Во власти Аляски

Тоннели под Тенебризом. По пути к Сердцу. Они шли, ориентируясь на чутьё. Тео казалось, что его кто-то ведёт. Не Охотник — что-то другое. Что-то, что звенело в крови, пульсировало в висках, отзывалось на каждый поворот тоннеля едва уловимой дрожью. Будто его клеймо — хранитель Сердца Тенебриза, потомок Рэйкенов, — обладало преимуществами, о которых он не просил. Он замечал любые знаки. Где-то мигнула лампочка — и он уже знал, что туда сворачивать не нужно. Где-то в повороте гул был тише, чем в другом, — и он выбирал тот, что звучал глубже. Он был почти уверен, что если придётся, он сможет увести их обратно. Вывести из-под земли, обойти ловушки. Он бросил взгляд на Лиама. Тот шёл позади, иногда прислушиваясь — но не к тоннелям. К чему-то далёкому. К тому, что осталось наверху. Его бета-сердце рвалось туда — к Скотту, к Мейсону, к Малии, ко всем, кто был его настоящей семьёй. Тео вновь перевёл взгляд вперёд, в темноту. Это было правильно. Правильно, что стая Лиама всё-таки нашла их. Нашла Лиама. Потому что ему было не место здесь. В этом городе. В этой пещере. В этой... процессии, что происходила между ними. Лиам Данбар, со своими голубыми глазами и вспыльчивостью, со своей чёртовой рогаткой и верой в то, что всех можно спасти, — он должен был быть там, наверху, с теми, кто умел отвечать на его доброту добротой. А не здесь, в темноте, с человеком, который не знал, как это — быть нормальным. Быть добрым. Тео тихо хохотнул — сухо, одними уголками губ. Добрый. Это слово ему не припишут, даже если он будет вымаливать прощение за каждый свой проступок. За каждый из них — по сто раз. Даже если после этого он вернётся в Ад. Его там уже ждут с распростёртыми объятиями — он знал это так же точно, как и то, что с Лиамом он там точно не встретится. Он выдохнул и отогнал ненужные мысли. Старался не возвращаться к тому, что произошло десятки поворотов назад. Не хотел. Потому что знал: это было нечестно. Нечестно по отношению к Лиаму. Нечестно по отношению к себе. Это было не то, что он должен был сделать — вернее, не так, как хотел. Это было на грани. На такой грани пропасти, что он смог сдержать себя лишь в последний момент. Смог не вжать Лиама в стену с той силой, с какой хотел. Вместо этого он позволил своим рукам дрожать. И повторить это было нельзя. Лиам поравнялся с ним. Какое-то время шёл молча, и в тишине их шаги звучали в унисон. Тео ждал. Он вообще больше не хотел брать инициативу. Сомневался, что это не приведёт их к ещё одному разговору, который он не сможет контролировать. К ещё одному моменту, когда он сорвётся. — Я не понимаю его, — сказал Лиам тихо. — Винтера. Он двоякий. Тео промолчал. Данбар провёл рукой по шершавой стене, словно ища опору, потом потёр переносицу, но взгляда не поднял. — Будто в нём живут две личности, — продолжил он, и голос его звучал глухо, как будто он разговаривал сам с собой. — Или сам не понимает, чего хочет. Сначала говорит, что мы должны идти к Сердцу. Потом — почти умоляет нас о чём-то. То угрожает, то... — он запнулся. — Это бесит. Уничтожьте. Спасите. Нет! Уничтожьте! — Да, — тихо сказал Тео. — И эти его слова. О том, что Сердце может изменить человека. Что это за бред? Это просто кристалл. Просто минерал, который светится. Почему он говорит о нём, как о чём-то разумном? Это же бред, не находишь? — Не знаю. — Это странно. Это непонятно. Это... — Бесит, — закончил Рэйкен. Лиам замолчал. В тишине тоннеля его дыхание звучало громче обычного — он дышал часто, поверхностно, как всегда, когда пытался сдерживать эмоции. Тео чувствовал, как между ними вырастает стена. Не та, что была раньше — из ненависти и недоверия. Другая. Из недосказанных слов и осторожности. Данбар снова заговорил. На этот раз быстрее, как будто пытался заполнить пустоту: — Когда в Стайлза вселялся дух, он менялся. Он был не собой. Даже не помнил, что делал. И с Лидией было так же, когда она только стала банши, она тогда вообще потерялась в лесу. Но это же другое, да? А Сердце... это просто камень. Оно не может изменить человека. Оно не может заставить его делать то, чего он не хочет. — Да, — сказал Тео. Лиам резко остановился. Тео вздохнул. Медленно повернулся, заранее готовясь к тому, что сейчас будет. Данбар стоял посреди тоннеля, сжав кулаки, и смотрел на него — не с яростью, нет. С чем-то другим. С чем-то, что Тео не мог прочесть сразу. Губы Лиама дрожали. Рэйкен замер. Видел, как Данбар пытается что-то сказать — и не может. Как его челюсти сжимаются, как брови сходятся к переносице, как пальцы, сжимавшие кулаки, медленно разжимаются. А потом Лиам просто опустил взгляд и пошёл дальше. Мимо Тео. В темноту. Один. Рэйкен смотрел ему вслед. Смотрел на его спину — напряжённую, сведённые лопатки, — и понимал. Он прямо сейчас снова это сделал. Снова повёл себя с Лиамом как со всеми остальными. Шаг вперёд — два назад. Неосознанно? Нет. Он обманывал себя. Это было сознательно. Но не для того, чтобы вывести Лиама на эмоции. Не для того, чтобы привязать ещё сильнее. А чтобы защитить. Защитить от самого себя. Потому что если Данбар подойдёт слишком близко, если скажет то, что хочет сказать, если спросит прямо… Тео не знал, что тогда сделает. И боялся узнать. Рэйкен быстро нагнал его. Поравнялся, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле, и заговорил — тихо, ровно, но совсем иначе, чем минуту назад: — Я думаю, ты прав насчёт Винтера. В нём действительно живут две личности. Одна — человек, который пришёл сюда с целью. У него были убеждения, был кто-то, ради кого он хотел уничтожить Сердце. Вторая — функция. Инструмент, перепрограммированный кристаллом. И они борются. Постоянно. Ты видел это — он говорит о Сердце как о судьбе, но на секунду прорывается и почти умоляет нас. Это не потому что он безумен. Это потому что он — пленник. Он сделал короткую паузу, глядя на стену тоннеля. — Насчёт Сердца — ты тоже прав. Это просто минерал. Просто кристалл. Но… я не уверен, быть может, он реагирует на тех, кто рядом. Слышит ложь. Чувствует паранормальное. Усиливает то, что внутри. — Он запнулся на мгновение. — Так что да, Сердце не может заставить человека делать то, чего тот не хочет. По крайней мере, я рассчитываю на это. Лиам бросил на него колкий взгляд. Острый, испытывающий. — Ты не хочешь со мной говорить, — сказал он. — Я понял. Не надо теперь делать вид, что тебе есть дело. — Мне не всё равно. — Ага. Конечно. — Лиам ускорил шаг. — Ты просто придурок. Данбар снова остановился. На этот раз — резче, и его плечи развернулись к Тео полностью. Он встал посреди тоннеля, и свет ближайшей лампы падал на его лицо, делая черты резче и ярче. Лиам смотрел на него — долго, — и его губы снова задрожали. — Что это было? — спросил он тихо. — Там. У стены. Отвечай. Тео задержал дыхание. Не спеша, почти лениво потёр переносицу. Потом обернулся в темноту, откуда они пришли, — пусто, только мерцание ламп. Снова посмотрел на Лиама. Сжал челюсти. Он не хотел этого разговора. Не сейчас. — Слушай, — начал Тео, растягивая губы в привычной ухмылке, которая должна была всё исправить, — я понимаю, что я неотразим, но... — Что за хрень была в твоей голове, — перебил Лиам, и Рэйкен увидел, как его пальцы сжимаются в кулаки, — когда ты решил, что тебе... что можно... — он запнулся. Из-под его ногтей, вонзившихся в ладони, закапала кровь. Медленно. Тяжело. Тео смотрел на эти капли, и в груди что-то сжималось. Он понял. Понял всё ещё с самого начала — там, у стены, когда Лиам замер и не оттолкнул его. Понял, чего тот от него хочет. Не действий. Не молчания. Данбар хотел объяснений. Хотел, чтобы