Во власти Аляски

Сакраменто. Автосервис «Митчел Моторс». Тео лежал под машиной. Старый «Шевроле Импала» — красно-коричневая, с местами облупившимся лаком и запахом бензина, который не выветривался даже после третьей промывки карбюратора. Лежал на специальной тележке — низкой, на колёсах, с продавленным поролоном, — и одной рукой шарил по масляному поддону, пытаясь нащупать трещину. Течь была несильной, но въедливой. Капля за каплей — и вот уже на полу асфальтовая крошка пропитана маслом насквозь. Он старался не вдыхать слишком глубоко. Воздух под машиной был спёртым, горьким, с привкусом старого железа и выхлопа. Иногда, когда в мастерской включали вентиляцию, сквозняк выдувал из-под днища облачка пыли — становилось легче. Только вот вентиляцию включали раз в три дня. Экономили. Машина висела достаточно высоко — подъёмник надёжно удерживал две тонны металла на четырёх лапах. Но иногда, когда Тео замирал и слушал, как гулко бьётся сердце в тишине, его посещала мысль: а если бы тросы оборвались? Если бы старый гидравлический подъёмник, который Кендрин отец купил с рук ещё в девяностых, вдруг не выдержал? Не совсем героическая смерть. Скорее нелепая. Не в бою с охотниками, не в снегах Аляски — а здесь, под днищем чужой машины. Тео представил, как Стайлз, узнав, скривился бы и сказал: «Ну, это очень в твоём стиле — умереть от собственного цинизма, даже не заметив». Кендра, наверное, поплакала бы — недолго, для приличия. Джейк помолчал бы, выпил, а потом отпустил какую-нибудь чёрную шутку про то, что «Рэйкен даже умер так, чтобы не отсвечивать». А Лиам… Лиам, наверное, достал бы его из того света, чтобы убить снова. Тео шипел. Гайка на выпускном коллекторе прикипела намертво. Он уже второй раз срывал грани. — Да твою ж мать, — прошипел он, отбрасывая бесполезный ключ в сторону. — Ты там живой, Рэйкен? — голос Джейка Харриса прорвался сквозь гул мастерской — низкий, с хрипотцой, с той интонацией, от которой даже самые дурацкие шутки звучали уместно. Тео не ответил. Он потянулся за другим ключом — торцевым, с длинным воротком, — и снова влез в недра двигателя. — Я тебя не слышу, — Джейк хмыкнул. — Это плохо. Ты обычно молчишь, когда либо занят, либо задумал какую-то гадость. — Занят, — бросил Тео из-под машины. — Ну, хоть не помер. И то хлеб. Тео выжал вороток. Гайка не поддалась. Он выдохнул, расслабил руки, подышал. Потом снова — резче, с рывком. Металл хрустнул — и гайка сдвинулась на четверть оборота. — Мать честная, — донеслось снаружи. Джейк, видимо, присел на что-то. — Вот те на. А ты там колдуешь или реально чинишь? — А есть разница? — Для клиента — нет. Для меня — да. Если ты колдуешь, я хочу поглядеть. Тео усмехнулся одними уголками губ, не прекращая работы. — Я колдую только по пятницам. — Чудеса, — протянул Джейк. — Рэйкен шутит. Рэйкен, мать его, шутит. Я думал, ты там, на Аляске, язык себе отморозил. Тео замолчал. Сосредоточился на гайке. Она пошла легче — видимо, ржавчина наконец сдалась под напором воротка и масла. — Слушай, — Джейк заговорил снова. — Ты не поверишь. Тот парень, который тебя подменял, — как его там? — он вчера поставил тормозные колодки задом наперёд. Клиент уехал, а через час вернулся на эвакуаторе. Колесо заблокировалось на скорости. — «Задом наперёд» — это как? — А вот так. Металлом к диску. Он, видимо, решил, что у нас тут гоночная команда и трение наоборот — это фишка. Тео хмыкнул. На этот раз громче — так, что Джейк услышал. — Вот-вот, смейся. А мне потом объясняй, почему мы теряем клиентов. Вчера звонил этот, из «Авто-Дока» через два квартала. Говорит, слышал, у нас кадровый кризис. Предлагал перекупить оборудование. За копейки. Я ему сказал, что наш лучший механик уехал на Аляску