Во власти Аляски

Парковка у мотеля «Придорожный приют». Рассвет выползал из-за гор медленно, словно сам не хотел просыпаться. Тео сидел за рулём, откинув голову на подголовник, и смотрел, как ветер треплет край пищевой плёнки на окне. Плёнка дрожала. Холод сочился сквозь неё тонкими струйками. Вид за окном был холодным. Таким же холодным, как и эта ночь. Он не спал. Совсем. Пока Лиам за стенкой ворочался, вздыхал и наконец затих, Тео лежал на продавленной кровати мотеля и смотрел в потолок. Спать не получалось. Думать — получалось. Думать получалось слишком хорошо. Все эти дни в городе пролетели. Быстро. Безвозвратно. Мгновение, а потом всю жизнь помнишь холод. Он оставил Тенебриз позади, в зеркале заднего вида, и вместе с городом оставил нечто большее, чем просто застывшие улицы и мёртвых, наконец-то обретших покой. Он оставил там часть прошлого, к которой хотелось возвращаться. Дверь мотеля открылась. Тео перевёл взгляд. Лиам вышел на крыльцо — взъерошенный, в наспех накинутой куртке, с рюкзаком на одном плече, — и что-то говорил Мейсону. Что именно — он не слышал за гулом двигателя, но видел, как Мейсон закатил глаза и подошёл к машине Скотта. Данбар обернулся. Нашёл взглядом додж. И пошёл следом за другом. Рэйкен смотрел на Лиама и не мог не ухмыльнуться. Горько. Грешно. Данбар ночью назвал его «хорошим». Он выдохнул — резко, почти беззвучно, и улыбка его стала шире, но не веселее. Хороший. Надо же было до такого додуматься. Если бы Данбар знал, что он носит в себе. Если бы знал, чего он хочет на самом деле. Тео не сомневался: тогда бы Лиам вообще ничего про него не сказал. Ни слова. Просто встал бы и вышел из номера. И правильно бы сделал. Рэйкен взял телефон с приборной панели. Разблокировал. Экран засветился холодным синим светом, и он смотрел на него, не видя иконок. Он уже знал — знал с той самой минуты, как Лиам встал между ним и стаей у церкви, — что пролез к нему под кожу. Засел там. Прижился. Неосознанно. А может, и осознанно. Может, он сам сделал всё возможное, чтобы Данбар что-то почувствовал. Хоть тот и не признавал этого. Хоть и не признаёт до сих пор. Тео задумался. А ведь он видел. Заметил ещё в той чёртовой парилке. Лиам отвёл глаза от шрамов — и в этот самый момент Рэйкен понял, что всё уже запущено. И он сделал шаг. Фургон — шаг. Коньяк — шаг. Церковь — шаг. Каждый раз он подталкивал, каждый раз проверял, и каждый раз Лиам не отступал. А потом, в тоннелях, Тео сделал то, чего не планировал. Поцеловал. И всё это — шаг за шагом, взгляд за взглядом — привело их к этим дурацким словам. «Это имело смысл». Тео набрал номер Кендры. Да. Это имело смысл. Поднёс телефон к уху. Гудок. Второй. Третий. Он смотрел через лобовое стекло на дверь мотеля, но видел другое: как Лиам спит на соседней кровати, запрокинув голову, как свет от фонаря падает ему на скулы, как ресницы подрагивают во сне. Видел в мыслях — и не мог оторваться. Определённо имело смысл. Вчера, когда он звонил в первый раз, трубку взяла не Кендра. Напарник по работе — Джейк Харрис. Мужик лет сорока с чёрным, как перегоревший