Тео сказал это вслух. Чтобы он признал, что это было случайностью, игрой, манипуляцией. Чтобы он дал этому имя. И он не знал, как ему это дать. — Может, — сказал Тео. Голос прозвучал ровно, — может, я поцеловал тебя, потому что ты спросил о парнях. Или потому что мне надоело, что ты ходишь вокруг этого последние дни. Или потому что... Лиам скривился. — Ты не помогаешь. — Я пытаюсь. — Нет. Ты пытаешься выйти сухим из воды. Как всегда. — Лиам уже развернулся, чтобы уйти, и его голос звучал глухо, почти сломанно. — Забудь. Я передумал. Мне не нужен ответ. Это было глупо — спрашивать. Ты всё равно не... Рэйкен аккуратно, но твёрдо остановил его за плечо. Развернул к себе. Встал перед ним — близко, но не касаясь. Лиам тут же закусил губу, опустил взгляд, смотрел куда угодно — на стену, на пол, на собственные ботинки, — только не в глаза. Рэйкен смотрел на его губы. На то, как они дрожат. И думал о том, что сейчас хотелось бы повторить это снова. Снова прижаться к нему, чтобы Лиам не отводил взгляд. Чтобы смотрел непрерывно. Даже через страх. Но вместо этого Тео отступил на шаг и шумно выдохнул. — Лиам, — сказал он, проведя ладонью по лицу. — Послушай. Сейчас нам нужно сосредоточиться на цели. Наверху тебя ждёт стая. Скотт, Мейсон, Малия — все, кто тебе дорог. Тебя ждут учёба, тренировки и твой дурацкий фургончик с сосисками. Ты не должен сейчас копаться в том, что не имеет смысла. Лиам тут же поднял взгляд — резко, почти вызывающе. Тео добился этого внимания, но тут же захотелось самому отвернуться. Потому что это был не просто взгляд Лиама. Это был взгляд человека, который готов был принять любую правду, какой бы чудовищной она ни была. Который не боялся ни адского пламени, ни холодной бездны. Который смотрел так, будто уже видел всё дерьмо этого мира и всё равно не отводил глаз. — А ты уверен, — спросил он, и каждое слово падало отдельно, — что в этом не было смысла? Тео замер. Вопрос ударил его в грудь сильнее, чем кулак. Сильнее, чем аконит в коньяке. Сильнее, чем что-либо за последние годы. Он смотрел в голубые глаза Лиама и видел в них то, чего не ожидал. Не просто злость. Надежду. Лиам надеялся, что смысл был. И эта надежда застала врасплох так, как не заставал ни один человек. — Нет, — сказал он. — Не было. Слова вылетели раньше, чем он успел их остановить. Сухие. Короткие. Лживые. И в тот же момент почувствовал где-то под рёбрами укол. Потому что он соврал. Прямо сейчас. В городе, где нельзя врать. В тоннеле, где призраки чуют ложь. И пусть сейчас они были одни, пусть вокруг не было никого, кроме них двоих, — Тео знал. Он знал, что этот город слышит его. И знал, что эта ложь — самая трусливая из всех, что он когда-либо произносил. Лиам смотрел ему в глаза — долго, тяжело, не моргая. Потом сжал губы в тонкую линию и прошептал: — Тебе следовало остаться в аду.

***

Шахты Тенебриза. Глубже, чем когда-либо. В какой-то момент шахты перестали быть просто шахтами. Тоннели стали шире, своды ушли вверх, и Тео заметил, что вагонетки, которые раньше попадались по одной, теперь стояли рядами — пустые, ржавые, брошенные в спешке. Свет тоже изменился. Лампы на балках мигали всё чаще, их жёлтое свечение то разгоралось, то угасало, будто дышало в такт чему-то огромному и невидимому. С каждым поворотом это биение становилось громче, отчётливее, и в какой-то момент Рэйкен понял, что слышит его не ушами. Кровью. Костями. Тем, что было в нём от Рэйкенов. А потом в конце коридора показалась дверь. Массивная, дубовая, с коваными петлями и железным кольцом вместо ручки. Она была старой — старше всего, что они видели в этом городе, — и от неё веяло холодом. Не тем, что снаружи, а другим — глубинным, как со дна колодца. Тео замер. Он слышал. Слышал тихое звучание, доносящееся из-за двери. Не мелодию — скорее, резонанс, низкий и протяжный, как если бы кто-то водил смычком по натянутой струне где-то в недрах земли. Он не мог осмыслить этот звук. Не мог понять, красив он или ужасен. Но знал точно: это пело Сердце. Лиам остановился позади. Он больше не подходил к Тео — не вставал плечом к плечу, не пытался заговорить. И Рэйкен знал, что больше не подойдёт. Та стена, которую он сам возвёл своими «да» и «нет», теперь стояла между ними, и это была их общая трагедия. Правильная трагедия. Единственно возможная. Тео чувствовал, как внутри что-то вибрирует. Что-то отталкивает и притягивает одновременно. Это было так знакомо — до дрожи, до ломоты в груди. То же самое ощущение ему давал человек, стоящий сейчас в нескольких футах позади. Тео перевёл дыхание. Он должен был сказать Лиаму, что не знает, что делать. Не знает, что будет за этой дверью и после неё. Не знает, выйдет ли он оттуда вместе с ним — или останется там. Не знает, изменит ли его Сердце, и стоит ли Лиаму знать об этом. Но вместо этого он просто пошёл вперёд. Дотронулся до ручки — холодной, обжигающе ледяной. Провернул её. И открыл двери. Тоннели осветились красным свечением. Оно ударило в глаза — яркое, пульсирующее, — и Тео пришлось зажмуриться на секунду, прежде чем он смог разглядеть то, что находилось внутри. А когда разглядел — застыл на пороге. Зал был грубо вырублен в породе. Кирки, которые до сих пор лежали у стен — брошенные, ржавые, — рассказали ему историю без слов: шахтёры прорубались сюда, расширяли пространство, обходя одну-единственную точку. Кристалл. Он находился в центре зала, в естественной каменной нише, и пульсировал тёмно-красным светом, который расходился по стенам неровными кругами. Он не был огромным — около двух футов в высоту, заострённый, как наконечник копья, — но энергия, исходившая от него, заполняла всё пространство, делая воздух плотным и вязким. Тео чувствовал её кожей, лёгкими, каждой клеткой своего перекроенного тела. А у подножия кристалла, на коленях, стояла женщина. Призрак, сотканный из тумана и света, — но черты лица сохранились лучше, чем у всех, кого Тео видел до этого. Седые волосы, собранные в пучок. Очки на цепочке. Глаза закрыты. Одна рука прижата к камню рядом с кристаллом — так близко, что пальцы почти растворялись в красном свечении. Она стояла на коленях, неподвижная, как статуя, и не смотрела на него. Тео сделал ещё один шаг. Он вспомнил всё. Не обрывками, не фрагментами — цельной картиной, которая обрушилась на него, как лавина. Маленький дом на окраине Тенебриза. Запах кедра и сушёной мяты. Чашка горячего чая в озябших ладонях — бабушка заваривала его каждый раз, когда он приезжал. Как она укрывала его пледом, когда он засыпал у камина после долгой дороги. Как гладила по голове сухой, тёплой ладонью и шептала: «Ты сильный, Тео. Самый сильный». И ночь, когда всё исчезло. Когда он оказался в Бейкон-Хиллз, когда память стёрлась, когда он забыл её лицо и даже не знал, что забыл. Маргарет Рэйкен. Она стояла здесь на коленях, исполняя долг, который был долгом Рэйкенов. Долг его семьи. Его долг. Стояла на коленях и не смотрела на него — потому что не могла, потому что была заперта в бесконечной петле, как все они, — и всё же он чувствовал: она знает. Знала всё это время, что он здесь. Ждала. У него вышел весь воздух. Он стоял, не в силах пошевелиться, и чувствовал, как внутри что-то рушится — медленно, неумолимо, как старая шахта, в которой подломилась последняя балка. Лиам подошёл ближе. Не коснулся, не заговорил — просто встал рядом. Тео чувствовал его присутствие боковым зрением, слышал его дыхание, и от этого становилось одновременно легче и тяжелее. Потому что он не заслужил этого. Не заслужил, чтобы кто-то стоял рядом с ним сейчас — когда он смотрел на женщину, которую предал