Во власти Аляски

Уивервилль. Набережная. 23:34. Рэйкен шёл вдоль забора, отделявшего променад от обрыва. Ветер — сырой, солёный, с нотами водорослей и мазута — сдувал горячую кожу, но не остужал. Он вышел в одной футболке, которая через пять минут на ледяном ветру стала как вторая кожа. И плевать. Он не чувствовал холода. Он вообще ничего не чувствовал, кроме одного: гулкого, пульсирующего провала в груди. Вода в заливе была чёрной — маслянистой, почти неподвижной. Только иногда тяжёлая волна ударялась о бетонные сваи и издавала звук, похожий на всхлип. Тео остановился у забора, положил руки на холодный металл и просто смотрел на отражение неполной луны в воде. Она дрожала. Разбивалась на осколки при каждом движении волн и снова собиралась воедино. Он уже успел возненавидеть себя. Оправдать себя. И снова собрать. Он сорвался. Совершил ошибку. Это можно было назвать разными именами — «импульсивность», «потеря контроля», «неудачная попытка сближения». Но все они и отдалённо не передавали ту дыру в груди, которую он сам выжег и сам же теперь заливал ледяным ветром. Вот он принимает эстафету и везёт Лиама в отель. Вот он начинает прощупывать границы — легко, почти невесомо, как кошка лапой проверяет лёд. Вот он оказывается за рамками всего этого — там, где нет ни плана, ни контроля, ни возможности отступить. Лиам тянет его на себя. Лиам. Этот вечно злой, вспыльчивый, честный до зубовного скрежета Данбар. И Рэйкен теряет контроль. Забывается. Больше ничего не видит, не слышит, кроме губ, кроме рук. А потом — страх. Страх Лиама. Его побег в ванную. Звук захлопнувшейся двери — как выстрел в висок. Щелчок замка — приговор. Всё потому, что Рэйкен не смог. Перегнул. Не подготовил. Не рассчитал. А теперь — бросил Лиама. Ушёл, потому что не знал, что сказать. Не знал, как смотреть в эти глаза — голубые, влажные, полные такого откровенного ужаса, который не имел ничего общего с опасностью. Тео зарылся лицом в ладони. Сжал пальцы, вдавил их в веки, пока перед глазами не поплыли красные круги. Внутри закипала злость. Глубокая, вязкая, бесполезная. На себя. На то, что он снова это сделал — шаг вперёд, два назад. На то, что не может иначе. На то, что даже когда хочет как лучше, получается только хуже. Он выдохнул — длинно, шумно, — и опустил руки. Посмотрел на воду. Луна снова дрожала в чёрной глади. Снова сделал шаг вперёд — и оставил. Но сейчас это было единственным правильным решением. Потому что ему было нечего сказать. И даже если бы Лиам открыл дверь — что бы он сказал? «Прости»? «Забудь»? Лиам не забудет. И Тео — подавно. Где-то сзади, со стороны парковки у набережной, послышались пробуксовки — визг резины, рёв моторов, резкие, отрывистые. Рэйкен бросил взгляд назад, через плечо. Скопление байкеров. Человек десять — не меньше. Чёрные косухи, блеск хрома, красные габаритные огни, которые пульсировали в такт холостым оборотам. Он отвернулся. Снова упёрся в забор. Сжал пальцы на ржавом металле. Лиам не заслуживал такого. Не заслуживал того, чтобы кто-то вот так — грубо — ворвался в его пространство и сломал всё, что там было. Не заслуживал ни поцелуя у стены, ни этой комнаты с зеркальным потолком, ни этого бегства. Тео попытался вернуть дыхание. Стукнул по забору — сначала глухо, в такт сердцу, пытаясь выровнять пульс. Сильнее. Ещё сильнее. Металл задрожал, загудел под кулаком — низко, протяжно, как струна, которую перетянули. Затем ударил — со всей силы, с рывком, — так, что забор застонал, а костяшки пронзила острая, отрезвляющая боль. Дыхание уже не контролировалось — грудь ходила ходуном, лёгкие горели. Всё шло не по плану. А когда шло не по плану — значит, шло мимо. Начиная с его рождения, заканчивая сегодняшним днём. Каждый раз, когда он позволял себе надеяться, мир брал кувалду и разносил его надежды в щебень. Он снова развернулся. Байкеры уже рассредоточились по парковке. Двое возились с цепью одного из мотоциклов — один держал фонарик, второй ковырялся в звеньях маленькой отвёрткой. Трое стояли у старого «Харлея», склонившись над карбюратором — переставляли иглу, крутили винты, советовались. Остальные сидели на своих байках — кто курил, кто пил из жестяных банок, кто просто болтал ногами и гоготал над чьей-то шуткой. Тео замер. Двинулся. Пересёк дорогу — широкими, уверенными шагами, — проходя под светом уличных фонарей один за другим. Свет падал на плечи, лицо, сжатую челюсть. Тени прыгали под ногами. Мимо парковки — мимо припаркованных машин, мимо мусорных баков, мимо лужи, в которой отражалась всё та же неполная луна. Он уже отчётливо слышал их разговоры. Голоса — низкие, прокуренные, с южным акцентом. — …я говорю, клапан стучит. Не может он так стучать просто так… — …а ты масло менял? Когда? В прошлом году? Ну и сиди… — …Слушай, у Малыша жена родила. Мальчик. Четыре килограмма! — Охренеть, а он-то сам весит пятьдесят… Тео подошёл. Ближе. Ещё ближе. Тени от байков легли на