предохранитель, чувством юмора. Именно Джейк научил его делать вид, что клиент всегда прав. Именно Джейк когда-то сказал: «Рэйкен, если ты будешь так смотреть на жизнь, она выебет тебя без смазки». Тео тогда рассмеялся — впервые за месяц. Харрис нравился ему хотя бы за это. Сейчас в динамике было тихо. Кендра сонно дышала — длинно, ровно, почти засыпая на ходу. Может, она и правда задремала, держа телефон у уха. В динамике что-то щёлкнуло. — Алло, гулящий… Голос Кендры был тихим, сонным, но не удивлённым. Тео знал: она ждала. — Как там Сакраменто без меня? — спросил он. Голос прозвучал ниже, чем обычно. С ленцой. С той самой интонацией, от которой люди почему-то начинали ему доверять. — Стоит, — тихо ответила Кендра. — Даже не рухнул. Представляешь? — Трудно представить. Думал, без моего обаяния он просто рассыплется. — Твоё обаяние, — она хмыкнула, — явно переживёт даже ядерную зиму. Тео улыбнулся краешком губ. Умница. Всегда умела ответить. Он помолчал секунду, глядя, как ветер качает вывеску мотеля, а потом добавил — тише, вкрадчивее: — Скучала? — А ты как думаешь? — Я думаю, — он растянул паузу ровно настолько, чтобы она успела задышать чаще, — что ты сейчас сидишь на кухне, в моей футболке, и делаешь вид, что тебе всё равно. Кендра тихо рассмеялась. — Угадал. Но футболка уже давно моя. — Спорное заявление. — Тогда приезжай и оспорь его лично, — парировала она. В голосе — улыбка. Рэйкен качнул головой. Разговор тёк легко, привычно. Как старое русло реки. Он говорил ей то, что она хотела слышать, а она отвечала тем, что он ожидал. Всё было правильно. Всё было на своих местах. Дверь мотеля снова открылась. Лиам развернулся от Мейсона, вскинул руку в прощальном жесте и зашагал к машине. Солнце наконец выбралось из-за гор, и свет ударил ему в лицо, заставив прищуриться. Ветер растрепал волосы. Тео смотрел. — Мне пора, — сказал он в трубку. — Жду, — ответила та. — Береги себя и… Он сбросил звонок прежде, чем она договорила. Этот разговор тоже имел смысл. Потому что иначе он не сможет оторвать взгляда от губ Лиама. Дверца открылась. Данбар плюхнулся на сиденье, впустив в салон волну холода и запах снега. — Доброе утро! — сказал он, и голос его прозвучал до отвращения бодро. — Представляешь, Стайлз за завтраком пытался доказать Лидии, что блины были резиновыми, а она ему: «Это не резина, это глютен», и он такой: «Я знаю, что такое глютен!» — хотя совершенно точно не знает. Тео ухмыльнулся. — Трагедия века. — И не говори! — Данбар застегнул ремень, пристроил рюкзак в ногах. — В общем, они ещё полчаса спорили, а Малия доела всё, что осталось на столе. Мейсон сказал, что это было красиво и страшно одновременно. — Всегда так. Тео смотрел на него — раскрасневшегося с мороза, с искрами в глазах, с улыбкой, которую тот не мог сдержать, — и чувствовал, как собственные губы сами собой растягиваются в ответ. Легко. Почти беззащитно. Он тут же подавил это, сжал челюсть, сосредоточился на проводах. Сомкнул нужные контакты, мотор зарычал. И додж тронулся за машиной Малии. — Как спалось? — спросил он, не глядя на Лиама. — О, отлично! — Лиам