дважды. Первый раз — когда забыл. Второй — когда вспомнил и не смог найти в себе силы прийти раньше. Он смотрел на неё. На её закрытые глаза. На её руку, прижатую к камню. На этот чёртов кристалл, который гудел и пульсировал, как живое сердце. И не знал, что делать. Чувствовал себя трусом. Трусом, который не хотел, чтобы его — убийцу, химеру, лжеца, — видела та, кто всегда говорила, что он сильный. Что он любимый. Любимый не родителями, не теми, кто продал его за деньги, — а ею. Единственной семьёй, которая у него когда-то была. И это было нечестно. По отношению к ней. По отношению к Лиаму. По отношению к самому себе. Тео вдруг понял: в этих тоннелях он был нечестен слишком много. Слишком часто. Он лгал Лиаму. Лгал себе. Лгал этому городу, который требовал правды. И каждая ложь уводила его всё дальше от того, кем он мог бы стать. А теперь, стоя перед бабушкой — перед той, кто верила в него даже тогда, когда он сам в себя не верил, — он больше не мог врать. Он повернулся к Лиаму. Тот стоял, сжимая лямку рюкзака, и смотрел на кристалл — не на бабушку, не на Тео, а на пульсирующий красный свет. Его лицо было напряжённым, но не испуганным. Он ждал. Ждал, что Тео что-то скажет или сделает. И Рэйкен понял: он должен. Ради правды, которую он задолжал им обоим. Даже если эта женщина на коленях будет зла на него, даже если она отвернётся, даже если её призрачное лицо исказится разочарованием — главное, чтобы она посмотрела. Чтобы она увидела, кем он стал. Чтобы он больше не прятался. Она должна посмотреть на него. Но в Тенебризе чужое внимание не купить и не вымолить — его можно только заслужить. И только одним способом. Тео повернулся к Лиаму — взглянул в его голубые глаза, в которых всё ещё теплилась та самая надежда, которую Тео пытался убить своим «нет», — и тихо сказал: — Это правда не имело смысла, Лиам. Тот моргнул. Его брови дрогнули, и на лице отразилось непонимание. — Я соврал. Там, в тоннеле. И сейчас — тоже соврал. — Он сделал паузу, чувствуя, как слова царапают горло, а свечение кристалла стало вибрировать. — Ты спросил, был ли в этом смысл. Ответ — да. Был. Лиам замер. Его губы приоткрылись, но он не сказал ни слова. А Рэйкен уже не мог остановиться. Он говорил и чувствовал, как с каждым словом что-то внутри него переламывается — что-то старое, твёрдое, что он носил в себе годами. Он говорил, и это было похоже на самое страшное и самое освобождающее, что он когда-либо делал. — Всё что случилось здесь, значило всё. Для меня. Я не умею иначе. Не умею говорить такие вещи. Но это не значит, что смысла не было. Он был. Есть. — Он замолчал. — Я не хочу, чтобы ты уходил. Не хочу, чтобы ты был где-то не здесь. И я не знаю, что будет дальше — с Сердцем, с Винтером, со мной, — но я знаю, что если ты сейчас стоишь рядом, то это уже больше, чем я когда-либо мог просить. В этот же миг свет от кристалла на секунду стал ярче, а затем ровно, мягко угас до прежнего. Маргарет Рэйкен открыла глаза. Это произошло не сразу — сначала дрогнули веки, покрытые сетью тонких морщин, потом ресницы, седые, почти прозрачные, медленно приподнялись, и Тео увидел их. Глаза. Те самые, что смотрели на него из детства — из-за кухонного стола, из-за вязания, из-за дыма над чашкой с горьким чаем. Она улыбалась часто. Тео помнил это. Помнил, как она улыбалась, когда он приезжал на лето, когда бегал по двору на старом велосипеде, когда прятался под стол после разбитой банки с вареньем. Всегда улыбалась. Даже когда было трудно. И сейчас она тоже улыбалась. Только губы её дрожали — едва заметно, почти неуловимо, — и в этом дрожании было столько всего, что Тео не мог выдержать этого взгляда. Он хотел отвести глаза. Не смог. Её морщинистое лицо, обрамлённое седыми волосами, которые когда-то были тёмно-русыми, как у его