асфальт длинными, искореженными полосами. Разговоры стихли. Все головы повернулись к нему — десять пар глаз, оценивающих, настороженных, откровенно любопытных. Один — здоровенный мужик в потёртой косухе и бандане, повязанной на лоб, — спросил, не слезая с седла «Харлея»: — Чего надо, малец? Заблудился? Хостел в другой стороне. Тео молча окинул взглядом байки. Двигатели, рамы, выхлопные трубы. Потом остановился на одном — том самом, на котором сидел здоровяк. — Задний амортизатор у тебя подтекает, — тихо сказал Рэйкен. — Сальник пора менять. И цепь перетянута — звёздочку съест через пару тысяч. Если, конечно, ты вообще на нём куда-то ездишь, а не только стоишь и куришь. Мужик на «Харлее» усмехнулся — недобро, но без агрессии. — Слушай, умник, это вообще-то новая подвеска. «Олинс». Слыхал про такую? — Слышал, — Тео пожал плечами, не отводя взгляда. — У тебя монтаж на любительском уровне. Верхняя опора перекошена на пару миллиметров. Не веришь — проверь линейкой. Тишина. Мужик переглянулся со своими. Потом снова посмотрел на Рэйкена — уже с другим интересом. — Ладно, хрен с ним, с амортизатором. Тебе чего любопытно? Работа нужна? — Нет, — Тео отошёл на пару шагов, оглядывая остальные байки, и добавил невзначай, задумчиво, как будто размышлял вслух. — Пари заключим. Мужики заулыбались. — О каком пари, малой? — Обгони меня. — Тео кивнул в сторону «Харлея». Задержал взгляд. — До моста и обратно. Я выбираю себе байк. Он наконец поднял взгляд на здоровяка — прямой, спокойный, почти скучающий. — Двести баксов. Если обгонишь. Наступила пауза. А потом здоровяк расхохотался — громко, раскатисто, хлопнув себя по колену. — Ты, пацан, чё, серьёзно? Стоишь тут в одной футболке, зуб на зуб не попадает, и хочешь гоняться со мной на моём же байке? Ты вообще права имеешь? — Имею. — Сколько тебе лет? — Достаточно. — Ага. Достаточно. Не замёрз, малец? Тео не ответил. Он уже переключил внимание на байк в углу — старый «Сузуки», GSX-R, ранняя двухтысячная, в убогом тюнинге: чёрный пластик, карбоновая накладка на баке, выхлопная труба явно самопальная. Но двигатель — чистый. Рама — целая. Колёса — новые. Он хмыкнул и развернулся к здоровяку. Тот наблюдал за ним с интересом — не спеша, с ленцой, но уже не отмахиваясь. Рэйкен знал: тот не откажет. Вряд ли здесь появляются подобные представления для их общества. — Двести, значит? — здоровяк окинул его взглядом по новой, оценивая. — А две сотни-то у тебя на руках? — Не проиграю. Мужики заулюлюкали. Здоровяк ухмыльнулся, покачал головой. Потом подозвал двоих своих, они отошли на пару метров, зашептались. Тео не слушал. Он пытался оставаться спокойным, но внутри всё клокотало — злость, страх, адреналин, требующий выхода. Он видел, как байкеры кивают, как поглядывают на него, как пересмеиваются. — Ладно, — сказал здоровяк. — Выбирай. Тео ухмыльнулся — медленно, одними уголками губ. Он уже сдалека приметил этот «Сузуки». И пока осматривал все байки, изучал именно его — с разных углов, оценивая каждую деталь, каждый болт, каждое пятно масла под двигателем. Он знал, на что способен этот мотор. И знал, на что способен сам. Сделал неуверенный шаг в сторону этого байка, почесал затылок, изобразил сомнение. Потом указал на него. — Этот. Владелец сузуки — тощий парень с козлиной бородкой и серьгой в ухе — возмущённо шагнул вперёд: — Эй, я не собираюсь отдавать руль какому-то мальчишке! Я его три года собирал. И считаю, что… — Пусть едет, — перебил здоровяк, хлопнув тощего по плечу. — Ты же сам им хвастался. Вот и покажет класс. Тощий замялся, покосился на друзей — те подбадривающе закивали. Он выдохнул, снял с руля ключи, протянул Тео. — Только без глупостей. Уронишь — продашь квартиру. Рэйкен взял ключи, не глядя. Принял шлем — старый, в царапинах, с мутным визором, — надел его. Здоровяк тем временем кратко объяснил маршрут: по набережной до старого моста, разворот вокруг бетонного блока, обратно сюда. Простая прямая, без хитростей. Тео слушал вполуха. Он уже прикинул, где можно выжать максимум, где тормозить, где рискнуть. Сел на байк. Проверил тормоза — передний схватил сразу, задний чуть мягче. Сцепление — туговато, но привычно. Здоровяк поднял руку. — Считаю от пяти. Потом — газ. Пять. Тело — струна. Пальцы сжали ручки руля. Локти прижаты к бокам. В голове — пульсирующий, настойчивый ритм. Он думал о Лиаме. О том, как тот стоял у стены — глаза распахнуты, губы приоткрыты, руки дрожат. Четыре. Ветер — холодный, колючий — задувал за воротник футболки, но внутри всё горело — от того, что он снова ошибся. Представил, как Лиам закрыл дверь ванной. Как щёлкнул замок. Как этот звук отозвался в груди — глухо, бесповоротно. Три. Сердце заколотилось быстрее — не от предстоящей гонки, от осознания, что он боится. Боится не скорости, не аварии — боится, что Лиам больше никогда не посмотрит на него так, как смотрел у стены. Что этот взгляд — открытый, доверчивый, почти