кивнул, потирая ладони. — Ну, почти. Кровать скрипела, но это такая мелочь по сравнению с тем, что мы вообще спали в кровати. После всех этих диванов и спальников — это просто чудо. — Это мотель с плесенью в душе. — Тео намеренно упомянул эту деталь, потому что слышал, как Стайлз и Малия яро обсуждали это, пока он сидел в машине. — Ты был в душе? Тео почти незаметно пожал плечами — так, что Лиам, если бы не смотрел на него, не заметил бы. Тот фыркнул. Потом вдруг замолчал. Рэйкен видел периферийным зрением: тот замер, глядя куда-то в сторону, и пальцы его затеребили край ремня безопасности. Думает. Переваривает. Наверняка сейчас прокручивает в голове свой ночной разговор с Мейсоном и гадает — слушал ли их Тео. Стены в мотеле были тонкими. Слишком тонкими для того, кто хочет слышать. Тео мысленно усмехнулся. Лиам как-то вскользь обронил: «У тебя комплекс Бога, Рэйкен». Тео тогда всего на миг, но задумался. Ему нравилось знать то, чего не знали другие. Решать, кого казнить, а кого миловать. Сейчас перед ним был выбор: дать Лиаму лёгкую мигрень, намекнув, что он всё слышал, или даровать спокойствие. Нет. Спокойствие — это скучно. — А моя ночь была... познавательной, — сказал он, понизив голос. Лиам замер. Буквально окаменел. Даже дышать, кажется, перестал. — В каком смысле?.. — спросил он осторожно. — В смысле информации. — Тео покосился на него. — Непривычно, после тишины Тенебриза. Данбар медленно отвёл взгляд к окну и уставился на проплывающие мимо ёлки с таким видом, будто хотел слиться с сиденьем. Раствориться. Стать частью обивки. Тео выдержал паузу. Две секунды. Три. Четыре. Лиам смотрел в окно. Пальцы мёртвой хваткой вцепились в ремень. Тео вздохнул. Ладно. Пускай едет спокойно. — Кори очень громко взвизгнул, — сказал он будничным тоном. — И Малия орала так, что у меня чуть барабанные перепонки не лопнули. Серьёзно, если у вас там была дуэль, то вы хотя бы предупредили соседей. Лиам моргнул. Медленно выдохнул. Пальцы на ремне разжались. — Это... да. Это Кори взвизгнул. Я случайно выплеснул на него воду. — Случайно, — повторил Тео с сомнением. — Абсолютно случайно. — Так я и поверил. Лиам расслабился. Плечи опустились, и на лицо вернулась дурацкая улыбка, от которой Рэйкен начинал верить в лучший день. Он этого не показывал. Смотрел на дорогу, на габариты машины Малии, мелькавшие впереди, и просто дышал. Дышать с Лиамом — это имело смысл. Дорога уходила вперёд, серая и бесконечная. Ветер завывал за плёнкой. В салоне пахло бензином и старым деревом. Данбар что-то говорил — про завтрак, про Стайлза, про то, как он хочет домой, — и голос его звучал ровно, тепло, как гул печки. Тео не вслушивался в слова. Он слушал тон. Ритм. Дыхание. Солнце поднялось выше. Тео бросил быстрый взгляд на Лиама. Тот смотрел в окно, и лицо его было задумчивым, почти мечтательным — каким-то нездешним, словно он всё ещё был там, в городе, где они валяли дурака в фургончике и сидели у камина. Тео знал это выражение. Он сам носил его внутри. Они оба оставили в Тенебризе что-то важное… Но, кажется, что-то важное они оттуда и вывезли.