греться. — Греться? — Тео переспросил, даже не пытаясь скрыть сарказм. — Ну, я не мог же сказать, что ты там спасал город от призраков, — Джейк хмыкнул. — Так же ты объяснил своё отсутствие? Меня бы в психушку отправили. Так что — греться. Тео отложил вороток. Ногой оттолкнулся от пола, и тележка выкатилась из-под машины ровно на половину — так, что он оказался на свету, с головой, повёрнутой к Джейку. Тот сидел на перевёрнутой бочке из-под масла в углу мастерской. На нём была старая рабочая роба — вся в потёках смазки, с выцветшим логотипом на груди, — и бейсболка, надвинутая на лоб. В зубах — сигарета. Дым тянулся вверх, к закопчённому потолку, и растворялся в тусклом свете ламп. — Курить здесь нельзя, — лениво заметил Тео, окидывая его взглядом. — Я почти на улице, — Джейк указал большим пальцем куда-то за спину. — А бочка — моё личное имущество. Так что не придерёшься. И вообще, если ты такой правильный, то почему у тебя в кармане зажигалка? Для свечек? — Он выпустил дым через ноздри, ухмыляясь одними уголками рта. Тео усмехнулся. С трудом, но усмехнулся. Подцепил с пола тряпку, вытер руки. Масло въелось в кожу, оставляя чёрные разводы на ладонях. — Так чего ты там делал? — спросил Джейк, делая вид, что рассматривает потолок. — На Аляске. Реально. Не выдумывай только. — Работал, — коротко ответил Тео. — Работал? — Джейк выпустил дым через нос. — На Аляске? Кем? Шахтёром? — В этот раз — могильщиком. Город мёртвых сам себя не похоронит. — Не темни, Рэйкен. Тео не ответил. Он поджал ногой тележку обратно под машину, исчез в тени днища и снова принялся за гайки. Щелчок ключа, скрежет металла — и тишина. Джейк молчал. Тео почти поверил, что тот ушёл. Но через минуту голос раздался снова — на этот раз ближе, потому что старик спрыгнул с бочки и присел на корточки рядом с открытым капотом. — Слушай, — сказал он, уже без улыбки. — Я, конечно, не лезу, но… ты какой-то не такой. Вернулся — и не такой. Как будто частично там остался. Тео замер. Гайка в ключе перестала вращаться. — Просто устал, — тихо сказал он. — Рэйкен. — Джейк понизил голос. — Я старый. Меня не проведёшь. Если ты там кого-то потерял — так скажи. Помолчу. Если хочешь — налью. Но ты хотя бы не делай вид, что всё в порядке. Тео лежал под машиной и смотрел на масляный поддон, на капли, которые медленно собирались на ржавом ребре и падали вниз, на бетон. — Попалась, — тихо сказал он себе. Выкатился из-под машины — на этот раз полностью, поднялся на ноги, отряхнул робу. Джейк сидел на корточках и смотрел на него снизу вверх. — Дай мне трещотку с головкой на двенадцать, — сказал Тео, протягивая руку. — Побыстрее. — Не вороти носом, — тот не двигался. — Дай инструмент, Джейк. — Скажи сначала, что там было. Рэйкен опустил руку. Посмотрел на Джейка — прямо, впервые за этот разговор. Старик не отвёл взгляд. — Ничего особенного, — сказал Тео. — Город-призрак, артефакт, охотник, которого нельзя убить. Обычные будни. Джейк усмехнулся. Не насмешливо — скорее, принимая правила игры. — Ну, раз обычные, тогда ладно. — Он выпрямился, потянулся к верстаку и взял трещотку с головкой. Протянул Тео. — Держи. И, Рэйкен? — Мм? — Тот парень, который тебя подменял, — он вообще не умеет нихрена. Так что, если ты решишь опять уехать, сначала научи его. Тео взял инструмент. Кивнул. — Научу. Он снова лёг на тележку, закатился под машину. Гайка на выпускном коллекторе наконец поддалась — Тео выкрутил её пальцами, бросил в железную миску. — Джейк, — сказал он, не выезжая. — Чего? Тео замер. Не знал, нужно ли это говорить. Не знал, правильно ли скажет. Но, выдохнув, просто бросил: — Спасибо. Тишина. Потом — скрип ботинок по бетону, щелчок зажигалки, выдох. — Бывает, — ответил Джейк. — Бывает, Рэйкен.

