Во власти Аляски

Трасса I-5. Салон доджа. Ливень шёл уже битый час. Барабанил по крыше доджа, как сотня маленьких молотков, и этот звук въедался в череп, становился частью пульса. Тео сжимал руль так, что кожа натянулась, обрисовывая каждую фалангу, каждую вену. Стеклоочистители мелькали туда-сюда с механической, почти гипнотической регулярностью, размазывая воду в мутную пелену, но горизонт всё равно тонул в сером — дорога, небо, лес — всё слилось в одно бесконечное, беспросветное «нигде». В салоне пахло железом. Металлическим, острым, тошнотворным запахом. Не от машины. Тео покосился в зеркало заднего вида — на чёрный мешок, валявшийся на заднем сиденье, бесформенный, как труп. Внутри — их вещи. Разодранные. Окровавленные. После боя он запихнул туда куртку, которую пришлось снять, потому что она пропиталась насквозь и липла к телу, как вторая кожа. Не своей кровью. Трэвиса. Лиам сидел рядом, прижавшись лбом к стеклу — холодному, запотевшему, в котором его отражение казалось призрачным, размытым. И молчал. Ровно столько же, сколько шёл дождь. Битый час. Это раздражало. Нет — бесило. Потому что молчание Данбара было неестественным. Как в затишье перед бурей. Как в той секунде, когда воздух становится слишком плотным, а небо — слишком тяжёлым, и ты знаешь: сейчас что-то произойдёт, но не можешь понять, что именно. Рэйкена злило то, что Лиам снова психанул. Снова поддался своей дурацкой, безудержной вспышке — и ударил его. Это было привычно. Обычно. Почти уютно в своей предсказуемости.  Лиам бил его всегда — с самого начала, с той самой первой встречи, когда кулак впечатался в нос, а мир на секунду пошёл рябью. Это было их языком, их способом общения, их странным, изломанным танцем.  Но не сейчас.  Не сейчас, когда Тео перестал быть просто союзником, просто инструментом, просто временным попутчиком. Не сейчас, когда он начал испытывать к этому человеку то, чего не знал. И если в жизни Рэйкена его близкие люди всегда поднимали на него руку — отец в пьяном угаре, мать в приступе отчаяния, Врачеватели с их холодными, методичными побоями, — то сейчас, собрав себя по кускам, склеив трещины чужой кровью и собственным упрямством, он не мог позволить этого. Особенно сейчас. Когда он мог спокойно за этот проступок остановиться, взять Лиама за шиворот, выпихнуть из машины под этот чёртов ливень и вдалбливать в него у капота всю эту истину. Истину, которую Лиам не хотел слышать. Которую Тео сам не хотел произносить. Истину, на которую Данбар будет отвечать. И не важно как — хриплыми стонами, когда Рэйкен вобьёт его в железо машины и не отпустит, или сжатыми зубами, когда тот будет молчать, смотреть в сторону и ненавидеть себя за то, что не может ударить снова. Тео сжал челюсти. Старался не дышать, хотя это было бесполезно. Он чувствовал всё. Кровь Трэвиса — липкий, въевшийся запах, от которого хотелось отмыться до скрежета кожи, до лопнувших капилляров. Но под ним всё равно проступал запах Лиама: свежий, озоновый, с тонкой нотой тревоги, которая давно въелась в поры и стала частью самого Рэйкена, как клеймо. Он знал. Знал, что Мейсон и Кори не умеют держать язык за зубами. Знали они — слишком много, слишком страшное. Видели — как он не сдерживался — каждый удар был пропитан яростью, каждый хруст костей — маленькой победой над собственным бессилием.  И Лиам поймёт. Рано или поздно. Поймёт, что Тео готов был убить. Не за стаю. Не за миссию. Не за то, чтобы остановить Монро или спасти очередного омегу. За него. За его шею. За то, что Трэвис посмел замахнуться на то, что принадлежало ему. А Лиам этого не хотел. Не просил. Возможно, даже не был готов принять — такую тёмную, всепоглощающую собственническую преданность, которая не знает границ, не признаёт правил, не отступает перед моралью.  И когда узнает — отступит. Испугается. Подумает, что Рэйкен — то, чем он был всегда: монстр, хищник, зверь, который только и ждёт, чтобы укусить, разорвать, подчинить. И тогда всё, что было между ними в отеле, в хижине, в этой проклятой поездке — взгляды, прикосновения, шёпот в темноте, — всё рухнет. Тео стиснул руль сильнее. Под ладонями хрустнула оплётка — пластик жалобно скрипнул, прося пощады. Он не мог этого допустить. Не сейчас. Не после того, как наконец нашёл… что? Принятие? Привязанность? Иллюзию того, что можно быть не только чудовищем, но и кем-то ещё?.. Что-то, ради чего стоило просыпаться по утрам. Внутри закипала знакомая волна — гнев. Холодный, чёткий, как лезвие, только что сошедшее с точила. Он мог бы направить его на Мейсона. Прижать к стенке, схватить за горло, заставить замолчать угрозой, от которой кровь стынет в жилах.  Но Мейсон был другом Лиама. Лучшим. Тем, кто знал его дольше, чем Тео, кто видел его слёзы и страх, кто держал за руку, когда мир рушился. Если Рэйкен тронет его — Данбар никогда не простит. С этим знанием приходилось жить.  С этим знанием приходилось считаться. Оставалось только ждать. А он ненавидел ждать.