***

Бейкон-Хиллз. Парковка у дома МакКоллов. Город встретил их закатом. Солнце садилось за горизонт, растекаясь по небу оранжевым и лиловым — густо, щедро, как будто выплёскивало всё, что копило за эти дни. Тео сидел на капоте, уперев ноги в бампер, и смотрел, как одна за другой гаснут фары подъезжающих машин. Запах воздуха здесь был особенным. Так пахло только в Бейкон-Хиллз. Хвоя. Сырая земля без снега. Немного озона — будто где-то далеко только что прошла гроза. А может, дело было в том, что этот город стал частью его жизни. А может, воздух здесь должен был быть лёгким, потому что всё остальное было слишком сложным. Все смерти. Все драки. Все разговоры на грани. Сам город был сплетён из противоречий, но дышалось в нём странно легко. Из внедорожника Малии с грохотом вывалился Стайлз. Он встал прямо напротив заката, раскинул руки в стороны и заорал: — Я ВЕРНУЛСЯ! Ты слышишь, Бейкон-Хиллз?! Я! Дома! — Мы все тебя слышим, — отозвалась Малия, обходя машину. — И не только мы. — Мне всё равно! — Стайлз развернулся на пятках, лицо его сияло. — Я впервые в жизни так рад оказаться в этом городе. Честно. Я думал, что умру в каком-нибудь сугробе, а вместо этого я здесь! Здесь мой дом! Здесь моя комната! Здесь моя каминная решётка, которая, кстати, безвозвратно потеряна, но я даже из-за этого не буду переживать! — Он переживает, — заметила Лидия, выходя следом с неизменным блокнотом в руке. — Просто в другой форме. — Я счастлив! Это моя форма счастья! Тео смотрел на них и молчал. Смех, шутки, объятия — всё это шло мимо него, как вода мимо камня. Он перевёл взгляд на Скотта. Тот стоял у своей машины, потягиваясь после долгой дороги, и что-то говорил Ардженту, который вышел им навстречу с крыльца дома МакКоллов. Лицо у Скотта было уставшим, но спокойным. Умиротворённым. Тео завидовал ему. Чёрной, но честной завистью. У Скотта была семья. Было доброе сердце. Был Лиам — преданный, яростный, верящий в своего альфу до последнего. И этот Лиам смотрел на Скотта с теплотой, которую никогда не научился бы спрятать. Рэйкен хотел бы, чтобы на него смотрели так. Но знал: заслужить такой взгляд можно было только одним способом — быть хорошим. А он не был. И никогда не станет. Пассажирская дверца доджа хлопнула. Тео не обернулся. Он услышал шаги — сначала по асфальту, потом скрип старого металла, когда Лиам забрался на капот и сел рядом. — Знаешь, — Данбар вытянул ноги, покрутил щиколотками, разминая затёкшие суставы, — я сейчас пойду в дом, лягу на диван, и никто меня оттуда не сдвинет. Вообще никто. Даже если Монро лично придёт. — План на вечер? — Тео хмыкнул. — План на жизнь. С парковки донёсся грохот. Стайлз выгружал свой чемодан, который, кажется, весил больше его самого, и делал это с таким энтузиазмом, что чемодан сорвался с багажника и рухнул прямо в лужу. — Отлично! — заорал Стайлз. — Просто отлично! Теперь у меня мокрые вещи. Ну зачем нам вообще нужна гравитация? Кори уже тащил к дому какой-то тюк, из которого торчало одеяло. Мейсон шёл следом и нёс три подушки разом, балансируя ими, как циркач. — Если ты уронишь хотя бы одну, — предупредил Кори. — Не уроню! Тем временем Арджент, который стоял на крыльце, скрестив руки на груди, громко поинтересовался: — У вас там что, была эвакуация или вы просто решили перевезти весь скарб через два штата? — И то и другое! — отозвался Стайлз, безуспешно отряхивая чемодан. Лиам тихо фыркнул. А потом — тише, так, что только Тео мог расслышать за общим гомоном, — спросил: — Ты вернёшься в Сакраменто? Вот он. Этот вопрос. Тео