***

Сакраменто. Квартира Кендры. 21:00. Тео вышел из душа на кухню, вытирая волосы полотенцем. Пар клубился за спиной, вытекая из ванной вместе с запахом геля для душа — древесного, терпкого, того, который Кендра купила ему на второй неделе их совместной жизни и с тех пор заказывала оптом. Он бросил полотенце на спинку дивана — мокрое, тяжёлое, оно сползло на сиденье, оставляя влажный след. Кендра сидела на столешнице. Босиком, в его старой футболке и с баллончиком взбитых сливок в руке. На столе стояла тарелка. Тео подошёл ближе. Прищурился. — Это что? — спросил он, разглядывая густую, тёмно-зелёную массу. — Вишисуаз с копчёным лососем и зелёным яблоком. Как ты и просил, — ответила Кендра с лёгкой гордостью. — Рецепт нашла у одного блогера. Тео усмехнулся одними уголками губ. Не ей — себе. Он вспомнил, как узнал правду. Первая неделя их совместной жизни. Он вернулся с работы пораньше — хотел взять забытый ключ — и застал курьера из ресторана в двух кварталах. Тео тогда молча ушёл. А потом просто принял игру. Не потому что хотел её уличить. А потому что ему нравилась эта маленькая ложь. Она делала их быт почти уютным — как будто кто-то заботится, как будто есть дом, а не просто квартира. Он подсел к столу, подвинул тарелку ближе, взял ложку. Бросил взгляд на Кендру. Та поднесла баллончик ко рту, нажала — шарик сливок повис на губе. Она слизнула его кончиком языка, не глядя на Тео. Смотрела куда-то в стену. За его спину. В окно, где ночной город уже вовсю жил своей жизнью. — Знаешь, — сказал Рэйкен, крутя ложку в пальцах, — завтра было бы неплохо поужинать беф бургиньоном. С трюфельной пенкой и картофельными крокетами. И чтобы соус был такой, что ложка стоит. Кендра замерла. Шарик сливок так и застыл у губ — белый, воздушный, на грани падения. Она моргнула. Раз. Другой. Потом убрала баллончик, вытерла губы тыльной стороной ладони. — Без проблем, — сказала она вкрадчиво. Тео хмыкнул и принялся за суп. Первая ложка была холодной, чуть солоноватой, с привкусом копчения и яблочной кислинкой на послевкусии. Неожиданно вкусно. Он съел вторую, третью. Кендра молчала, только иногда постукивала ногтями по баллончику. — Что на работе? — спросила она наконец. — Джейк курил на бочке. Ругнул того парня, который меня подменял. Сказал, что тот поставил колодки задом наперёд. — Классика. Пауза. Тео поднял глаза. Кендра сидела на столешнице, поджав босые ноги, и всё ещё смотрела в окно — слишком пристально, слишком неподвижно. Это напрягало. Обычно она болтала без умолку, жестикулировала, перебивала. А сейчас — тишина. — У тебя сливки на подбородке. Кендра моргнула, провела ладонью — и правда, белое пятно размазалось по щеке. Она фыркнула, спрыгнула со столешницы, подошла к стойке. Открыла ящик, зашуршала бумагами. Тео уже не смотрел на неё. Смотрел в тарелку, в остатки ужина, и думал о том, что сегодня сказал Джейк. «Ты какой-то не такой. Вернулся — и не такой. Как будто частично там остался». Джейк был прав. Он не мог заснуть без мыслей о прежних днях. Не мог смотреть на ночной город, не вспоминая огни застывшего. И — телефон. Он почти не смотрел в него. Будто боялся там что-то увидеть. Или — не увидеть. И самому сделать первый шаг. Кендра вернулась к столу. Остановилась напротив. Положила перед ним лист бумаги — плотный, глянцевый, с гербом в левом верхнем углу. Аккуратно пододвинула к его тарелке. Тео замер. Ложка застыла в воздухе. — Это что? — спросил он, поднимая лист к свету. — Что, уже составили список моих ценных вещей для раздела имущества? Боюсь, кроме старой гаечной головки на четырнадцать и комплекта летних шин, у меня ничего нет… Он вчитался. Свидетельство о заключении брака. Пустые строки. Только графы для имён, дат, подписей. Неподписанное. Незаполненное. Просто форма. Тео сморгнул. Попытался развидеть буквы — не получилось. Он приподнял бровь, бросил взгляд на Кендру. Та стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на него с интересом. — Надо же, — сказал Тео, откладывая лист. — А я думал, что меня уже ничем не удивить. Сначала Джейк с бочкой, теперь ты с брачным договором. У Лиама появилась конкуренция. — У кого? — Кендра нахмурилась. — Неважно. — Тео откинулся на спинку дивана, сложил руки на груди. — Ты это серьёзно? Или у нас сегодня вечер странных розыгрышей? Кендра выдохнула — шумно. Снова запрыгнула на столешницу, поджала ноги, обхватила колени руками. — У меня есть для тебя предложение, — сказала она. — От которого ты не откажешься. — Звучит угрожающе. — Мои родители хотят внуков. Тео издал звук. Не то хмыкнул, не то поперхнулся воздухом. Кендра не улыбалась. Вообще. — Ты серьёзно? — спросил он. — Абсолютно. Он медленно кивнул. — Знаешь, это не очень похоже на предложение, от которого я не откажусь. Он тут же задумался. Быть отцом. Он бы провалил эту миссию, ещё не начав. Ребёнок, который смотрит на него снизу вверх и ждёт… чего? Тепла? Защиты? Лжи? Тео не умел быть тем, кем нужно. Он умел только выживать. Он снова хмыкнул, потому что представил, как учил бы своего ребенка завязывать силки, выслеживать добычу, мастерски увиливать от ответов и… …вырастил бы ещё одного сломанного