нежный — он видел в последний раз. Адреналин хлынул в кровь — горячий, острый, отрезвляющий. Два. Он выдохнул. Шумно, сквозь зубы. Подумал о том, что сейчас, в этой гонке, он хотя бы может контролировать. Может управлять железом, скоростью, траекторией. Может выиграть. Или проиграть. Но это будет его решение. Один. В ушах зашумело — от напряжения, от пульса, от близости старта. Он перестал дышать. Перестал думать. Осталось только тело, байк и асфальт, убегающий вперёд. Здоровяк резко опустил руку. Рэйкен вжал газ. Сузуки взревел и выстрелил вперёд. Адреналин ударил в голову — горячий, пьянящий. Тео пригнулся к бензобаку, прячась от ветра, и вжался в байк. Всё стало просто. Скорость, дорога, повороты — его язык, его стихия. Здесь не нужно врать, не нужно контролировать эмоции, не нужно бояться, что кто-то увидит тебя настоящего. Здесь есть только он, двигатель и стремление быть первым. Байк летел по набережной, подпрыгивая на стыках асфальта, закладывая виражи так, что колено почти касалось земли. Ветки деревьев хлестали по шлему, фонари мелькали белыми вспышками, тени превращались в чёрные полосы. Он чувствовал каждый ухаб, каждую выбоину, каждое изменение сцепления колёс с дорогой. Не думал — просто жил. Здоровяк на своём харлее держался позади — тяжеловесный, мощный, но неповоротливый. Рэйкен слышал его рёв за спиной, чувствовал вибрацию от его двигателя. Но не оборачивался. Они проскочили под мостом — низкий свод, гулкий звук выхлопов, отражённый от бетона. Впереди показался разворотный блок — бетонная туша, которую объезжали по широкой дуге. Тео нажал тормоз — заднее колесо повело, но он поймал занос, выровнял, вжал газ. Здоровяк был рядом. Слишком близко. Тео ухмыльнулся под шлемом — зло, хищно. Он видел, как тот пытается обойти его по внешнему радиусу — но там была лужа, скользкая, опасная. Рэйкен занял внутреннюю траекторию, блокируя обгон. Они вылетели на прямую. Тео вжал ручку газа до упора. Байк взвыл, задрожал, но послушно рванул вперёд. Здоровяк резко вывернул руль влево — и его байк метнулся к Тео, подрезая, оттесняя к краю дороги, где асфальт переходил в гравийную обочину. Рэйкен успел вывернуть — только чудом, только потому что ждал подвоха. Переднее колесо чиркнуло по гравию, байк повело, но он удержал, выпрямил, снова вжал газ. Байкер вырвался вперёд. Внутри закипела злость. Глубокая, чёрная. Он нагонял. С каждым поворотом, с каждой прямой — по сантиметру, по метру, по длине байка. Чувствовал, как здоровяк нервничает — по тому, как слишком рано зажимает тормоз, как его байк чихает на выходе из поворота, как тот мешкает, выбирая траекторию. Рэйкен пошёл на обгон. По внутреннему радиусу — там, где асфальт был гладким, но узким, где между ним и байкером оставалось не больше метра. Вжал газ, байк рванул вперёд — и когда его переднее колесо поравнялось с задним колесом харлея, он чуть качнул руль вбок. Здоровяк дёрнулся. Байк вильнул, пошёл юзом, заднее колесо заскользило по мокрому асфальту. Рэйкен видел в зеркале заднего вида, как тот пытается выровнять — бесполезно. Как его байк заваливается на бок, как искры летят из-под днища, как байкер кубарем катится по гравию. Рэйкен не сбавил скорость. В груди клокотало — не торжество, не радость. Что-то тёмное и горячее, что требовало выхода. Он летел по набережной, не видя ни фонарей, ни луны, ни чёрной воды. Видел только дорогу. И вдруг — впереди, на тротуаре, чей-то силуэт. Старик в тёмном пальто переходил дорогу, не глядя по сторонам. Тео сбавил скорость, вывернул руль, едва не врезавшись в фонарный столб. Старик замер на месте, прижав руки к груди, — глаза расширены, рот приоткрыт, лицо белое, как мел. Страх. Тео смотрел на него — и видел другое лицо. Голубые глаза, расширенные от испуга. Запах. Смешанный запах. И понял. Он вжал тормоз — резко, до визга колёс, до скрежета тормозных колодок. Байк встал как вкопанный, едва не перевернувшись через переднее колесо. Тео сорвал шлем. И замер. Грудь ходила ходуном. Лёгкие горели. Он упустил. Упустил не гонку — упустил главное. Он настолько боялся оступиться, настолько ждал этого момента, настолько привык видеть в чужих глазах страх — перед ним, перед тем, что он делает, — что не заметил обратного. Не заметил, что Лиам испугался не его. Он испугался тогда — в ту секунду, когда Рэйкен отстранился. Когда его глаза — золотые, звериные — встретились с голубыми. Когда он посмотрел на руки, на запястья, на следы синяков, которые уже исчезали. Лиам испугался не поцелуя. Не прикосновений. Не того, что Тео сделал. Он испугался того, что сам ответил. Рэйкен сжал шлем так, что пластик треснул по шву. Смотрел на старика, который уже семенил прочь, поджав плечи. Он совершил ошибку. Дважды. Первый раз — когда поцеловал Лиама там, в тоннелях, и не остался. Второй раз — сейчас. Он снова ушёл. Снова бросил. Снова не заметил того, как Лиам откликался на его действия — как дышал, как прижимался, как