знал, что он придёт. Знал с той минуты, как они пересекли границу штата. Знал, что Лиам не сможет не спросить, потому что он всегда всё говорит прямо, всегда бьёт в лоб, даже когда боится ответа. И Рэйкен уже давно знал, что на это ответить. Давно свыкся с ответом. И свыкся с тем, что последует позже. — Да, — сказал он так же тихо. — Вернусь. Лиам помолчал. Потом встал с капота. Не ушёл — остановился напротив, заслонив собой закат, и теперь его лицо было в тени, но Рэйкен всё равно видел: брови сведены, челюсть сжата. Упрямый. Всегда упрямый. — Мы изначально ехали в город, чтобы найти решение в борьбе с Монро, — сказал Лиам. — Мы его не нашли. — Это был ваш план, — Тео пожал плечами. — Не мой. Я ехал в Тенебриз, потому что... там меня что-то ждало. Я это нашёл. Всё. — И всё? — голос Лиама дрогнул. — И всё. Данбар смотрел на него. Не злился — пока. Но внутри у него что-то закипало. Тео видел это по тому, как дёрнулся кадык, как пальцы сжались в кулаки и тут же разжались. Он злился правильно. Правильно злился. Но почему-то от этого Тео хотелось только вскрыть себе горло. — Лиам! — голос Скотта разорвал воздух. — Заходи потом в дом. Нам нужно обсудить последние события. — И не только последние! — добавил Стайлз, уже на полпути к крыльцу. — У нас там ещё целый список того, что ты пропустил, пока был в городе мёртвых! — Сейчас! — крикнул Лиам, не оборачиваясь. Скотт замер. Посмотрел на них — сначала на Лиама, потом на Тео. И пошёл к ним. Медленно. Спокойно. Этого в планах у Рэйкена не было. Он невольно напрягся. Мышцы подобрались, дыхание замедлилось — тело само готовилось к чему угодно. Выяснению отношений. Допросу. Драке. Скотт подошёл. Посмотрел на додж. Обвёл взглядом облупившийся капот, плёнку на окне. Потом встретился глазами с Тео. — Ты был с ним, — сказал он. — Всё это время. Лиам в порядке. — Я заметил. Скотт едва улыбнулся. Потом сделал что-то странное: протянул руку. Не для рукопожатия — просто положил ладонь на плечо Тео. Коротко. Тяжело. — Спасибо. Рэйкен моргнул. Скотт убрал руку, бросил приветливый взгляд на Лиама — тёплый, почти братский — и развернулся к дому. Шаги затихли на крыльце. Дверь открылась. Закрылась. Тео выдохнул. Лиам повернулся к нему. И теперь в его взгляде было что-то новое. Не злость. Не обида. Уверенность. — Ты не должен уезжать, — сказал он сбивчиво. — Скотт только что... ты слышал. Ты можешь остаться. Можешь помочь. Можешь... — У меня есть своя жизнь, Лиам. Голос Тео прозвучал тихо. Почти шёпотом. Но Данбар услышал — и осёкся. Рэйкен спрыгнул с капота. Сделал шаг к водительской дверце. Остановился. Лиам всё ещё стоял — поникший, с опущенными плечами, — и смотрел на него так, будто ждал чего-то ещё. Чего-то другого. Вдох. Выдох. Сейчас он должен просто сесть и уехать. Не давать больше Лиаму повода. Не делать шаг вперёд, чтобы затем сделать сотни километров до Сакраменто назад. Вдох. Выдох. Он подошёл к Лиаму. Близко. Неприлично близко. И просто обнял его — крепко, надёжно, без предупреждения и без выбора. Одной рукой за плечи, другой за затылок. Прижал к себе. Почувствовал, как Лиам рвано выдыхает ему куда-то в плечо, как пальцы его цепляются за край куртки — на секунду, на одну короткую секунду, — а потом отпускают. Тео отстранился. Снова это сделал. Снова сделал что-то, что заставило Лиама замолчать. Снова переступил черту. Он сел за руль. Сомкнул провода. Мотор ожил. Задняя скорость. Газ. Додж покатился к дороге, и Тео не смотрел в зеркало заднего вида. Не смотрел на Лиама. Не смотрел. Потому что даже это имело смысл.