человека. Кендра поправила волосы — убрала прядь за ухо, провела пальцами по шее. Взгляд стал серьёзнее. — Родители хотят отстранить меня от бизнеса, — сказала она. — Расширяются. Им нужны наследники. Иначе — они сказали прямо — я останусь ни с чем. Квартиру заберут. Машину. Долю. Тео молчал. Она продолжила: — Их можно уговорить на брак. Фиктивный. Тебе нужно будет только иногда появляться в их доме. На Рождество. На дни рождения. Улыбаться, кивать, делать вид, что ты — тот самый. А взамен — двадцать процентов от прибыли. Доля в бизнесе. Квартира остаётся нам. Я буду платить за всё. Тео смотрел на неё. И думал о том, что это — одна из самых странных ситуаций в его жизни. Всё это: брачный договор, фиктивная семья, проценты — казалось каким-то дешёвым сериалом, который он случайно включил минуту назад и теперь не мог выключить. А потом он вспомнил другую странность. Свою. Вышка над Тенебризом. Холодный металл платформы. И голос Лиама: «С днём рождения». Тео усмехнулся. Протёр ладонью лицо — устало, тяжело. — И сколько раз ты это предлагала? — спросил он ехидно. — Другим мужикам тоже звонила? Или я первый в очереди на отбраковку? Кендра усмехнулась — криво, без радости. — Ты единственный, кто не сбежал после первой ночи. — Лестно. Он снова посмотрел на лист. Затем подвинул бумагу обратно к Кендре. — Я пас. Та спрыгнула со столешницы. Ноги стукнули по паркету. Замерла, потом медленно выпрямилась. Взгляд её стал холодным — не тем, привычным игривым, а каким-то новым, почти чужим. — Ты хоть понимаешь, что это хороший вариант? — сказала она. Голос едва заметно дрожал. — Для тебя. Ты — перекати-поле. У тебя нет ничего. Ни дома, ни семьи, ни планов. А здесь — крыша над головой, деньги, стабильность. Ты мог бы копить. Уехать потом в свой маленький городок. Да. Он уже просчитал это. Вот только ему уже по горло все эти лживые сценарии. Тео сжал челюсти. Плавно поднялся. Кендра замерла, вскинула подбородок. Но он не пошёл на неё. Прошёл мимо, к раковине. Налил в стакан воды. Отпил. Поставил на стойку. Облокотился о край. Кендра издала звук — не то вздох, не то всхлип. Злобный, сдавленный. — Знаешь что? — сказала она, и голос её сорвался. — Ты больше не встретишь такого шанса. Никогда. Потому что тебе всё равно ничего не нужно. Ты не создан для нормального брака. Для нормальной жизни. Ты просто… просто… — Не перегибай палку, — тихо сказал он. Кендра сжала губы. Потом выдохнула — и спросила, почти шёпотом: — Это из-за того, кого ты бросил? Рэйкен замер. Слово вошло под рёбра. «Бросил». Он не бросал. Он спасал. Спасал тем, что находился здесь, за сотни миль от него, от них, от всего, что могло бы рухнуть, если бы он остался. Спасал ценой бессонных ночей и грёбаного душа, в котором снять напряжение помогала только собственная рука и воспоминания, от которых хотелось снести всё к чертям. Для Тео это было пощёчиной. Он сделал шаг к Кендре. Остановился. Наклонил голову — медленно, почти хищно. И тихо проговорил: — Я никого не бросал. Кендра молчала секунду. Потом схватила лист со стола — дрожащей рукой, так, что бумага зашелестела. Протянула вперёд. — Тогда подпиши, — сказала она. — Просто подпиши. И забудь об этом. Навсегда. Тео взял лист. Медленно. Не отрывая от неё взгляда — от этих глаз, в которых плескалась смесь страха и надежды, от приоткрытых губ. Посмотрел на пустые строки. Белое поле. Чёрные чернила. И ни одного имени, которое он был готов вписать. И порвал. Одним движением. Пополам. Потом ещё раз пополам. Клочки упали на пол, кружась в тусклом свете, как крупные хлопья снега, которые никогда не долетят до земли. Кендра смотрела на это с открытым ртом. Её пальцы, всё ещё сжимавшие воздух там, где только что был лист, медленно опустились. — Тебе не нужен такой муж, — сказал он. Она моргнула. Потом подхватила стакан из которого пил Тео. И выплеснула воду ему в лицо. Вода была холодной. Она потекла по щекам, по подбородку, за воротник футболки, оставляя мокрые дорожки на коже. Рэйкен не шелохнулся. Даже не перевёл дыхание. Только моргнул, стряхивая капли с ресниц, и продолжал смотреть на неё — спокойно, почти отстранённо. — Мои родители — сволочи, — сказала Кендра, и голос её дрогнул. — А ты — сволочь. Ещё большая. Потому что все вокруг думают, что я ничего не чувствую. Что мне всё равно. Что я — холодная, расчётливая сука. Она замолчала. Сглотнула, сжимая кулаки. — И никто меня не понимает! Никогда! Ни родители, ни ты! Все слепцы! Она развернулась, сделала шаг, на секунду остановилась — будто хотела сказать что-то ещё, но передумала, — схватила пальто с вешалки и вышла на балкон. Стеклянная дверь захлопнулась за ней с приглушённым, почти мягким стуком. Тео стоял посреди кухни. Не вытирался. Не двигался. Только смотрел на её силуэт за стеклом — на то, как плечи вздрагивают, как она обхватывает себя руками, как пар от её дыхания оседает на холодном стекле. Её последние слова отозвались где-то внутри. Глубоко. Там, где он не был уже так давно, что почти забыл, что это место вообще существует. «Все слепцы». Голос Кендры наложился на другой — детский, обиженный, забытый. Голос, который когда-то сказал то же самое. Он провалился.