его пальцы вцепились в рёбра, не желая отпускать. Не заметил, как от того веяло не только страхом — желанием, таким же острым, как его собственное. Тео надел шлем обратно. Завёл байк — двигатель чихнул, взревел, готовый к прыжку. И резко развернулся обратно. Не той дорогой. В обход — через узкие переулки, через дворы, через пустыри. Летел по городу, не разбирая светофоров, не сворачивая перед грузовиками, не сбавляя скорости на поворотах. В голове пульсировало одно слово: «Идиот». Исключительный. Редкостный. Абсолютный. Красный. Жёлтый. Снова красный. Сигналы клаксонов сливались в один сплошной гул. За окнами мелькали вывески, перекрёстки, фасады домов. Пять минут пролетели как одна. Он остановился у отеля. Снял шлем. Накинул его на руль. Выдохнул — длинно, шумно, выпуская из лёгких всё, что там накопилось за эту ночь. Достал телефон. Экран горел холодным белым светом — 23:53. Семь минут до полуночи. Он нажал вызов. Первый гудок — длинный, тягучий. Второй — тоже. Тео уже начал думать, что Лиам не возьмёт. Что заслужил. Но на третьем гудке в динамике раздался шорох — а потом тихий, затравленный голос: — Да?.. Тео открыл рот. И не нашёл, что сказать. В голове — пустота. Ни одной готовой фразы, ни одной колкости, ни одной остроты, за которой можно спрятаться. Только этот голос — тихий, почти сломанный, — и собственное сердце, колотящееся где-то в горле. — Лиам, — сказал он наконец. Голос сел — низкий, хриплый, чужой. — Выйди. — Нет, — ответил Данбар. Быстро, почти автоматически. — Я не… Нет. Тео закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул. — Тут Мейсон и Кори, — сказал он ровно, почти правдоподобно. — На улице. Они, кажется, поссорились. Сильно. В трубке повисла тишина. А потом — шум. Быстрый, панический. Данбар что-то сказал — не ему, в сторону, — и сбросил вызов. Рэйкен выдохнул. Повесил голову. Ложь. Конечно, ложь. Но он не знал другого способа вытащить Лиама из ванной. Не знал другого способа заставить его открыть дверь и выйти на свежий воздух. И это сработало. Двери отеля распахнулись через минуту. Лиам выбежал на крыльцо — в тёмно-синей ветровке. Волосы взъерошенные. Глаза — красные, воспалённые. Он огляделся — быстро, испуганно, — сканируя парковку, дорогу, тротуар. Никого. Только Тео на байке у крыльца. И холодный ветер с залива. Лиам замер. Посмотрел на него. Потом на байк. Потом снова на него. В его глазах смешались все эмоции сразу — ярость, облегчение, обида, удивление. — Ты… — выдохнул Лиам. Голос дрожал. — Ты обманул меня. Что это… вообще. Тео не стал отрицать. — Да, — сказал он. — Обманул. Слез с байка — медленно, не отводя взгляда. Сделал шаг к крыльцу. Остановился. — Подойди. — Нет. — Тогда я продолжу. — Тео кивнул на байк. — Угонять. Байки, машины, всё, что попадётся. Долго меня будут ловить. Лиам взорвался. Шагнул вперёд, сжал кулаки, задышал часто, зло: — Ты… Ты не имеешь права! Ты не имеешь права так со мной! Сначала это, потом уходишь, потом звонишь, врёшь, заставляешь меня выйти! Сейчас манипулируешь! Придурок! Я не… Он не договорил. Задохнулся. Сжал губы, отвернулся. Рэйкен смотрел на его профиль — на острые скулы, на сжатые челюсти, на прядь волос, упавшую на глаза. И знал: сейчас — последний шанс. Он снял шлем с руля — потянул за ремешок, распутал, — и кинул его Лиаму. Тот поймал — рефлекторно, на автомате. — Надень, — сказал Тео. Лиам посмотрел на шлем. Потом на байк. — Я не надену его один, — сказал он тихо. — И не поеду… Рэйкен ухмыльнулся. Не насмешливо — скорее, с горечью: — Ты издеваешься надо мной? — Нет. — Лиам покачал головой. Шагнул назад, к крыльцу, и положил шлем на ступеньку. Аккуратно. Ровно. Потом сложил руки на груди и посмотрел на Тео — упрямо, выжидающе. Упрямый. Всегда упрямый. Тео ухмыльнулся — на этот раз шире, почти весело. Потом сел на байк, завёл его и резко — несколько раз — вжал газ. Двигатель взревел, загрохотал, эхо разнеслось по пустынной улице. — Ты что делаешь?! — закричал Лиам, зажимая уши руками. — Ночь же! Люди спят! Перестань! Рэйкен продолжал газовать. Сузуки рычал, как зверь, требующий движения. Лиам спрыгнул с крыльца, подбежал к байку, схватил Тео за плечо: — Прекрати! Идиот! Перестань! Рэйкен перестал. Повернул голову, посмотрел на Лиама снизу вверх — в упор, не отводя взгляда. Данбар замялся. Оглянулся на отель — на закрытые двери, на тёмные окна. Потом на улицу — на пустую парковку, на далёкие фонари. — Нас будут преследовать? — спросил он тихо. — Ты снова… снова что-то угнал. — Я верну, — Тео пожал плечами. — А с кем ехал… Он теперь, наверное, в травмпункте. Лиам вскинул брови, потом возмущённо выдохнул. — Какого хрена вообще?! И с кем ты там ездил?! — Он развернулся, сделал шаг, снова повернулся. — Не важно. Всё это не важно. Важно, что это… пиздец! Тео тихо засмеялся — коротко, беззлобно. — Мы всё равно завтра уезжаем. И, если ты сейчас не сядешь, мы точно окажемся в полицейском