матери, — медленно повернулось к нему. На ней было то же платье, что и на старой фотографии, которую Тео видел в её доме — тёмно-синее, с мелкими белыми цветами, с воротником-стойкой, который она всегда носила, потому что говорила: «Шея у меня уже не та, Теодор. Надо прикрывать». Её брови сошлись к переносице, и на секунду Рэйкену показалось, что она недовольна. Что она сейчас скажет что-то резкое — как говорила когда-то, когда он капризничал и отказывался пить горький чай. «Теодор Рэйкен, ты будешь пить, что дают. Это лечит. Горечь лечит». Но она не заговорила. Просто смотрела. Смотрела сквозь него — и одновременно прямо в него. В этом взгляде — янтарном, тёплом, с лёгкой влажной поволокой — не было ни осуждения, ни гнева. Только любовь. Тео почувствовал, как его собственные глаза начинают щипать. Он сглотнул — горло пересохло, будто он глотал песок. Пальцы, сжатые в кулаки, дрожали. Он хотел что-то сказать — «бабушка», «я помню», «я вернулся», «прости», — но слова застряли где-то в горле, превратившись в сухой, беззвучный ком. Лиам, стоявший рядом, схватил его за руку. Пальцы были тёплыми — такими живыми, такими реальными, — и Рэйкен почувствовал, как через это простое прикосновение в него вливается что-то, чего он никогда не знал раньше. Поддержка. Принятие. Тепло, которое не требовало ничего взамен. Он не был один. Не сейчас. Не здесь. Тео смотрел на бабушку. На её прозрачное лицо — бледное, с лёгким зеленоватым отливом, как у всех призраков Тенебриза, но живое. Живое настолько, что он видел, как под кожей на висках пульсирует тонкая голубая жилка — та самая, по которой она когда-то учила его находить пульс. «Вот сюда приложи пальцы, Теодор. Чувствуешь? Это жизнь. Она всегда здесь». На её руку — морщинистую, с выступающими венами, с пальцами, скрюченными артритом, который она никогда не показывала, но от которого просыпалась по ночам. Руку, которая когда-то гладила его по голове, заваривала чай, вязала шарфы, которые он терял каждую зиму. Руку, которая сейчас была прижата к камню у подножия кристалла. И вдруг Рэйкен понял. Она не просто стояла здесь — она держала Сердце. Всё это время — десятилетиями, — она удерживала кристалл от того, чтобы он не поглотил город полностью. Она была не функцией, не инструментом, не рабом. Она была хранителем. Настоящим. Тем, кто положил свою жизнь — и свою смерть — на то, чтобы другие души не исчезли навсегда. Она ждала его. Все эти годы — ждала. Тео шагнул к кристаллу. Лиам не отпустил его руку — он пошёл следом, всё ещё сжимая его пальцы. И это было единственным, что держало его в реальности — это тепло, эта тяжесть, этот человек, который не боялся идти за ним даже в самое сердце тьмы. Он опустился на колени. Смотрел на бабушку — вблизи, так близко, что видел каждую морщинку, каждую чёрточку лица, которое когда-то было самым родным. Видел, как под глазами залегли тени — такие же, как у него сейчас. Видел, как её губы чуть приоткрылись, будто она хотела сказать что-то, но не могла. — Я здесь, — сказал он тихо. Бабушка не ответила. Но её губы дрогнули — едва заметно, почти неуловимо, — и в этом дрожании Тео увидел то, что искал всегда. Прощение. Любовь, которая не требует слов. Она слышала. Она знала. Она ждала этого момента все годы. И теперь, когда он наконец настал, она могла уйти. Кристалл снова загудел. Гул шёл из-под земли, из самого сердца камня, и Тео почувствовал, как его тянет к нему — не физически, а чем-то более глубоким, тем, что было в крови, в костях, в самой сути его существа. Сердце звало его. Хотело, чтобы он прикоснулся. Хотело, чтобы новый хранитель занял место старого. Тео знал: если он сделает это, если он примет этот долг, он никогда не выйдет отсюда. Он останется здесь — как бабушка, как Винтер, — и будет держать город на грани миров