***

Бейкон-Хиллз. Детская площадка за школой. Раннее утро. Весна только начинала расцветать. Трава пробивалась сквозь прошлогоднюю, мёрзлую землю робкими, бледно-зелёными стрелками. Кое-где ещё лежали островки грязного снега — у забора, под горкой, в тени старых качелей. Но воздух уже пах иначе: сыростью, талой водой, чем-то обещающим. Маленький Тео сидел в кустах сирени. Ему было семь лет — или почти семь, он точно не знал. Никогда не знал. Сидел на корточках, обхватив колени руками, и срывал по одной травинке. Каждую новую он вертел в пальцах, разглядывал на свету, а потом бросал в маленькую кучку слева. Травинки были разными: жёсткими, с прожилками, и мягкими, почти нитками. Тео нравилось их трогать. Это отвлекало. Спереди была площадка. Песочница с серым, слежавшимся песком. Горка — старая, металлическая, с ржавыми краями. И качели. Две пары — одни низкие, для малышей, другие высокие, с длинными цепями. На высоких качалась Тара. Она сидела, откинувшись назад, запрокинув голову. Волосы — тёмные, длинные — развевались в такт движению. Глаза закрыты. В ушах — маленькие белые наушники, из которых доносилось шипение музыки. Солнце только-только поднялось из-за крыш, и лучи его падали прямо на её лицо, высвечивая губы, острые скулы, длинные ресницы. Она была красивой. Тео знал это. Соседи так говорили. Продавщицы в магазинах улыбались Таре. Но сама она редко улыбалась в ответ. И никогда — Тео. Он смотрел на качели. Они скрипели — мерно, убаюкивающе. Каждый раз, когда Тара подавалась назад, цепи натягивались и звенели тонким металлическим звуком. Тео завидовал. Острой завистью, которую не знал как назвать. Он тоже хотел покачаться. Почти мечтал об этом. Представлял, как ветер треплет его волосы, как в животе щекочет от взлёта, как он закрывает глаза — и мир вокруг исчезает. Но ни сестра, ни родители не разрешали ему этого. «Ты упадёшь», — говорила мать, даже не глядя в его сторону. «Сломаешь что-нибудь опять», — добавлял отец. «Тео, сиди смирно», — отрезала Тара, когда он всякий раз пытался подойти ближе. Ему на этой площадке можно было только сидеть в кустах и рассматривать муравьёв. Что он и делал. Тео отложил травинки. Потянулся к земле, нашёл палочку — сухую, ломкую, с зазубринами. И начал водить ею по земле, проделывая для маленьких муравьёв дорожку. Чёрные точки сновали туда-сюда, тащили крошки, песчинки, обрывки чего-то. Тео водил палочкой кругами — заставлял муравьёв петлять, возвращаться, снова идти в обход. Закусил губу от усердия. Один муравей отбился от остальных. Заметался по краю лужицы — неглубокой, талой, оставшейся после вчерашнего дождя. Тео сорвал листочек — с того самого куста, под которым сидел, — аккуратно подцепил муравья и поднял на уровень глаз. Тот забегал быстрее, усики задёргались, крошечные лапки перебирали воздух. — Хочешь кораблик? — прошептал Тео. Он взял маленькую бутылку воды, что лежала рядом с ним, и вылил остатки на землю. Лужа стала шире. Тео положил листок в воду. Тот поплыл. Теперь у муравья был собственный корабль. Тео хотел окликнуть Тару — показать ей это чудо, этот крошечный плот, который он создал сам. Он уже открыл рот, но поднял голову — и увидел, что качели пусты. Они ещё раскачивались по инерции — медленно, тяжело, как маятник. Тео встал. Огляделся. Тара стояла в нескольких метрах от площадки, у старого клёна, отвернувшись от него. Одна рука прижата к уху — в ней телефон. Другая — сжата в кулак. Она говорила. Нервно. Прерывисто. Злилась. Тео догадывался, на кого. На родителей. Наверняка они с Тарой пойдут потом в тот магазин, где злая тётка с седыми кудрями продаёт им алкоголь без вопросов. Записывает в долг. Или не записывает — просто берёт деньги и молчит. Тео ненавидел этот магазин. Ненавидел запах табака и дешёвого вина. Ненавидел, как продавщица смотрит на него — сквозь, как