участке. — Почему это? — насторожился Лиам. Тео красноречиво потянулся к ручке газа. Лиам ухватился за его руку — резко, испуганно. — Не смей. — Тогда садись. Данбар злобно прорычал что-то нечленораздельное, выдохнул — тяжело, с присвистом — и забрался на байк сзади. — Ты придурок, — сказал он, уже устраиваясь. — Каждый чёртов день. Какая-то хрень. — Держись. Данбар медлил. Пальцы зависли в воздухе — то ли не решаясь, то ли тянули время. Рэйкен на краткий миг зажал газ. Байк дёрнулся вперёд, Лиам, не удержавшись, ухватился за него — обхватил руками за талию, прижался грудью к спине. — Я понял. Понял, — выдохнул он Тео в затылок. — Я понял, что ты сегодня неуравновешенный. Рэйкен тихо засмеялся — и вжал газ. Сузуки сорвался с места, выстрелил в ночь, и они поехали — по пустой набережной, мимо забора, за которым плескалась чёрная вода, мимо фонарей, отбрасывающих длинные тени на асфальт. В груди больше не было пустоты. Было тепло — настоящее, живое, прижавшееся к его спине. И такое родное, что неправильно. Тео вёл неспешно, не гнал. Он хотел дать Лиаму выдохнуть. Отвлечься. Просто быть. Они проезжали мимо старых особняков, мимо моста, под которым внизу текла чёрная вода, отражавшая луну. Город спал, и только байк нарушал тишину — низким, ровным рокотом. Тео чуть повернул голову, крикнул через плечо, перекрывая рёв ветра: — Смотри! Вывеска! «Горячие источники». Лиам ударил его кулаком в спину — не больно, скорее обозначая протест. — Я теперь в бани не хожу! — Думал, тебе понравилось! — крикнул Тео в ответ. — Расслабься! Я буду в фартуке! — Только попробуй! — крикнул Лиам, и в его голосе сквозь притворную злость прорвалось что-то тёплое, почти весёлое. — Я тебя этим фартуком удавлю! Тео ничего не ответил. Просто улыбнулся — в темноту, в ветер, в пустоту. Он не знал, чего ожидать от сегодняшней ночи. Не знал, чего ожидать от завтрашнего дня. Не знал, чего ожидать от человека, который сейчас просто обнимал его — со спины, через ткань футболки, теплом и тяжестью. Но знал одно. Он вдохнул в них жизнь. Даже после того, как сам же её забрал.

***

Уивервилль. Отель «The Lovers' Rest». Номер девять. 01:27. Тео сидел в кресле у окна, поджав одну ногу под себя, и водил пальцем по экрану телефона. Карта, которую прислал Лиам от Арджента, оказалась на удивление полезной — отметки, координаты, примерные маршруты передвижения одиночек за последние полгода. Он переносил их в свои заметки, добавлял цвета: красный — подтверждённое место, жёлтый — требующее проверки, зелёный — безопасная зона. Система была дурацкой, но работала. Хотя бы для него. Он бросил взгляд на кровать. Лиам сидел после душа — в свежей футболке и спортивных штанах, — жевал и шелестел бумажными пакетами. Молча. Они вернулись в номер полчаса назад, и за это время Данбар не сказал ни слова. Тео усмехнулся, глядя на стаканчик с трубочкой в руках Лиама. А всё потому что, когда они проезжали по ночному Уивервиллю, живот Данбара заурчал громче самого мотора под ними. Лиам тогда с горяча стал проклинать не Рэйкена, а бесконечные, вечные сухпайки, которые вызывали несварение, а когда заметил круглосуточное окно, откуда шёл запах фастфуда, закричал так, что Тео чуть не врезался в мусорный бак. Еду они купили. И вот Лиам, вернувшись, сходил в душ и теперь ел с таким сосредоточенным лицом, что становилось не по себе. Его телефон пару раз вибрировал на тумбочке — может, Мейсон, может, Кори, Рэйкен не знал, но сейчас ему хотелось лично вручить Лиаму телефон, лишь бы тот перестал так шумно жевать в этой тишине. Тео снова уткнулся в телефон. Скотт с утра прислал список актуальных номеров — людей, которые могли знать об одиночках. Владельцы мотелей, лесники, старые охотники, хранящие нейтралитет. К каждому номеру — небольшая легенда, придуманная Мейсоном и Кори. «Мы из организации по защите дикой природы». «Проводим опрос о миграции животных». «Собираем данные о лесных пожарах». Тео усмехнулся. Он сопоставлял метки с адресами, вычёркивал те, что уже проверили другие группы. Ставил новые метки — там, куда хотел заглянуть сам. Не потому что Скотт просил. А потому что хотелось увести Лиама подальше от шумных мест. Оставить их вдвоём. Ещё на пару дней. Данбар плюхнулся на кровать. Тео бросил на него взгляд — тот лежал, в ногах пакеты, стаканчик в руке, и смотрел в потолок, на своё отражение. Футболка Лиама задралась, открывая полоску живота — чистую кожу, выступающие тазовые кости, светлую дорожку волос, уходящую за резинку штанов. Рэйкен проследил эту линию взглядом и прикусил губу до металлического привкуса. Он представил, как проводит по ней языком. Как Лиам выгибается под ним, хватает за волосы, шепчет что-то несвязное. Как его запах становится гуще, острее, когда он на грани. Тео сжал телефон в руке. Нужно работать. Карта. Метки. Номера. Он снова уткнулся в экран, пытаясь сосредоточиться на жёлтых и красных точках, когда Лиам резко сел. Настолько