***

Заброшенный склад. Подвальное помещение. Три часа назад. — Кто ещё завербован? — спросил Рэйкен. Он стоял над Трэвисом — ноги на ширине плеч, руки скрещены на груди. Тень от единственной лампы падала на его лицо, делая черты резче, глубже, почти нечеловеческими. Тишина. Трэвис сидел у стены, прислонившись спиной к холодному бетону, голова опущена, подбородок упирался в грудь. Из носа текла кровь — чёрная в тусклом свете подвала, густая, как масло, медленно ползущая по верхней губе, по подбородку, на воротник куртки. Или изо рта. Тео не разбирал. Он вообще перестал разбирать, куда бил. Кулаки горели, костяшки саднили, но это было приятно — боль отрезвляла, фокусировала. Важно было другое. Трэвис молчал. Мейсон и Кори стояли почти в углу, прижавшись друг к другу — плечо к плечу, бедро к бедру. Кори сжимал монтировку так, будто это был спасательный круг в бушующем море. Мейсон — рацию, прижатую к груди, как молитвенник. Тео не видел их. Они были тенями на периферии, пятнами на сетчатке, не имеющими значения. Был только Трэвис. Тот, кто замахнулся на Лиама. Тот, чьи когти — Рэйкен видел это так отчётливо, будто смотрел повтор в замедленной съёмке, прожигающей плёнку — прошли в сантиметре от шеи Лиама. От его шеи. Тонкой, незащищённой, с бьющимся под кожей пульсом, который Тео чувствовал губами всего несколько часов назад. Рэйкен присел напротив. Опёрся локтями на колени, сцепил пальцы. Посмотрел на Трэвиса — сверху вниз, тяжело, давяще, как смотрит палач на приговорённого, который ещё не понял, что всё кончено. — Я спрошу ещё раз, — сказал он тихо. — Кто завербован? Имена. Надеялся, что Трэвис не ответит. Очень на это надеялся. Потому что если тот не ответит — у Рэйкена будет причина.  Причина ударить снова. Почувствовать, как хрустят чужие кости под кулаком. Как боль выжигает страх, выжигает всё, что копилось внутри последние полчаса — бессилие, ярость, отчаяние, тот липкий, тошнотворный ужас, когда ты видишь, как когти проходят в миллиметре от драгоценной кожи, и понимаешь, что не успеваешь. Трэвис качнул головой. Один раз влево. Один вправо. Затем — очень медленно, с каким-то хрустом, от которого заныли зубы, — поднял взгляд. Глаза у него были безумными. Расширенные зрачки занимали почти всю радужку. Кровь на губах размазалась до подбородка, до шеи, оставляя на бледной коже тёмные, почти чёрные разводы, и когда Трэвис улыбнулся, зубы его были красными — будто он только что откусил кусок от чего-то живого. — Ничего я тебе не скажу, — прошептал он. Голос сел — то ли от боли, то ли от напряжения, то ли от того, что горло сдавил страх. — Просто не получится, потому… Рэйкен не дал договорить. Удар пришёлся в челюсть — справа, наотмашь, со всей силы, которую он мог вложить в одно движение. Кулак вошёл в кость как в масло — глухой, мокрый звук. Трэвис мотнул головой, ударился затылком о кирпич — глухо, с влажным стуком, — издал сдавленный, всхлипывающий звук. Сплюнул. Кровь. Зуб — маленький, белый, блеснул в воздухе и покатился по бетону, оставляя за собой красный след. Тео ухмыльнулся. Ухмылка вышла кривой — невесёлой, почти болезненной. — У тебя не так много попыток, — сказал он, наклоняясь ближе, так, что его тень накрыла Трэвиса целиком. — Когда зубы кончатся, придётся искать другое место. Трэвис зашипел. По-звериному — низко, утробно, с рычанием, которое вибрировало в груди. Его глаза загорелись — на секунду, не больше. Слишком слаб, чтобы превратиться. Слишком сломан. Тео перевёл взгляд на его руку. Правую. Ту, которую Трэвис занёс для удара. Ту, которая чуть не достала до шеи Лиама. Схватил запястье. Сжал. Медленно, с наслаждением, чувствуя, как хрустят кости под пальцами — мелкие, хрупкие, как сухие ветки. Трэвис вскрикнул — глухо, сквозь зубы, из горла вырвался булькающий, влажный звук. Тео сжал сильнее. Ещё. Ещё. Пальцы скользили по крови, делая хватку липкой, но он