***

Сакраменто. Квартира Кендры. Ночь. Поворот ключа. Дверь открылась с мягким щелчком — Тео услышал, как замок провернулся в гнезде, как доводчик бесшумно потянул створку за ним. Трёхкомнатная квартира на двадцатом этаже в Сакраменто встретила его так, как встречает настоящего хозяина, который просто задержался в отпуске. Тот же запах — смесь дорогого кондиционера для белья, и чего-то цветочного, что она распыляла по углам каждое утро. Тот же полумрак — только торшер в углу гостиной, с абажуром из рисовой бумаги, отбрасывал тёплый, янтарный свет на стены. Тот же аромат кокоса от её пальто, висевшего на вешалке. Тот же гул города за панорамными окнами. Тео переступил порог. Ноги чуть затекли от долгой дороги — он не чувствовал этого, пока сидел за рулём, но сейчас, когда остановился, мышцы под коленями неприятно ныли. Бросил сумку на пол. Та упала с глухим стуком. Из спальни, ступая босыми ногами по паркету, вышла Кендра. Светлые кудри были уложены — как всегда, волосок к волоску, даже в этот поздний час, даже когда она должна была спать. На теле — сорочка кровавого цвета, шёлковая, до колена, с тонкими бретельками, которые держались на плечах, кажется, исключительно силой привычки. Привычно. Так, как и должно быть. Тео медленно осмотрел её с ног до головы. От босых ступней с аккуратным педикюром, до ямочки между ключицами, где под тонкой кожей пульсировала тень. — Выглядишь так, как и должна выглядеть при мне, — сказал он тихо. Кендра улыбнулась. Лукаво. Игриво. Так, как улыбалась всегда, когда он возвращался — краешком губ, с лёгким наклоном головы, от которого кудри падали на плечо. Подошла ближе — бесшумно, неторопливо, ступая так, будто паркет был её сценой, — и её пальцы легли на молнию куртки. Расстегнула. Медленно. Не отрывая взгляда. Знала: ему не нравится, когда его избегают глазами. Куртка упала на пол. За ней — футболка. Тео сорвался. Он не стал ждать ни секунды. Рванул её на себя — одной рукой за талию, другой за плечо, — впился пальцами в её бёдра, вжал в стену коридора. Картина, висевшая там, с глухим стуком рухнула на пол, рама треснула, стекло разлетелось мелкими осколками. Кендра всхлипнула — от неожиданности, от боли, — и вцепилась ногтями в его плечи, оставляя алые полосы на коже. Рэйкен не чувствовал. Ничего, кроме глухой, животной потребности заполнить пустоту. Он целовал её грубо, кусал губы до крови — солёный, металлический привкус расползся по языку, — и она отвечала тем же, не слабее, не тише. Её зубы впивались в его нижнюю губу, ногти впивались в спину, и каждый укус, каждая царапина были вызовом, на который он отвечал с той же яростью. Пальцы сжали её запястья, заломили за голову, прижали к обоям — она выгнулась, задышала чаще, и он вжался в неё всем телом, чувствуя, как бьётся её сердце — где-то у ключицы, под тонкой кожей, слишком часто, слишком громко. — Скучал? — прошептала она ему в губы. Вместо ответа он подхватил её под бёдра, рывком рванул вверх, и она обхватила его ногами, прижимаясь всё теснее. Бёдра сжались вокруг его талии. Они переместились в спальню — он нёс её, не выпуская, и каждый шаг отдавался глухим звуком по паркету. Бросил на кровать — пружины матраса жалобно скрипнули под тяжестью двух тел, одеяло сбилось, подушка упала на пол. Сорочка треснула. Шёлк разошёлся с тихим, почти жалобным звуком, обнажая грудь — бледную, с родинкой у самого соска, которую он раньше не замечал, или забыл. Тео навис сверху, и Кендра смотрела на него — с вызовом, с желанием, с той влажной темнотой в глазах, которая когда-то заставляла его оставаться. Сейчас она не значила ничего. Он вошёл — почти жестоко. Она вскрикнула. Пальцы вцепились в простыни, сжимая их в кулаки. Каждое движение было пропитано яростью, не имевшей к ней никакого отношения. Толчок. Ещё один. Глубже. Она выгибалась под ним, впивалась ногтями в его спину, шептала что-то на ухо, слова, которые