на пустое место. Он перевёл взгляд на качели. Солнце только что освободило их от тени клёна — они стали яркими, золотистыми, почти живыми. Он закусил губу. Сердце заколотилось где-то в горле — гулко, страшно, радостно. И он побежал. Бежал к качелям, не оглядываясь, не думая. Только вперёд. Только схватить то, что никогда ему не принадлежало. Только так он мог себе позволить это. Качели висели высоко — для него, семилетнего, почти на уровне груди. Он подпрыгнул — раз, другой, — зацепился животом за край, перевалился, сел. Замер. Дышал часто, шумно. Он вспомнил движения Тары. Она отталкивалась ногами, потом поджимала их, потом снова отталкивалась. Тео попробовал. Дёрнул ногами — туда-сюда. Качели качнулись, но не взлетели — просто задергались из стороны в сторону. Тео нахмурился. Потом он вспомнил мальчика. Однажды, давно, он видел здесь мальчика постарше — тот качался стоя. Ноги на сиденье, руки на цепях. И летел высоко-высоко, почти до неба. Тео аккуратно встал. Ноги дрожали. Он сжал цепи. И сделал движение — всем телом, как тот мальчик. Качели качнулись вперёд. В животе что-то кольнуло — сладко, волнительно. Он повторил движение. Сильнее. Качели взлетели выше. Ветер ударил в лицо, волосы встали дыбом. Тео засмеялся — громко, радостно, отчаянно. Он летел. Он был свободен. — ТЕО! Голос сестры ударил как пощёчина. Тео обернулся. Тара бежала к нему — глаза расширены. Она кричала, но слов он уже не различал. Только звук — злой, испуганный, чужой. Он растерялся. Дёрнулся. Потерял равновесие. Падение было быстрым — одно мгновение, и вот он уже лежит на земле, а острая боль взрывается в коленях. Кожа содрана. Выступает кровь — яркая, тёплая, пугающая. Но она не казалась ему страшной. Потому что она была от качелей. Кровь была платой за то, что он рискнул. За то, что на мгновение почувствовал себя свободным. И даже сквозь боль, сквозь слёзы, сквозь испуганный крик Тары — маленький Тео знал: эта кровь стоила того. Каждая капля. Качели всё ещё раскачивались — над его головой, с глухим звоном цепей, и чудом не попали по затылку. Тара подбежала. Схватила его за плечо — грубо, почти отшвырнула в сторону. Тео ударился локтем о землю, заскулил. — Ты что наделал?! — зашипела она. Глаза её были мокрыми, но не от жалости. От страха. — Ты зачем полез?! Тебе нельзя! Нельзя! — Я… я просто… — Тео всхлипнул. Колени жгло. Он не понимал, почему она злится. Почему только ей можно качаться. Почему он всегда должен сидеть в кустах и смотреть. — Ты идиот! — Тара почти кричала, но сдерживалась — оглядывалась по сторонам, будто боялась, что кто-то увидит. — Я же тебе говорила! Не трогай! Она злобно взвизгнула — коротко, отрывисто, как раненый зверёк — и ударила ногой по качели. Цепи звякнули. Сиденье дёрнулось, едва не задев Тео по голове. Он тут же закрыл лицо руками, сжался в комок, ожидая удара — но Тара вдруг всхлипнула. Громко. По-детски. — Ненавижу, — прошептала она, и слёзы покатились по её щекам. — Ненавижу. Тебя. Их. Всех вас ненавижу. Тео поднял глаза из-под руки. Тара стояла над ним, трясясь мелкой дрожью, и смотрела куда-то в сторону — на клён, на забор, на пустую дорогу. — Теперь мне попадёт, — сказала она тише, почти беззвучно. — За то, что не досмотрела. За то, что ты ранился. Опять. А мне потом идти в этот чёртов магазин. Она вытерла лицо ладонью, размазав слёзы по щекам. — А вы все — слепцы. Отец, мать, ты. Все. — Тара посмотрела на него сверху вниз, и в её глазах не было ненависти — только усталость. Такая глубокая, что семилетний Тео не мог её измерить. — Не видите ничего. Не хотите видеть. Ненавижу. Ненавижу вас всем сердцем. Тео плакал. Он не понимал, что сделал не так. Он просто хотел покачаться. Просто хотел почувствовать то же, что и она — ветер, полёт, свободу. А теперь колени болели, Тара плакала, и мир снова стал серым и тесным.