не ослаблял — только давил, давил, давил, наслаждаясь каждым миллиметром, на который кости поддавались под его ладонью. И вдруг — шаги. Быстрые, дробные. Бег. Лиам. Рэйкен сморгнул. Мир, сузившийся до Трэвиса и хруста его костей, раз — и расширился. Ударил запахами: плесень, бетонная пыль, старый металл, страх Мейсона и Кори — такой густой, что его можно было резать ножом. И — Лиам. Тео вырубил Трэвиса локтем в висок — коротко, чисто, профессионально. Тело обмякло, обвисло, голова упала на грудь, изо рта вытекла последняя струйка крови. Рэйкен встал. Обернулся. Мейсон и Кори смотрели на него. С ужасом — широко раскрытыми глазами, приоткрытыми ртами, почти вжавшись в стену, как будто пытались стать её частью, раствориться в бетоне. Они видели. Видели всё. Они расскажут. Тео шагнул к ним. Мейсон попятился, полностью упёрся спиной в стену — глухо, сдавленно выдохнув. Кори поднял монтировку — не угрожая, инстинктивно, как ребёнок, который закрывается от чудовища игрушечным мечом. Рэйкен остановился. Склонил голову набок. Посмотрел на них — из-под ресниц, тяжёлым, давящим взглядом. — Молчите, — сказал он тихо. Голос был ровным, почти спокойным, но в этой ровности сквозила такая угроза, что Мейсон перестал дышать. — Оба. Ни слова Лиаму. Ни сейчас, ни потом. Мейсон кивнул — быстро, судорожно, как китайский болванчик. Кори — следом. Шаги Лиама уже были за стеной, в коридоре. Дыхание — прерывистое, частое, с металлическим привкусом выдоха. Он бежал. Он что-то узнал — от той девушки, от Телмы, — и теперь нёсся обратно, чтобы рассказать им, спасти их, увести, сделать что-то героическое и совершенно бесполезное. Тео заметил зуб на полу — маленький, белый, почти красивый в своём одиночестве. Небрежно пнул его. Тот отлетел к стене, звякнул о бетон и закатился под ящик.  Рэйкен знал. Знал, что те всё равно расскажут Лиаму. Не сейчас, не сразу, но расскажут. Потому что правда имеет привычку вылезать наружу, как сорняк сквозь асфальт. Потому что это было правильно. А Тео был неправильным. Всегда.

***

Трасса I-5. Салон доджа. Дождь всё шёл. Рэйкен сжал руль. Вздохнул — глубоко, шумно, всем телом. Затем, не думая, резко нажал на тормоз. Додж дёрнулся, заскрежетал колёсами по мокрому асфальту, вильнул. Лиам что-то вскрикнул — Тео не слышал. Он уже открыл дверцу, выскочил под ливень. Холодные струи ударили в лицо. Прошёл к задней двери, рывком открыл, схватил чёрный мешок с окровавленными вещами и, размахнувшись, бросил его в кусты. Мешок взметнулся в воздухе. Шлёпнулся о мокрую листву с глухим, влажным звуком, заскользил вниз, к оврагу, цепляясь за ветки, исчезая в зелёной мгле. Тео смотрел, как он исчезает. Смотрел, пока последний отсвет не погас. Не выкинуть. Не сжечь. Не забыть. Вернулся в машину, хлопнул дверцей. Вытер рукавом глаза. Нажал на газ. Данбар смотрел на него. Молча. Потом медленно протянул руку и смахнул что-то с его плеча. Лист. Лиам сжал его в кулак — тот хрустнул, рассыпаясь в крошку, — разжал пальцы. Остатки упали на пол, смешавшись с грязью и водой. Рэйкен чувствовал его взгляд. Тяжёлый, вопросительный — в нём были все вопросы, которые Лиам так и не задал вслух. Губы его дрогнули, сжавшись в тонкую, почти белую линию. Затем он отвернулся к окну. Рэйкен выдохнул, выпуская из лёгких воздух, который, казалось, застоялся там ещё с подвала. Хорошо. Не сейчас. Если бы Лиам начал сейчас, он бы не выдержал. Сорвался бы сам — вышвырнул бы того из машины под этот проклятый ливень, на эту проклятую трассу, в это проклятое нигде. Въехал бы в столб, в дерево, в бетонное ограждение — неважно. Просто чтобы тишина внутри наконец совпала с тишиной снаружи. Что-нибудь сделал бы, о чём пожалел бы через секунду. Или не пожалел бы. Тишина тянулась. Дождь барабанил. — Трэвис, — вдруг сказал Лиам. Тео неосознанно чуть зажал газ — додж дёрнулся вперёд, мотор взревел. Смотрел только прямо, не отрывая