он не слышал. Перед глазами Рэйкена стояло другое. Он видел её шею — открытую, доступную, с бьющимся под тонкой кожей пульсом. Видел, как она запрокидывает голову, как её губы приоткрываются в беззвучном стоне. Но хотел видеть другую. Ту, которую он мог бы кусать снова и снова, зная, что через минуту эти синяки исчезнут. Он прорычал — низко, глухо, откуда-то из груди, — и в этом рыке было всё: и ярость, и бессилие, и тоска по тому, чего он никогда не позволит себе взять. Он резко перевернул Кендру на живот. Потянул её за бёдра к себе, приподнимая, вбиваясь в неё снова — глубже, жёстче, почти без ритма. Схватил за волосы, намотал пряди на кулак, дёрнул назад. Она выгнулась, застонала — громко, с надрывом, так, что эхо разнеслось по спальне. Он прикрыл глаза. И увидел. Лиама у камина. Румянец на щеках. Глаза красные от слёз, которые он сдерживал, кусая губу до крови. Только это были не те слёзы, которые Рэйкен хотел бы видеть. Он хотел иначе. Хотел, чтобы глаза Лиама были влажными от наслаждения. Хотел сломать его в постели — до хрипа, до мольбы, до потери контроля, — а затем починить нежностью, которой у него не было, которую он никогда не умел давать. Недостижимо. Это злило. До спазма в горле, до того, что зубы скрипнули, а пальцы сжали её бёдра так, что на коже остались белые следы. Он слышал стоны Кендры — громкие, откровенные. Но хотел слышать другие. Те, что Лиам издавал бы, закусив губу, пытаясь молчать, но не справляясь. Те, которые были бы только его. Он вжал Кендру лицом в подушку — грубо, глуша её стоны, делая их тише, безличее, чтобы не слышать этого чужого голоса, который не имел никакого права звучать здесь. Закрыл глаза, сжал челюсть. И выключился из реальности ровно настолько, чтобы не слышать ничего, кроме собственной пульсации в висках, кроме собственного дыхания, кроме собственной боли. Кончил молча. Стиснув зубы так, что в ушах зазвенело. И чувствуя, как дрожит её тело — мелко, нервно, от напряжения и неудовлетворённости. Его. Не её. Потому что она была просто теплом, которое он использовал, чтобы не замёрзнуть. А Лиам остался там — под веками, за рёбрами, в каждом сбитом вдохе. Он замер. Пульс постепенно замедлялся, дыхание выравнивалось. Он чувствовал, как под ним дрожит Кендра — уже не от страсти, от холода, от пустоты, которую он оставил после себя. Чувствовал, как его пальцы разжимаются на её бёдрах, оставляя красные следы, которые будут болеть завтра. Он откинулся на кровать. Тяжело дышал — грудью, ртом, каждой клеткой, которая ещё не успела сдаться. Смотрел в потолок — на лепнину, на тень от люстры, которая качалась от сквозняка. Было паршиво. Паршиво, как никогда. Не потому что он сделал что-то плохое Кендре — она получила ровно то, чего хотела, она всегда получала то, чего хотела, и никогда не жаловалась. А потому что он сделал что-то ужасное с собой. Снова. Опять. — Ты изголодался, — прошептала Кендра. — Это чувствовалось. Мне льстит. Она протянула руку, чтобы коснуться его плеча — пальцы уже скользили по его коже, — но Тео перехватил её запястье. — Не надо, — сказал он тихо. Кендра замерла. Посмотрела на него — в упор, изучающе, как она умела только в такие моменты. В её глазах мелькнуло что-то — не обида, скорее понимание. Она убрала руку, откинулась на подушку. Рэйкен поднялся с кровати. Не глядя на неё, натянул штаны. Провёл рукой по лицу. Подошёл к балконной двери, открыл её. Холодный ночной воздух ударил в лицо, обжёг лёгкие, разогнал остатки тепла. Сакраменто лежало перед ним, как россыпь драгоценных камней, — огни, трассы, далёкие небоскрёбы. Живой город. Шумный. Настоящий. А перед глазами стоял совсем другой город. Застывший. Мёртвый. И в нём — грёбаный фургончик. Опёрся руками о перила. И понял: он никогда не сможет заполнить эту пустоту чужим теплом. Потому что пустота была не в груди. Пустота была в нём самом. И заполнить её мог только один человек.