до скончания времён. Но он знал и другое. Если он не сделает этого, если отступит сейчас, Сердце найдёт другой способ. Или, что хуже, оно выберет Лиама. Или Скотта. Или кого-то ещё. И тогда он уже никогда не сможет простить себя. Он поднял руку. Медленно. Пальцы дрожали — так же, как дрожали в тоннеле, когда он касался лица Лиама. Почти дотронулся до поверхности кристалла. Чувствовал его тепло — не обжигающее, а глубокое, как огонь в печи, который никогда не гаснет. И вдруг — эхо голоса. «Не надо». Тео замер. Голос прозвучал у него в голове. И он узнал его мгновенно. «Ты не должен, Теодор. Ты уже сделал самое трудное. Ты сказал правду. Себе. Ему. Этому городу. Остальное — не твоя ноша». Она говорила тихо, почти шёпотом, но каждое слово было отчётливым, как удар колокола. «Я держала его, чтобы ты не стал тем, кем стал Винтер. Чтобы у тебя был выбор. И ты выбрал. Ты выбрал правду. Этого достаточно. Ты свободен, Теодор. И я — свободна». Тео почувствовал, как слёзы катятся по щекам — горячие, солёные, неконтролируемые. Кристалл снова загудел — но на этот раз иначе. В его звуке не было угрозы, не было призыва. Только прощание. И Тео увидел, как по его поверхности пробежала трещина. Маленькая, почти незаметная, у самого основания. Сердце Тенебриза, которое держало город застывшим все эти годы, начало разрушаться — не от силы, не от удара, а от простой, голой правды. Правды, которую этот город требовал от него с самого первого шага. Она улыбнулась. Её лицо, всё ещё подёрнутое зеленоватой дымкой, стало светлее, прозрачнее. Тео видел, как через кожу проступает свет — мягкий, золотистый, похожий на утреннее солнце, которое он так любил в детстве. Её рука медленно поднялась, и он почувствовал прикосновение. Невесомое, как дуновение ветра. «Я горжусь тобой, мой мальчик». И исчезла. Не как Винтер — растворяясь в воздухе с угрозой, с болью, с ненавистью, которая не давала ему покоя даже после смерти. А мягко, спокойно, как гаснет свеча, когда её задувают. Как уходит сон, когда наступает утро. Как тает снег под первыми лучами солнца. Зелёный свет погас. Там, где только что стояла на коленях Маргарет Рэйкен, теперь был только камень — холодный, серый, покрытый паутиной трещин, которые разрастались с каждой секундой, уходя всё глубже, в самое сердце кристалла. Кристалл медленно, неумолимо разрушался — и вместе с ним разрушалась та тюрьма, в которой город был заперт десятилетиями. Тео остался на коленях. Смотрел на пустое место перед собой. Он нашёл её. Через годы забвения, через смерть сестры, через Ад, через ложь и правду этого города — он нашёл её. И потерял. В один и тот же миг. Всего на секунду она открыла глаза — и исчезла навсегда. Он не успел сказать ей, что помнит. Не успел рассказать про сестру. Не успел попросить прощения. Он успел только увидеть её улыбку — и этого было одновременно слишком много и слишком мало. Тео улыбнулся. Сейчас, когда она уже исчезла, когда её уже не было рядом, — он улыбнулся. Потому что не успел улыбнуться ей в ответ. Не успел сказать, что сожалеет. Не успел попросить прощения за все те годы, что не приезжал. И сейчас, по этой улыбке, он чувствовал, как катятся слёзы — быстрее, горячее, неконтролируемее. Они падали на камни, оставляя тёмные пятна на серой пыли. И в какой-то момент он понял: он уверовал. В Бога, которого ненавидел всей душой. Уверовал, потому что хотел верить, что эта женщина не оставила его. Что она будет рядом — дуновением ветра. Он уверовал. Впервые в жизни — по-настоящему. Просто потому, что не мог иначе. Лиам сел рядом. Он не спрашивал, не говорил ни слова — просто опустился на корточки, а потом и вовсе на пол, на холодный камень. Протянул руку — медленно, осторожно, так, чтобы Тео мог отстраниться, если захочет. Его пальцы коснулись щеки — там, где