взгляда от мокрого асфальта и встречных фар. — Он играл со мной когда-то, — продолжил Лиам, не глядя на него. — В лакросс. В одной лиге, но в разных командах. Играл неплохо. Но любил подставлять. Локтем в спину, клюшкой по ногам… — Он провёл рукой по колену, будто всё ещё чувствовал боль от старых ударов. — Я помню, — тихо сказал Тео. Пальцы на руле чуть сжались. — Помнишь? — Лиам бросил на него короткий взгляд. — Я тебе не рассказывал. — Ты упоминал. — Тео переключил передачу, обходя глубокую лужу. — Про парня, которому сломал ключицу. Что он что-то сказал про твою мать. Лиам замер. Потом усмехнулся. — Ключицу я сломал другому парню, — сказал он, крутя в пальцах шнурок от толстовки. — Но Трэвису тоже не помешало бы. Тео усмехнулся — коротко, беззвучно, с лёгким наклоном головы:  — Ты слишком мягок для таких разговоров. Лиам фыркнул — громко, с вызовом. — Наши пути разошлись после школы, — продолжил он, и голос стал тише, задумчивее. — Я его больше не видел. Думал, что и не увижу. А сегодня — на тебе. Трэвис Барнс, охотник на оборотней. — Он покачал головой, глядя на разводы на стекле. — Кто бы мог подумать? — Значит, он всегда был жестоким, — заметил Тео. — Жестокость никуда не девается. Просто меняет форму. Лиам кивнул — медленно, тяжело. Помолчал. Потом добавил, глядя на свои руки — на пальцы, всё ещё сжимавшие шнурок: — Вообще-то… мы и тогда дрались. Не только на поле. Один раз после игры — в раздевалке. — Он запнулся, провёл языком по пересохшим губам. — Он меня прижал к шкафчикам. Спиной к металлу. Схватил за грудки, навис сверху. Я ему — в челюсть. Тренер разнял. — И что? — Тео старался, чтобы голос звучал ровно, будто это был просто разговор, просто обсуждение прошлого, не имеющее значения. А сам думал о том, что того следовало добить. — Ничего. — Лиам пожал плечами, и этот жест вышел слишком небрежным, слишком наигранным. — Просто… — Провёл ладонью по лицу. — Как ты понял… я и в этом году успел сломать ключицу одному парню. Это Тео знал. Тогда не придал значения — мало ли проблем у Данбара, мало ли у кого. Сейчас он пытался вспомнить детали — имя, фамилию, обстоятельства. Когда это было? Какая команда? Какой турнир? Но память услужливо подсовывала только лицо Лиама — красное, разъярённое, с выступившими венами на шее. И больше ничего. — Он мне написал пару недель назад, — сказал тот, почти шёпотом. — Этот парень. С которым ключица. Тео злобно усмехнулся. Потому что такими темпами ему придётся забрать у Лиама телефон. А лучше — самого Лиама. Увести куда-нибудь в горы, спрятать, закрыть в машине и не выпускать. Потому что нервов не хватит. — И? Что написал? — спросил он, когда пауза затянулась. Данбар потянулся к телефону, лежавшему в подстаканнике — взял, повертел в пальцах, посмотрел на потухший экран. Потом, видимо, передумал — бросил обратно на панель. — С ним всё сложнее, — сказал Лиам. Он откинулся на спинку, уставился в потолок. — У него родственники в органах. Дядя — заместитель начальника полиции где-то. В Рединге, кажется. Или в... — Он махнул рукой, будто это не имело значения. — Он мне написал. Сказал, что добьётся моего отчисления. Из школы, из команды, из всего. Мама об этом не знает. — Он усмехнулся — нервно, с надрывом. — А он может и заявление накатать. Нападение, нанесение тяжких телесных повреждений… У меня и так положение шаткое. Прогулы, поездка на Аляску… Директор сказал, что это «последний семестр с правом на ошибку». А если он заявление напишет… Тео уже не слушал. Он смотрел вперёд, на дорогу, на белую разметку, которая плыла под колёса и исчезала. В голове щёлкали шестерёнки — механизм, отлаженный годами. Анализ. Оценка. Угроза. Решение. Родственники в полиции — не проблема. Проблема — свидетели. А если парень замолчит. Если у него будут другие проблемы… более насущные… Если кто-то объяснит ему — тихо, без лишних слов. Адрес — через