***

Настоящее время. Сакраменто. Квартира Кендры. Тео резко выдохнул. Он стоял посреди кухни. Вода с подбородка всё ещё капала на футболку. Глаза были открыты, но он ничего не видел — только качели, только кровь на коленях, только Тару, которая кричала о ненависти. Он повернулся к стойке. Руки дрожали. Наклонился над раковиной, включил кран на полную мощность — вода ударила в эмаль, разлетелась брызгами. Тео судорожно облил лицо. Ледяная вода обожгла щёки, смешалась с остатками той, которой плеснула Кендра. Он тёр лицо ладонями, тёр, пока кожа не стала красной. Потом упёрся руками в край раковины. И замер. Голова гудела. В груди — пустота. Такая плотная, что, казалось, если протянуть руку, можно нащупать её края. Рэйкен не помнил этих воспоминаний. Не помнил этого дня. Но сейчас, вспомнив, знал, что тогда думал. Думал, что Тара просто не хотела ему давать качели. Как и свой розовый велик. Потому что жалела. Потому что не любила его. Потому что просто злилась на брата. Но она злилась на родителей. На магазин с дешёвой отравой. На жизнь, в которой её, таким же ребёнком, заставляли присматривать за братом, а потом ругали, если что-то шло не так. Она боялась не за него — за себя. За то, что придётся идти домой, где отец уже пьяный, а мать злая, и обоим плевать на их жизнь. За то, что единственный способ выжить — это делать вид, что ты ничего не чувствуешь. Не замечаешь. Тео зажмурился. Лучше бы Кендра вспорола ему кишки. Потому что он впервые вспомнил её плачущую. Впервые вспомнил испуганную. И это знание ему было ни к чему. Потому что тогда к оправданиям, которыми он пытался себя вытащить каждый раз, глядя на мост, добавится знание. Знание, что он убил не ту. Не отца, который поднимал руку на мать и продал его Врачевателям. Не мать, которая плакала, но продолжала портить им жизнь. А Тару — такую же загнанную в угол, как он сам. Которая не умела любить, потому что никто не научил. Которая злилась, потому что злость была единственной защитой. Которая, возможно, внутри, в самом глубоком месте, куда никто не заглядывал, тоже хотела просто покачаться на качелях. Он сложил руки на раковине и положил на них голову. Сердце. Сердце Тары в его груди сейчас болело. Сейчас ему как никогда нужно было зацепиться. За что угодно. Вернуть контроль. Нужен был кто-то, кто сейчас смотрел бы на него голубыми глазами и просто был рядом. Или сказал бы что-то глупое, а Тео на это бы не удержался и сказал бы что-то глупое в ответ. Он замер и стал искать. Искать что-то бессмысленное, что вывело бы на берег. И он нашёл. «Я не боюсь проиграть тебе в чём бы то ни было, Рэйкен! Особенно в бане! Я просто думаю о том, что мыться голыми в одном помещении — это странно, учитывая, что мы только вчера дрались!» «Только вчера? Мне показалось, что это было сегодня утром.» «Не важно! Суть в том, что мы можем... я не знаю... убить друг друга! И бегать потом голышом по городу, полному призраков! Ты этого хочешь?!» Тео, коснувшись воспоминания о том дне, усмехнулся — горько, но с каким-то странным светом внутри. Он тогда представил себе эту сцену. Такую кошмарную, что от неё стало легче дышать. А потом замер. Стоял посреди кухни — мокрый, с растрёпанными волосами. Из спальни доносилось тиканье часов. Они тикали неровно — с лёгкой хрипотцой. Секунда. Другая. Третья. Тео отсчитывал минуты. Слушал, как время течёт сквозь него — никуда не спеша, ничего не обещая. И только потом выдохнул — глубоко, шумно, отпуская. Обернулся. Кендра всё ещё стояла на балконе — в своём тонком пальто, обхватив себя руками. Рэйкен видел её силуэт за стеклянной дверью. Плечи вздрагивали. Он посмотрел на клочья бумаги на полу. Затем направился к балкону — и замер. Обернулся, быстро вернулся в коридор, подхватил куртку и лишь потом вышел на балкон. Стеклянная дверь за его спиной закрылась с мягким, приглушённым щелчком. Кендра не повернула головы. Она смотрела вниз — на огни Сакраменто, на бесконечные трассы, на далёкие небоскрёбы. Ветер трепал её волосы. Он накинул куртку ей на плечи — поверх пальто. Два слоя ткани легли тяжело. — Мёрзнешь? — спросил он тихо. — Немного. Тео встал рядом. Упёрся локтями в перила. Металл был холодным, шершавым. Но отрезвляющим. — Тебе следовало подготовить меня к этому разговору, — тихо сказал он. Кендра провела ладонью по лицу. — Что бы изменилось? — спросила она. Голос — осевший, уставший. Тео помолчал. Потом ответил честно: — Ответ не изменился бы. Он засмотрелся на огни города. В груди странно заполнилось — не пустотой, а чем-то тягучим, вязким, как талая вода, которая пробивает лёд. Он хотел бы не жалеть о том дне на мосту. И сейчас, когда сожаление стало только сильнее, воспоминание вдруг накрыло собой ту детскую надежду — тупую, отчаянную, которой он жил все те годы. Будто сама мысль о том, что его сестра чувствовала, что она не была камнем, уже согревала. Согревала тем