резко, что Рэйкен непроизвольно отклонил корпус назад, готовясь к чему угодно — атаке, крику, драке. Но тот не двинулся с места. Он сидел, уставившись в стену прямо перед собой, и его лицо было красным — от ушей до ключиц. — Ты что, не хочешь со мной встречаться?! — выпалил он. Не вопрос. Не утверждение. Крик. Громкий, надрывный, полный отчаяния и злости одновременно. Тео замер. Телефон выпал из рук на колени. Он смотрел на Лиама, пытаясь понять — действительно ли тот сказал то, что сказал. Данбар дышал тяжело, с присвистом. Его кулаки вцепились в одеяло. — Я… — начал Тео. — Я не закончил! — рявкнул Лиам, не глядя на него. Всё ещё в стену. Затем бросил на Рэйкена короткий, злобный взгляд — такой, от которого у нормального человека подогнулись бы колени. Тео же только приподнял бровь, ожидая продолжения. И Лиам продолжил. — Вообще-то я как бы гетеро! — начал он. — У меня была девушка! Хейден! Она была... у неё были... ну, ты понял! Всё было нормально! А теперь я тут с тобой, в этом отеле, и я понятия не имею, что происходит! Тео заблокировал телефон. Это надолго. — И вообще-то, Мейсон гей! — продолжал Лиам. — И у него всё просто! У него есть Кори, и они знают, кто сверху, кто снизу, у них там какие-то заметки, критерии! А я? Я наслушался от них такого, что теперь боюсь даже спрашивать! Я не знаю, кто должен быть сверху! Я вообще не понимаю, кто ты для меня! Тео молчал. Смотрел. — Может, это РПВ! — выпалил Лиам. — Может, это из-за него я думаю, что хочу чего-то! Может, поэтому ты ведёшь себя как придурок! И поэтому я думаю… Он запнулся. Сжал зубы. — С Хейден было проще! — его голос сорвался на полтона выше. — Потому что у неё не было ничего такого между ног! Ну, то есть было, но это не то! Это не... я не... Он замолчал. Резко. Как будто кто-то выключил звук. А затем медленно отвернулся спиной к Тео, сел на край кровати и свесил ноги на пол. Прижал стаканчик к груди и стал медленно вытаскивать трубочку и снова окунать её, извлекая настолько противный звук, что хотелось прикрыть уши. Снова и снова. Рэйкена было сложно удивить. Почти невозможно. Но Лиам делал это каждый день. Каждую минуту. Каждое его действие — от глупых шуток до откровенных признаний — ломало привычную картину мира. И сейчас Тео пытался сложить всё, что только что услышал, в одну сплошную линию, но выходили все десять. Или двенадцать. Лиам сказал, что не знает, кто Рэйкен для него. Что боится спрашивать. Что думает, будто хочет чего-то — и винит в этом РПВ. Но самое главное — то, что он не сказал. То, что вырвалось в самом начале. «Ты что, не хочешь со мной встречаться?» Тео медленно выдохнул. Вот оно. Лиам хотел не узнать, кто он. Не понять, что происходит. Он хотел подтверждения. Хотел, чтобы Тео сказал: «Да, хочу». И испугался этого желания так сильно, что закричал. Рэйкен закрыл глаза. Внутри разгоралось что-то тёмное, вязкое, голодное. Не просто желание — жажда. Жажда обладать. Жажда сломать последнюю преграду. Взять Лиама за шиворот, прижать к стене и сказать: «Мой. Ты мой, Данбар. И никто — слышишь? — никто не будет задавать вопросы о том, кто сверху, потому что это буду решать я». Он хотел зарыться лицом в его шею. Вкусить его страх, его возбуждение, его отчаянное «я не знаю». Хотел провести губами по каждой ложбинке, по каждому сантиметру нежной, чистой кожи. Хотел смотреть, как Лиам ломается под ним. Как сдаётся. Как шепчет его имя — не «придурок», не «Рэйкен», а «Тео». Тихо. С выдохом. С мольбой. И в этом желании не было ничего светлого. Ничего «правильного». Только мрак. Только хищный, собственнический инстинкт, который кричал: возьми. Он сам пришёл. Сам сел в эту машину. Сам лёг в эту кровать. Сам закричал: «Ты что, не хочешь со мной встречаться?» Не хочешь? Встречаться? Господи, Данбар, ты даже не представляешь, чего я хочу. Тео открыл глаза. Убрал телефон в карман. Медленно поднялся. Обошёл кровать и встал напротив Лиама. Тот продолжал возиться с трубочкой — крутил её в пальцах, смотрел куда-то в пустоту, в сторону, лишь бы не встречаться с ним взглядом. Рэйкен хотел бы взять его за подбородок, заставить смотреть в глаза. Показать, что значит «встречаться» с таким, как он. С такими, как он, не встречаются. Потому что такие, как он, не дарят цветы по утрам и не знакомят с родителями. Такие, как он, сначала ломают, а потом удивляются, почему осколки острые. Но вместо этого Рэйкен сел на корточки и аккуратно забрал стаканчик. Вынул противную трубочку, отложил её в сторону. Поставил стакан на пол. Пальцы на секунду задержались на пластике, и он почувствовал, как дрожит его собственная рука. Не от страха. От того, что он слишком долго ждал этого момента, чтобы сейчас ошибиться. Лиам прикусил губу, взглянул на него. Затравленно. Испуганно. Стыдливо. В его глазах плескалось что-то, что Тео не мог прочитать до конца. Надежда? Страх? И то, и другое. Пальцы Лиама, всё ещё сжимавшие край кровати, побелели. Рэйкен