Арджента, через старые связи, через тех, кто должен ему по гроб жизни. Парень выходит. Удар в коленную чашечку. Слева. Хруст. Крик, который никто не услышит. Парень понял бы. С ключицей можно смириться. А вот с инвалидной коляской — нет. — …ты вообще слушаешь? — голос Лиама вырвал его из мыслей, резкий, нетерпеливый. — Слушаю, — ответил он, не отрывая взгляда от дороги. — Я сказал, что есть и хорошие новости. Тео быстро метнул на него взгляд. Лиам сидел с таким выражением лица, с каким был всегда в моменты, когда хотел удивить Рэйкена. Это было забавно. Он усмехнулся — уголками губ, — переключил передачу, обгоняя грузовик, который нёсся по трассе, разбрызгивая фонтаны воды, и тихо сказал: — Ну-ка, удиви. Лиам вздохнул — с облегчением. — Несмотря на всё это… — он запнулся, подбирая слова, — у меня получилось закрыть некоторые долги. Удачно сдал пару зачётов досрочно. — Он помолчал, глядя на свои пальцы, которые теребили край толстовки. — И этого пока хватает для поддержания моего положения. — Пока, — повторил Тео. — Обнадеживающе. — А по-другому никак, — Данбар пожал плечами. — Либо мы тут, либо мы там. Я выбираю тут. — Тут — это где? — Рэйкен бросил на него короткий взгляд. — В поисках одиночек, которые хотят нас убить? — Тут — это с тобой, — нахмурился Лиам. Тео замер. Взглянул на свои руки на руле. Это было странно — то, что он ощущал. Словно хотелось убежать от этих слов — выскочить из машины, раствориться в ливне, исчезнуть. Но при этом — украдкой наблюдать. Из укрытия, из-за угла, из темноты. Пытаться услышать это снова — тот же голос, те же слова, ту же интонацию. — Сентиментально, — сказал он и он прокашлялся — громко, нарочито. — Для разнообразия. — Заткнись, — фыркнул Лиам. — Я пытаюсь быть серьёзным. — У тебя плохо получается. — Тео ухмыльнулся — шире, теплее, чем собирался. И, не думая, протянул руку и взъерошил волосы Лиама. Тот начал отпираться — дёрнул головой, попытался отодвинуться, вжался плечом в дверцу. Его руки взметнулись, чтобы оттолкнуть Тео, но он передумал на полпути — опустил их. Рэйкен нахмурился. Убрал руку, но взгляд остался тяжёлым, пристальным. И с серьёзным видом — хотя в уголках губ уже дрожала предательская улыбка, — сказал: — Ты мне всё ещё должен, Лиам. Тот замер. На секунду перестал дышать. — О чём ты?.. Тео саркастично хмыкнул. Медленно провёл большим пальцем по рулю, очерчивая круг. — О деньгах? — тихо проговорил Рэйкен. — Нет, не о деньгах. Или… за твоё представление? Может, за удар? Он задумался: наклонил голову, прищурился, будто перебирал в уме длинный список. — А может, о деньгах. Бензин, который ты сжёг, пока мы ехали через полстраны. Посуда, которую ты разбил в мотеле. Моя футболка, на которой ты спал и растянул ворот. Запасное колесо, которое мы прокололи, когда ты испугался оленя. Мои нервы, которые ты треплешь каждый день. Мои лёгкие. Моё сердце, которое бьётся в такт твоему пульсу и сходит с ума, когда ты… снова убегаешь от несуществующих призраков, а мне приходится гнаться за тобой. Данбар медленно начинал закипать. — Я тебя сейчас убью, — сказал он, и в этом голосе звенело обещание. — Ну-ка, попробуй. — Тео ухмыльнулся. Данбар размахнулся — резко, со всей дури, целясь в плечо, — но Рэйкен перехватил его руку на полпути, закрутил запястье, прижал Лиама к себе — грудью к боку, лопаткой к рулю. Тот зарычал — по-настоящему, с рыком, от которого у нормального человека заложило бы уши. Тео только ухмыльнулся шире — предвкушающе, почти счастливо. — Отпусти! — Не отпущу. — Ты ведёшь машину! — Лиам дёрнулся, пытаясь вырваться, но хватка была мёртвой. — А ты меня отвлекаешь. — Сам виноват! Машина вильнула, съехала на обочину, взметнув фонтан воды и гравия, которые застучали по днищу, по порогам, по крыльям. Тео вывернул руль — резко, на себя, — выравнивая, и в этот момент Лиам ловко вывернулся, толкнул его в ответ плечом — так, что Рэйкен