теплом, которое он мог бы не потерять, если бы тогда всё пошло по-другому. Он выдохнул — длинно, шумно, будто скидывал с себя последний слой ледяной корки. Сейчас он был благодарен Кендре. За то, что та неосознанно, сама того не зная, подарила ему это чувство — неудобное, но живое. И ему вдруг отчаянно захотелось сделать хоть что-то взамен. Хоть что-то, чтобы отплатить. — Ты умнее их, — сказал он тихо. — Родителей. Ты справишься без их денег. Без квартиры. Без доли. У тебя голова на плечах. И связи. И автосервис, который без тебя развалится через месяц. Кендра молчала. Потом медленно, не глядя на него, засунула руку в карман пальто и вытащила что-то маленькое, тёмное. Протянула Тео. Он взял. И замер. Компас, подаренный Лиамом. — Где ты взяла? — Тео вертел его в руках, затем медленно поднял взгляд. — Нашла в подъезде, — сказала она всё так же тихо. — Когда вернулась с работы. Валялся на ступеньках. Тео смотрел на компас. Потом на неё. — Ты врёшь. Кендра горько усмехнулась. — Да. — Она выдохнула. — Я взяла его из твоего кармана. Вчера ночью. Тео нахмурился, не до конца понимая. — Зачем? — Не знаю. — Она поправила куртку на плечах, но смотрела всё равно вниз, не на него. — Просто… я знаю, что это не просто компас. И что он не твой. И что… — она запнулась. — Я знаю, что ты уедешь. Потому что вижу в твоих глазах тоску. И видела, как ты дорожишь этой вещью, как смотришь на неё. Просто хотелось понять тебя. Рэйкен молчал. Смотрел на её профиль — острый нос, припухшие после слёз глаза, сжатые губы. Он не мог злиться. Не сегодня. Не на ту, кто заставил его вспомнить Тару. Не на ту, кто сказала «слепцы» так, что это отозвалось через годы. — Странный поступок, — сказал он тихо, с лёгкой, почти незаметной саркастичной нотой. — Ты могла просто попросить. — Попросить что? Тео хотел ответить, но закрыл рот. Вместо этого перевёл взгляд на вышку — ту самую, на которую смотрел прошлой ночью. Он ничего не мог дать. Ничего. Посмотрел на компас, открыл крышку. Стрелка дрогнула, повернулась, замерла — и указала куда-то на юго-восток. Туда, где, возможно, лежал Бейкон-Хиллз. Или просто какая-то даль. Или просто ничто. А может, всё-таки — мог. — Ты не бесчувственная, — сказал он, закрывая компас. — Ты просто другая. Кендра повернулась к нему. — Ты не о себе сейчас говоришь? Тео усмехнулся. Коротко, безрадостно. — Ты бы не спросила, если бы знала, кто я на самом деле. Кендра пожала плечами. Ветер снова растрепал её волосы, и она убрала прядь за ухо. Подхватила пачку сигарет. — Ну, ты не серийный убийца, — сказала она. — Я бы поняла. Запах, взгляд, что-то. У меня нюх на таких. Тео замер. А потом рассмеялся. По-настоящему. Впервые за эти дни. Потому что Кендра, сама того не ведая, бросила эту фразу в лицо тому, кто держал в руках чужую смерть. Ирония оказалась такой горькой, что обожгла горло — и вдруг стала почти сладкой. — Ты права, — сказал он, отсмеявшись. — Я не серийный. Просто любитель. Кендра фыркнула. Тео замолчал, сжимая компас в ладони. Край крышки врезался в кожу — приятно, больно, реально. — Пока ты был в душе, — сказала Кендра, снова глядя на огни, — тебе звонил какой-то Арджент. Я не взяла трубку. Не моё дело. Рэйкен застыл на секунду. Посмотрел на компас. Арджент. Крис Арджент — охотник, который никогда не звонил просто так. Если он звонил, значит, что-то случилось. Что-то, связанное с Монро. Или с кем-то ещё. Он открыл компас. Стрелка всё так же указывала на юго-восток. Бейкон-Хиллз. Или просто надежда. Тео выдохнул. Посмотрел на Кендру. На её уставшие, покрасневшие глаза. — Знаешь, — сказал он, и голос его стал почти обычным, — я знаю, что ты не готовишь. Ничего. Совсем. Кендра дёрнулась. Открыла рот. — Знаю с первой недели, — продолжил Тео, не давая ей опомниться. — Видел, как курьер приносил пакеты из ресторана. И знаю, что блонд у тебя ненатуральный — корни уже отросли. И знаю, что ты достаточно умна, чтобы справиться со всем этим дерьмом без фиктивного брака и без двадцати процентов. Ты справишься. Потому что ты — это ты. А они — просто напуганные старики, которые не знают, как иначе удержать дочь рядом. Кендра смотрела на него. Молча. Губы её дрожали — не то от холода, не то от того, что он только что сказал. Он снял куртку с её плеч. Движение было мягким — почти бережным, не таким, каким он умел только грубо брать. Из кармана — ключи. Он вложил их в её ладонь, заставив пальцы сомкнуться. Шагнул к стеклянной двери. Развернулся. Ухмыльнулся — привычно, на прощание. — И вообще, я серийный убийца. Так что тебе повезло, что я ухожу. Он зашёл в квартиру — и только там, в темноте прихожей, позволил ухмылке сползти. Подбросил компас. Тот взлетел, сверкнул латунным боком — и шлёпнулся в раскрытую ладонь. Ему казалось, что где-то — в детстве, в другом городе, в другой жизни — Тара сейчас смотрит на него. Не с ненавистью. Не с укором. Просто смотрит. И прощает.