сказал Тео, поднимаясь на ноги. Медленно. Спокойно. — У меня… Лиам замахнулся. Тео мог бы увернуться. Мог бы перехватить руку. Мог бы сделать что угодно. Но не стал. Кровь хлынула мгновенно — горячая, солёная, заливающая губы и подбородок. Голова взорвалась новой вспышкой боли. Да. Определённо, он сглазил Лиама. Не надо было думать о том, что тот давно не бил его по-настоящему. — Ты лживый, лицемерный, манипулятивный... — Лиам задыхался от ярости. Его кулаки сжимались и разжимались, грудь тяжело вздымалась. — Ты смотрел, как я обыскиваю тоннель! Ты сказал: «Она выпала, пока мы бежали». Ты дал мне поверить, что мы заблудились! — Я не говорил, что она выпала, — поправил Тео, вытирая кровь тыльной стороной ладони. Голос звучал ровно, почти скучающе, и только разбитые губы выдавали, что он только что получил по лицу. — Это ты предположил. Я не спорил. — Это одно и то же, придурок! — Нет. — Тео шагнул вперёд. — Это называется «позволить тебе сделать выводы самостоятельно». Ты так редко это делаешь, что я решил: пусть будет тренировка. Лиам снова замахнулся. Тео перехватил его запястье в последний момент и сжал. Одного удара достаточно. — Я не готов, — сказал он. — Не готов?! — Лиам вырвал руку и толкнул его в грудь. Тео отступил на шаг, но устоял. — Ты не готов?! Это твоё оправдание?! Ты врёшь мне в лицо — снова, — потому что ты «не готов»?! — Потому что ты не понимаешь. — Так объясни! — Лиам снова шагнул вперёд, и на этот раз его кулак впечатался Тео в плечо. И от этого было почти больнее, потому что это был не удар ярости, а удар отчаяния. — Ты всегда говоришь загадками! Ты всегда прячешься за сарказмом! Ты манипулируешь, ты лжёшь, ты делаешь вид, что тебе плевать, но зате… Тео схватил его за плечи и с силой вжал в стену. Каменная крошка посыпалась с потолка, лампа над головой замигала. Лиам замер — не от страха, а от неожиданности. Его глаза, всё ещё горящие жёлтым, уставились на Тео в упор. Расширенные зрачки, частое дыхание, сбившийся пульс. — Ты не потянешь, — произнёс Рэйкен тихо. — Не потянешь меня. Не потянешь правду. У меня были причины, но ты... — он не закончил. Лиам смотрел на него. Дышал тяжело, рвано. А потом схватил Тео за плечи и развернул их, впечатав уже его спиной в холодный камень. Удар вышиб воздух из лёгких. — Это, — прорычал Лиам ему в лицо, — не оправдание. То, что ты боишься, не оправдание тому, что ты врёшь. Ты не имеешь права решать за меня, что я потяну, а что нет. Я — не твоя марионетка! Я — не Кендра! Я — не те люди, которых ты использовал и выбрасывал! Я... Тео дёрнулся. Имя Кендры, произнесённое здесь, в этом тоннеле, в этой тишине, подействовало как пощёчина — женщина, которую Лиам не должен был знать, вторглась в пространство, принадлежавшее только им двоим. Данбар понял это мгновенно — его глаза чуть расширились, и он замолк на полуслове. Было поздно. Тео схватил его за ворот толстовки и рванул обратно, меняя их местами. Он нависал над ним, блокируя любой путь к отступлению. Руки упирались в камень по обе стороны от головы Лиама. Он чувствовал его дыхание — частое, горячее, пахнущее чаем, который они пили час назад. Он видел каждую ресницу, каждую тень на лице, каждый отблеск в глазах. И единственное, что его измученный мозг сумел придумать, чтобы успокоить Лиама — это спросить. — Почему ты спросил меня про парней? Лиам замер. Его губы приоткрылись, но звука не последовало. Он смотрел на Тео так, будто только что увидел его впервые, — без злости, без страха, без привычного вызова. Только растерянность. — Я... — начал он и осёкся. — Я не знаю. Я не думал. Просто... просто спросил. Думал, это выведет тебя из равновесия. — Вывело? — Да. Нет. — Лиам сглотнул. — Не знаю. Данбар хотел вывести его. Рэйкена. А он вывел. Вывел задолго до того, как хотел это сделать. Потому что сейчас, под этой моргающей лампой, с кровью на лице и голубыми глазами напротив, Тео чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой узел — ярость, голод, страх, — и этот узел требовал одного: вдавить, захватить, подчинить. Он снова терял контроль. Снова хотел сделать то, что он умел лучше всего. Грубо. Властно. Без оглядки. Вывести из равновесия. Их обоих. Вместо этого его руки начали дрожать. Он дёрнулся вперёд, но в последний миг, когда между их лицами остался какой-то дюйм, что-то сломалось. Правая рука перестала упираться в камень и потянулась к лицу Лиама — не схватила, не зафиксировала, а коснулась. Кончики пальцев легли на скулу, на щёку, скользнули по коже почти невесомо, чувствуя тепло и лёгкую, едва уловимую дрожь — его или Лиама, Тео не мог понять. Левая рука всё ещё сжимала ворот толстовки, но уже не для того, чтобы держать, — чтобы не упасть. Чтобы удержаться в этом моменте, который разрывал его изнутри. Он коснулся губ. Поцеловал его так, будто боялся разбить. Так, как не позволял себе никогда и ни с кем. Едва ощутимо, трепетно, с задержкой дыхания, — и на секунду всё замерло. Не было ни торжества, ни контроля, ни привычной ухмылки на задворках сознания. Было только это: Лиам, его дыхание, его губы — горячие, солёные, неподвижные от шока, — и ужасающая, парализующая нежность, которая захлестнула с головой и ударила в грудь сильнее любого кулака. Всего несколько секунд. Но в этих секундах поместилось всё: напряжение последних дней, ночные взгляды, дрожащие пальцы на шраме, молчание на вышке, признание про Тару, ярость и отчаяние этого самого разговора. И ещё — что-то, чего Тео никогда не ожидал от себя: желание отдавать, а не брать. С тем, кого хотелось разорвать на части — быть осторожным. Он отстранился. Почти нехотя. Пальцы всё ещё касались скулы Лиама — он убрал их в последнюю очередь, как если бы отрывал от раскалённого металла. Лиам смотрел на него. Расширенные зрачки, приоткрытые губы, сбитое, паническое дыхание. Его глаза — голубые, всё ещё окружённые жёлтым ободком недавней ярости, — стали огромными, влажными, беззащитными. — Так же хотел вывести меня из равновесия, как и это? — спросил Тео. Голос прозвучал глухо, почти чужеродно. Лиам не ответил. Просто смотрел. И Тео вдруг понял — по-настоящему понял, — что он только что сделал. Он не просто поцеловал Лиама Данбара. Он позволил себе быть нежным. С ним. С тем, кто мог сейчас оттолкнуть, высмеять, уничтожить одним словом. Он, Тео Рэйкен, который всегда контролировал, всегда просчитывал, всегда оставлял себе путь к отступлению, — сейчас стоял с голым горлом и ждал. Ждал, что Лиам сделает с этой нежностью то же, что когда-то сделали с ним самим: отбросит, растопчет, использует. Это было хуже любого удара. Хуже любого поцелуя. Это было самое страшное, что он когда-либо чувствовал. Потому что ему было не всё равно. Он отступил на шаг. Лиам всё ещё стоял, прижавшись к камню, и смотрел, и молчал, и дышал так, будто пробежал марафон. И где-то в глубине его глаз Тео увидел то, чего боялся увидеть меньше всего: не ненависть. Не отвращение. А растерянность. Такую же глубокую, как его собственная. — Можешь ударить меня снова, — тихо проговорил Тео. — За ложь. За поцелуй. За всё. Я готов. Но знай: если ты ударишь, ты подтвердишь, что это сработало. Ты вывел меня из равновесия. Поздравляю. Лиам не ударил. Тео развернулся и пошёл в темноту. Шаги отдавались под сводами тоннеля — ровные, размеренные, уверенные. Только сам он знал, что пальцы в карманах куртки сжаты в кулаки. Что сердце колотится так, будто готово проломить рёбра и вырваться наружу. Он не обернулся. Не мог. Потому что если бы обернулся и увидел эти глаза снова, то уже не ушёл бы. А остаться сейчас было страшнее, чем идти в темноту навстречу Охотнику. Потому что Охотник мог убить его. А Лиам — сделать с ним то, чего не смогли ни Врачеватели, ни Призрачные всадники, ни сама смерть. Оставить его живым, обнажённым и неспособным защищаться. И это, думал Тео, шагая в темноту, было бы самым жестоким наказанием. И самым желанным.