Кендра вышла следом. Не слышно — на цыпочках, как умела только она. Встала рядом, оперлась локтями о перила. Помолчала. Потом взяла с полки пачку сигарет, щёлкнула зажигалкой. Огонёк на секунду высветил её лицо: спокойное, понимающее, без осуждения. Она затянулась. Выдохнула дым в ночное небо. Всё так же не глядя на него. — Я не знаю, кого ты представлял там, в постели, — прошептала она. — Но я завидую ей. Тео повернул голову. Посмотрел на неё. Кендра смотрела на огни. Лицо было спокойным. Не обиженным. Не злым. Просто спокойным. Понимающим. И почему-то именно это — это чёртово понимание без осуждения — заставило его решить, что ей можно сказать. Он отвернулся. Посмотрел на свои руки, лежащие на перилах. Руки, которые не дрожали, когда он отнимал жизнь. Руки, которые дрожали в тоннелях, когда он касался лица Лиама. Грубые пальцы механика, испачканные машинным маслом и чужой кровью. — Этот кто-то, — сказал Тео, глядя прямо перед собой, — заслуживает только нежности. Рука Кендры с сигаретой замерла на полпути ко рту. Потом она затянулась — глубоко, резко, будто хотела закашляться, но сдержалась. — А тот, о ком мы говорим, хоть знает, что заслуживает только ласки? По тебе тоже можно сказать так же. — Он — другое дело. Сигарета в пальцах Кендры снова замерла. Зависла в воздухе, тонкая, с пеплом на кончике. — Не такое уж и другое. Рэйкен посмотрел на неё. Кендра улыбнулась. Грустно. Мудро. Слишком мудро для женщины, которая только что разделила с ним постель. — Знаешь, Тео, — она задумалась, — святые не влюбляются в таких, как ты. Несколько секунд он смотрел на вершину вышки, отмеченную красным светом, а затем усмехнулся — невесело и коротко. — Значит, не святой. Что хуже. — Или лучше. Тео хмыкнул. Не согласился. Но и не возразил. Уже хотел зайти обратно в дом — уйти от этого разговора, уйти от этих глаз, которые видели его насквозь, — как Кендра тихо сказала: — Ты уехал, потому что испугался, что не сможешь дать ему ласку. Но тот, кто не способен на ласку, не стал бы уезжать. Тео замер. Весь. От позвонков до кончиков пальцев. Словно кто-то нажал «паузу» внутри него. Потом он хмыкнул. Коротко. Сухо. И двинулся в квартиру. Босиком по холодному паркету. Мимо спальни, на кухню. Там не горел свет — только уличные фонари отбрасывали длинные тени на стены. Подошёл к бару. Тёмное дерево, стеклянные дверцы, за которыми стояли бутылки. Рука потянулась к личному коньяку. Достал бокал. Поставил на столешницу. Посмотрел на него. Пустой. Хрустальный. Дорогой. Вспомнил, как Лиам сидел напротив, сжимая стакан обеими руками, как его пальцы дрожали, как он пытался не смотреть в глаза. Тео отставил бокал. Взял бутылку. Открутил пробку. И отпил прямо с горла. «Ты не имеешь права решать за меня, что я потяну, а что нет.» Коньяк пошёл по пищеводу, растёкся теплом в груди, но не согрел. Ничего не согревало. «Проклинаю тебя, Рэйкен! Проклинаю!» Он сел на диван в темноте. Бутылка зажата между коленями. В одной руке — телефон, в другой — тишина. Смотрел на экран. На пропущенные от Кендры. «Я думал, ты в беду попал». И всё это — дрожь в тоннелях, поцелуй у стены, улыбка у фургончика, компас в кармане, слова у Сердца — всё это имело смысл. «Тебе следовало остаться в аду.» Тео отпил ещё. Смотрел в темноту. И ничего не делал. Просто сидел и ждал — не рассвета, не звонка, не чуда. Ждал, когда внутри наконец станет так же пусто, как снаружи. «С днём рождения.» Но не становилось. И это тоже имело смысл.