потерял равновесие, накренился, схватился за ручку двери, чтобы не упасть. — Ах ты… Он открыл окно. Дождь хлынул внутрь — холодный, злой, беспощадный, моментально намочив салон, приборную панель, руль, их одежду. Тео высунул руку, подставил ладонь под струи. Набрал воды. И, не глядя, с размаху помазал этой водой по лицу Лиама — от лба до подбородка, от виска до виска. Тот взвизгнул как девчонка. Откинулся на спинку сиденья — зажмурился, вытирая лицо рукавом. — Ты!.. — заорал он, захлёбываясь возмущением. — Ты идиот! — Не ной, — усмехнулся Тео. — Я сейчас тоже открою окно! — Открывай. Окно опустилось — с тихим шипением, — и дождь хлынул с другой стороны, сразу на обоих, заставляя щуриться и отворачиваться. Тео вздрогнул от второго ледяного удара, провёл рукой по мокрым волосам. Рассмеялся — тихо, но заливисто, почти счастливо. Так, будто дождь смывал с него что-то тяжёлое. Будто на несколько секунд можно было забыть обо всём. Лиам смотрел на него. И вдруг засмеялся в ответ. Сначала неуверенно, будто разучился. Потом всё громче, всё отчаяннее, пока смех не стал похож на кашель, на всхлип. Машина снова вильнула — Тео чуть не выпустил руль. Выругался — коротко, ёмко, — закрыл своё окно. Лиам — следом, чуть помедлив, будто не хотел отпускать этот момент. Вытер лицо. Посмотрел на Тео — мокрого, с прилипшими ко лбу волосами, с улыбкой, которую тот не мог сдержать, хотя пытался — кусал губу, отводил взгляд, смотрел на дорогу. И вдруг спросил — тихо, почти шёпотом: — Ты поэтому выбросил мешок? Рэйкен перестал улыбаться. — Потому что не хотел, чтобы я… — Нет, — перебил Тео. — Я выбросил мешок, потому что тошнит уже от этого дерьма. От крови. Чужой. Лиам смотрел на него. Долго — так долго, что Рэйкен почувствовал этот взгляд кожей, каждой клеткой, каждым нервом. Потом кивнул. И больше не спрашивал. В машине снова стало тихо. Только дождь барабанил по крыше да дворники размеренно скользили по стеклу. Рэйкен не знал, где истина. Раньше всё было проще. Он редко задавался вопросом, правильно ли поступает. Просто делал то, что считал необходимым. Но рядом с Лиамом эти границы размывались. Он терял себя с ним. Острота, с которой он привык смотреть на мир, притуплялась. Годы, собранные из боли, крови и старых шрамов, вдруг переставали казаться чем-то незыблемым. И это пугало. Потому что ему нравилось. Когда Лиам смеялся, запрокидывая голову. Когда щурился от дождя. Когда улыбался той редкой, настоящей улыбкой, от которой внутри становилось тихо. И Тео ловил себя на мысли, что готов смотреть на это часами. Будто после многих лет шума впервые услышал тишину. Будто после бесконечной гонки вдруг разрешил себе остановиться. И с каждым днём всё сильнее хотелось остаться там. В этой тишине. Рядом с ним. Но стоило опасности показаться на горизонте — и всё возвращалось. По щелчку. Словно внутри него проворачивался старый, ржавый механизм. По запаху крови. По чужому сердцебиению. По первому крику. Мир снова становился простым. Кристально ясным. Тео снова знал, что делать. Кого сломать. Кого заставить говорить. Кого убить. Без сомнений. Без сожалений. Без права на слабость. И потому истина всё время ускользала. Потому что оба этих человека были настоящими. Тот, кто готов был свернуть кому-нибудь шею ради информации. И тот, кто смотрел на мокрые волосы Лиама так, словно от этого зависела его жизнь. Дождь постепенно стихал. Капли становились реже, мельче, звонче — барабанили по крыше уже не с прежней яростью, а почти ласково, как прощание. Впереди был Бейкон-Хиллз. Дом Лиама. Скотт МакКолл, который ещё не знал, что между ним и его бетой теперь стоял Рэйкен — не как преграда, не как соперник, а как стена, которую не обойти, не пробить, не разрушить. И Рэйкен не отдаст. Не после того, как Лиам сказал «я здесь, потому что ты здесь».  Не после того, как понял: он готов убивать за этот взгляд. И умирать — тоже.