слёзы оставляли мокрые дорожки, где кожа была горячей и влажной. Он стёр их. Не спрашивая разрешения. Не дожидаясь, пока Тео отодвинется. Просто стёр — большим пальцем, легко, почти невесомо, так, как гладят раненое животное, которое боится любого прикосновения. А затем прошептал: — Мы освободили её, Тео. Она теперь свободна. Тео посмотрел на Лиама. На его покрасневшие глаза — такие же влажные, как у него самого. На его дрожащие губы — искусанные, с запёкшейся кровью, которой он не замечал. На то, как он сжимал челюсть, чтобы не разреветься самому. И Рэйкен уверовал дважды. Не в Бога — в Лиама. В то, что он здесь. Рядом. Не сбежал. Не отшатнулся. И, кажется, не собирался. Кристалл загудел громче — низко, надрывно, будто оплакивал себя. Трещины на его поверхности разрастались, становились глубже. Тоннель завибрировал. Каменная крошка посыпалась сверху — мелкая, сухая, оседая на плечах и волосах. И Тео знал — знал так же чётко, как знал, что минуту назад он был готов умереть, — что остался бы здесь. Остался бы, отдал бы всего себя происходящему, заплатил бы за всё собственной смертью. Но с ним был Лиам. Лиам, который ждал встречи с нормальной жизнью. Лиам, который уже потерял столько, что терять ещё кого-то было бы преступлением. Рэйкен встал. Перевёл дыхание — глубоко, шумно, разгоняя остатки слабости, которая всё ещё держала его за плечи. — Идём, — сказал он. — Нам нужно выбраться отсюда до того, как тоннели обрушатся. — А Винтер? — спросил Лиам, поднимаясь следом. Тео покачал головой. — Если Сердце разрушится, он освободится. Или исчезнет. — Он помолчал, глядя на кристалл, который всё ещё гудел и покрывался трещинами. — В любом случае, он больше не будет нас преследовать. Они направились к выходу из зала. Дверь стояла открытой настежь. За их спинами кристалл продолжал петь свою прощальную песнь. Каждый шаг давался Тео с трудом. Ноги не слушались, в груди саднило, и он чувствовал, как часть его осталась там — на коленях, перед пустым местом, где только что была его бабушка. Остановился у двери. Обернулся на Лиама. Тот стоял, всё ещё сжимая его руку, и в его глазах больше не было того отчаянного вопроса, который мучил его последние часы. Был ответ. Тео видел его — читал в тёплом свечении голубых глаз, в том, как расслабились плечи Данбара, как он перестал закусывать губу, когда хотел что-то спросить. И знал: Лиам ещё не осознал этого. Не знал, что в его взгляде теперь было то, чего не было раньше. Рэйкен видел это. Понимал. И всё равно не был готов принять — потому что он сделал столько ужасных вещей за свою жизнь, что ему самому не хотелось жить. Не хотелось, чтобы этот человек сломался рядом с ним. Потому что рано или поздно это случится. Лиам узнает всё. Увидит его настоящего. И тогда он возненавидит его снова. Но сейчас, пока Данбар находится здесь, пока они в этом тоннеле, Лиаму лучше не знать этого. Он ещё успеет возненавидеть его. Наверху. В реальном мире. Не здесь. А потому Тео просто закрыл дверь и выдохнул. — Идём, — повторил он. — И если ты когда-нибудь расскажешь стае, что я стоял на коленях и плакал, я скажу, что ты упал в обморок при виде кристалла. Лиам усмехнулся — криво, но хоть как-то, уголками губ. Вытер глаза тыльной стороной ладони, размазывая грязь и слёзы по щекам. — Я не падал в обморок, — сказал он. — Конечно. Просто решил полежать. — Тео дёрнул его за руку, увлекая за собой в темноту тоннеля. И за их спиной, в глубине зала, Сердце Тенебриза начало разгораться в последний раз — ярко, ослепительно, как прощальная вспышка звезды, которая умирает, чтобы дать жизнь чему-то новому. Его свет настиг их в тоннеле, ударил в спины мягкой волной — тёплой, почти ласковой, как объятие. И на мгновение Тео показалось, что он слышит бабушкин смех. Тихий, тёплый, прощальный.