видел, как под кожей на его запястьях бьётся пульс — слишком быстро, слишком неровно. Тео выдохнул. Медленно, глубоко, давая Лиаму время — и себе тоже. — Ты задал неправильный вопрос, — тихо сказал он. Данбар помялся, провёл рукой по волосам. Движение было нервным, почти паническим — пальцы запутались в прядях, дёрнули. — Какой надо было? — тихо спросил он. Тео не отводил глаз. Подумал. А потом сказал то, что сейчас чувствовал: — «Имеет ли это прежний смысл? Или это нечто большее?» Данбар замер. Тишина затянулась — долгая, тяжёлая, наполненная только их дыханием и далёким шумом дождя за окном. Рэйкен видел, как дрогнули его ресницы, как он сглотнул — и кадык дёрнулся под тонкой кожей. Потом Лиам тихо спросил, почти шёпотом: — Имеет?.. Рэйкен смотрел на него. В его глаза — голубые, влажные, полные такого откровенного, незащищённого ожидания. На то, как он закусил губу — сильнее, чем нужно. На то, как его грудь вздымалась — слишком часто, слишком поверхностно. И понял, что не может ответить. Не может ответить, потому что сам не знает. Он давно перестал знать, что происходит между ними. Где заканчивается игра и начинается что-то настоящее. Где контроль уступает место чему-то… другому. Но оставить эти глаза без ответа сейчас было бы самой большой ошибкой в его жизни — больше, чем мост. Больше, чем всё, что он сделал до этого. Поэтому он решил не говорить. Решил делать. Тео поднял стакан, отпил — глоток, чтобы прочистить горло, в котором встал ком. Затем замер. Посмотрел на Лиама. На его приоткрытые губы, всё ещё влажные после еды. На то, как он дышит. На то, как его пальцы судорожно сжимают край кровати — там, где ткань уже начала собираться в складки. Тео медленно взял трубочку. Провёл ею по своим пальцам — бессмысленно, почти рассеянно, давая Лиаму время смотреть, давая себе время понять, что он сейчас сделает. Пластик был холодным, гладким, и Рэйкен чувствовал, как его собственные пальцы слегка дрожат. Медленно поднёс трубочку к губам Лиама. Коснулся нижней губы — тыльной стороной, сухим пластиком. Данбар вздрогнул, но не отстранился. Только выдохнул — шумно, дрожаще, и этот выдох коснулся пальцев Тео тёплым, влажным воздухом. Рэйкен смотрел на его губы, на то, как они чуть приоткрылись на выдохе, на то, как блеснула влага на нижней губе в свете лампы. Провёл трубочкой ниже — к подбородку, по шее, по ключицам, едва касаясь, оставляя за собой дорожку из мурашек. Лиам выдохнул — слишком громко для случайного звука. Его пальцы на краю кровати сжались сильнее, побелели. Тео вёл трубочкой дальше вниз — по груди. Остановился на секунду, чувствуя, как под тонкой тканью бьётся сердце. Коснулся соска через ткань — легко, почти невесомо. Лиам дёрнулся, закусил губу. Зрачки расширились, дыхание стало тяжелее, и Тео увидел, как его пальцы на краю кровати разжались — а потом сжались снова, уже не для того, чтобы удержаться, а чтобы не сорваться. И Рэйкен понял: он уже не слушает. Он уже чувствует. Слова закончились. Осталось только действие. Он отбросил трубочку в сторону. Сжал бёдра Лиама — через ткань штанов, крепко, собственнически, чувствуя, как мышцы напрягаются под его ладонями, — и притянул его к себе. Тот оказался прямо перед ним — сидящий на краю, спустивший ноги на пол, смотрящий сверху вниз. — Тео, что ты… — начал Лиам, но вопрос застрял в горле, не закончился. Рэйкен опустился на колени. Холодный ковёр вдавился в колени, но он не чувствовал. Он смотрел на Данбара снизу вверх — и видел, как тот смотрит на него. В этом взгляде не было торжества. Не было превосходства. Было только одно: я здесь. Не отводя взгляда, он развязал шнурок на штанах Лиама — дёрнул за конец, распустил узел. Данбар ухватился за его запястье — резко, испуганно, — пальцы вцепились в кожу, ногти царапнули. Тео замер. Посмотрел на его руку — на то, как побелели костяшки, как дрожат пальцы. Поднял взгляд. — Не надо, — прошептал Лиам. — Не надо чего? — тихо спросил Тео. Голос его был ровным, но внутри всё дрожало — от напряжения, от желания, от того, что он не знал, что последует дальше. — Я… не знаю. Рэйкен медленно, осторожно освободил запястье из его хватки. Не разжимая пальцев Лиама — просто вынул свою руку, позволяя ему сжать воздух. И положил его ладонь себе на затылок. Позволяя Лиаму самому решать — держать или убрать. Данбар не убрал руку. Его пальцы сжались в волосах Тео — не сильно, почти неуверенно, но он не отстранился. Пальцы Рэйкена скользнули к поясу Лиама, дёрнули последний раз за шнурок, потянули ткань вниз — штаны и боксеры сползли, открывая бледную кожу бёдер. Лиам не сопротивлялся — только выдохнул, громко, сбито, и его бёдра чуть раздвинулись, словно он сам не знал, делает это сам или тело решает за него. Тео опустил взгляд. Провёл по члену Лиама тыльной стороной ладони — просто чтобы почувствовать, как тот дёргается, как напрягаются бёдра, как мышцы живота сокращаются от одного