***

Гостиная дома МакКоллов. Бейкон-Хиллз. Вечер. Тео сидел на своём любимом месте — между «я слушаю» и «мне плевать». Вытянул ноги, скрестил руки на груди и позволил голосам течь мимо. Как и прежде. Это искусство — быть здесь, но не присутствовать. Слушать, но не слышать. Видеть, но не замечать. Но сегодня это было сложнее. Потому что Лиам сидел слишком близко. Между Мейсоном и Тео — на том самом стуле, который он развернул спинкой вперёд, оседлав его, как в прошлый раз. Но теперь он сидел ближе. Намного. Слишком часто Лиам бросал на него взгляды. Быстрые, острые, словно проверял — здесь ли он ещё, не растворился ли в воздухе. И каждый раз Тео ловил себя на том, что ухмыляется в ответ. Неосознанно. Автоматически. Как рефлекс, который он не мог контролировать. Это было опасно. Здесь, в гостиной МакКоллов, где стены имели уши, а взгляды — значение. Скотт стоял в центре, склонившись над картой, и водил пальцем по линиям, что-то бормоча про маршруты и точки сбора. Стайлз сидел за столом, окружённый бумагами — листы, распечатки, какие-то схемы, — и выглядел так, будто не спал последние сутки. Под глазами залегли тени, волосы торчали в разные стороны, и он крутил в пальцах красный маркер с такой силой, будто хотел его сломать. Лидия расположилась в кресле у окна, поджав ноги, и что-то печатала на планшете — быстро, сосредоточенно, не поднимая головы. Мейсон и Кори сидели на диване, рядом со Стайлзом, и перешёптывались — Кори кивал, Мейсон закатывал глаза. Рэйкен перевёл взгляд на МакКолла. Тот оторвался от карты, потёр затылок. — Та девушка, — сказал Скотт, глядя на Тео. — Та, за которой погнался Лиам. Кто она? Есть ещё информация? Рэйкен открыл рот, чтобы ответить, но Лиам его перебил: — Омега. Её зовут Телма. Она была с Трэвисом, но стреляла в него, а не в нас. Сказала, что её заставили. Что Монро использует завербованных одиночек как наживку. И что Ноа — один из них. Всё. Скотт кивнул. Стайлз, не поднимая головы, что-то пометил на листе — чиркнул маркером, потом ещё раз. — В целом, — сказал тот, откидываясь на спинку, — всё не так плохо. Вполне понятно. Вполне… утешительно. Он поднял лист А4. Почти всё на нём было подчёркнуто красным — густые, нервные линии, перечёркивающие целые абзацы. Кое-где, в уголках, зеленел редкий островок — несколько слов. Лидия подняла голову от планшета. — Красный — это то, что тебе непонятно? — уточнила она. — Ну да, — кивнул Стайлз. — Но тут есть и зелёный. Иногда. Но есть… Тео фыркнул. Коротко, почти неслышно — но Лиам повернул голову. Посмотрел на него с лёгким недоумением, щурясь, будто пытался разгадать, что именно вызвало эту реакцию. Рэйкен взглядом попросил отвернуться. Лиам не понял — продолжал смотреть, наклонив голову. Тео хмыкнул и потёр лицо ладонью. Безнадёжно. Скотт хлопнул в ладоши — громко, резко, возвращая внимание. — Питер и Арджент опоздают, — сказал он. — Они поехали в убежище. Нужно проверить всех, кого привезли за последние две недели. И убедиться, что Ноа — единственный завербованный. — Питер, — протянул Стайлз, не поднимая головы от бумаг. — Тот самый Питер, который недавно заявил, что он «более чистый человек, чем Дерек», потому что помогает стае? Лидия хмыкнула — тихо, почти неслышно. — Он сказал это после того, как мы застукали его за попыткой продать информацию охотникам, — добавила она. — Продать информацию, — фыркнул Стайлз, откладывая маркер. — Он пытался продать списки одиночек, которые мы собирали! Своей новой дочери! Малия чуть не убила его! — Малия была в ярости, — согласилась Лидия, и в её голосе проскользнуло удовлетворение. — Но Питер быстро переобулся. Сказал, что это была проверка лояльности. — Проверка лояльности, — повторил Стайлз, закатывая глаза так сильно, что, казалось, они сейчас вывалятся из орбит. — Он умеет выкручиваться. Как рыба в мутной воде. Скажи ему, что у нас кончился кофе — он предложит проверить, не отравили ли мы его собственными руками. Он снова открыл рот, чтобы что-то прояснить, но Скотт его опередил: — Дерек тоже в пути. — Дерек? — переспросил Стайлз, и его брови поползли вверх. — Тот самый