этого прикосновения. Почувствовал, как пальцы Данбара снова сжимают его запястье — намереваясь отвести, прекратить. Он не поддался. Продолжал движение, и хватка ослабла — Лиам не оттолкнул, просто замер с ладонью на чужой руке, как будто пытался понять, что он делает. А потом отдёрнул её и вцепился в край кровати. Рэйкен услышал, как сбилось его дыхание — часто, поверхностно, со всхлипами, которые тот пытался сдержать, но не мог. Наклонился. Взял в рот — медленно, дюйм за дюймом, чувствуя, как тот твердеет на языке, как наполняется теплом и тяжестью. Закрыл глаза на секунду, позволяя себе просто быть здесь — чувствовать вкус, дрожь Лиама, которая передавалась через кожу. Потом открыл — и посмотрел вверх. Данбар смотрел на него. Рот приоткрыт, дыхание сбитое, на лбу выступила испарина. Его глаза были влажными — не от слёз, от напряжения, от того, что он не мог отвести взгляда. Тео начал двигаться. Медленно, глубоко, обводя языком головку, вбирая в себя всю длину. Не спешил. Он хотел, чтобы Лиам запомнил это — каждое движение, каждую секунду, каждый звук, который вырывался из его горла. Данбар выдохнул — протяжно, почти простонал. Его пальцы, сжимавшие край кровати, оторвались от неё и вцепились в волосы Тео — уже крепче, увереннее, с какой-то отчаянной решимостью. Рэйкен ускорился. Сжал основание рукой, ритмично двигая ртом и ладонью в такт. Слюна потекла по подбородку, смешиваясь со смазкой, делая каждое скольжение глубже, влажнее, интимнее. Чувствовал, как пальцы в волосах сжимаются — уже не просто держат, а направляют, ускоряют. Лиам уже не сдерживал звуков. Его стоны стали громче, ниже, откровеннее — они заполняли комнату, смешивались с шумом дождя за окном. Их глаза встретились. Тео не отвёл — не мог. Он видел в этих голубых глазах чистое, незамутнённое желание, которое Лиам уже не пытался спрятать. Видел, как зрачки расширены, как влажно блестят глаза, как губы приоткрыты — и он знал, что Лиам сейчас чувствует не только удовольствие. Чувствовал, что его приняли. Тео задвигал быстрее. Язык — по всей длине, рука — сжимая и отпуская, чувствуя, как член пульсирует на языке, как напрягаются бёдра Лиама, как сбивается дыхание — до коротких, рваных выдохов, которые вырывались из его горла вместе со стонами. Лиам запрокинул голову. Пальцы сжались в кулак на волосах Тео — уже не просто держали, а тянули, направляя, ускоряя. И Рэйкен позволил. Отдал контроль — себе на удивление, себе на страх, — и просто делал. Глубже. Быстрее. Пока не почувствовал, как член Лиама становится твёрже, как он пульсирует на языке, как напрягаются бёдра — и как дыхание сверху сбивается окончательно. — Тео, — прошептал Лиам. — Я сейчас… Рэйкен не остановился. Вобрал его в себя глубже, заглатывая почти полностью, и замер на секунду, чувствуя, как по горлу проходит спазм — от глубины, от тяжести, от того, что он сам этого хотел. Лиам выдохнул — глухо, сдавленно, снова опрокидывая голову. Пальцы вцепились в простыни — и ткань порвалась. Когти прошли материал насквозь, оставляя длинные рваные полосы, и Рэйкен услышал, как скрипнули пружины матраса под этим движением. Жидкость толчками вырвалась в рот. Рэйкен не отстранился. Принял всё — тепло, солёный вкус, пульсацию, которая затихала у него на языке. Облизал головку, собирая остатки, чувствуя, как Лиам вздрагивает от каждого прикосновения. И только потом медленно, не отводя взгляда, отстранился. Сглотнул. Лиам смотрел на него. Видел, как Тео сглотнул. Как его кадык дёрнулся. И что-то в его лице изменилось — ушла растерянность, осталась почти испуганная нежность. А Рэйкен сидел на коленях, тяжело дыша, и понимал одну простую, пугающую вещь. Он готов служить этому человеку. Не потому что вынужден. Не потому что это часть плана или способ манипуляции. А потому что Лиам вытащил его из Ада — и тогда, и сейчас, в этом номере, с зеркальным потолком, под взглядом голубых глаз. Он дал Рэйкену то, чего тот никогда не имел. И никогда не просил. Выбор. Веру. Право быть не только чудовищем. И сейчас, сидя на коленях перед Лиамом, глядя на него снизу вверх, с солёным привкусом на губах и тяжестью внизу живота, Рэйкен понял, что готов на всё ради этого человека. Он вытер рот тыльной стороной ладони, не отводя взгляда. Потом медленно встал — колени дрожали. Сделал шаг вперёд, наклонился к Лиаму, положил ладонь ему на затылок и притянул к себе. Тот не сопротивлялся — только выдохнул, коротко, и его пальцы легли на плечи Тео, почти невесомо. — Да. Хочу, — тихо сказал Рэйкен. — Это ответ на твой первый вопрос. Лиам опустил глаза. — Я… — начал он и замолк. Тео тихо усмехнулся. Аккуратно — почти нежно — убрал ладонь с его затылка, провёл большим пальцем по щеке. Почувствовал, как кожа горит под его пальцами, как Данбар задерживает дыхание от этого прикосновения. И выпрямился. Позволяя Лиаму думать, что это было просто — чтобы тот не понял, как сильно это изменило его самого.