Дерек, который после того, как мы разобрались с Анук-Ите, уехал в глушь и сказал, что «ему нужно побыть одному»? — Тот самый, — кивнул Скотт. — Я позвонил ему. Сказал, что ситуация серьёзная. Он сказал, что приедет. — Надеюсь, он не привезёт с собой очередную тайную сестру, о которой никто не знал, — пробормотал Стилински. — Стайлз, — осадила его Лидия. — Что?! У Хейлов богатая история на неожиданных родственников! Тео не слушал. Он смотрел на свои руки — на кожу, на выступающие вены, на костяшки, которые всё ещё помнили, как врезались в челюсть Трэвиса. Он чувствовал себя разорванным. Здесь, в этой комнате, среди стаи, он должен был быть «союзником». Холодным, расчётливым, полезным. Но когда Лиам бросал на него взгляд — быстрый, тёплый, свой, — всё это рассыпалось. Оставалось только желание прижать его к себе и не отпускать. — Кстати! — Стайлз вскочил так резко, что соседний стул отлетел назад и ударился о стену. — Это напомнило мне! Три дня назад! Мы с Лидией и Малией искали одиночек в национальном парке к востоку от Рединга! Он повернулся к Мейсону и Кори. — Вы не представляете, что там было! Мы нашли заброшенный кемпинг. Палатки, рюкзаки, костёр — всё как у нормальных людей. Но внутри — никого. И тогда Лидия сказала: «Они здесь были. Час назад. И ушли не по доброй воле». — И что вы сделали? — спросил Мейсон, подаваясь вперёд. — Мы пошли по следу! — Стайлз повысил голос. — Малия взяла след — она у нас спец по запахам, — и мы углубились в лес. Километр, два, три. И вдруг — обрыв. А внизу — река. И на том берегу — какие-то фигуры. Четыре. Может, пять. — И? — Кори уже не прятал любопытства. — И тут Малия говорит: «Это не одиночки. Это охотники». Я, конечно, запаниковал. Лидия — нет. Она сказала: «Они нас не видят. Но если мы сделаем ещё шаг — увидят». И мы замерли. Стояли, как истуканы, минут десять. Я даже дышать боялся. — А потом? — спросил Лиам. — А потом они ушли, — Стайлз развёл руками. — Просто развернулись и ушли. Как будто что-то услышали. Или кто-то их позвал! Заговор! — Кто? — спросил Мейсон. — Не знаю. Но мы вернулись к машинам и уехали. И только когда отъехали на пару километров, Лидия сказала: «Они искали кого-то конкретного. Не нас. Кого-то, кто прятался в кемпинге». — И вы так и не узнали, кого? — Кори нахмурился. — Нет. Но я проверил потом по базам — тот кемпинг был арендован на имя Джеймса Булледа. Знаете такого? Никто не ответил. — Джеймс Буллед — брат Ноа, — сказал Стайлз, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Того самого Ноа, которого мы отвезли в убежище. В комнате повисла тишина. Мейсон замер с открытым ртом. Лидия отложила планшет. — То есть, — медленно проговорил Мейсон, — Ноа знал, что его брат в кемпинге. И знал, что мы туда поедем. И не предупредил. — Или предупредил, — поправил Стайлз. — Но не нас. — И охотники, — добавил Кори, — пришли именно туда. За братом Ноа. Скотт выдохнул. — Мы должны были это предвидеть, — сказал он. — Возможно, Джеймс завербован. Возможно сбежал. Монро всегда на шаг впереди. — Не всегда, — тихо сказал Тео. — Мы перехватили Трэвиса. И девушка убежала — но стреляла в него, а не в нас. Это информация. И она может пригодиться. МакКолл кивнул. Повернулся к Стайлзу. — Ещё что-то? — Нет. Всё, что знал — рассказал. Скотт посмотрел на карту, потом на остальных. — Что будем делать дальше? Вопрос повис в воздухе. Стилински что-то буркнул — неразборчиво, сквозь зубы. Лиам начал перебирать шнурок на толстовке. — Арджент и другие охотники сейчас проводят дополнительную проверку, — сказал Скотт, нарушая тишину. — В особенности тех, кто прибыл за последние две недели. Я считаю, что убежище больше небезопасно. Нужно найти другое укрытие. — Перебазировать несколько десятков человек? — Тео не скрывал скепсиса. — За неделю? Пока Монро и её люди следят за каждым нашим шагом? — У нас нет выбора, — сказал Скотт. — Есть, — возразил Тео. — Мы можем оставить их там. Усилить охрану. Проверить каждого, кто входит и выходит. И поймать Ноа на живца. — Поймать на живца? — Стайлз вскинулся. — Ты предлагаешь использовать его как приманку? — Я предлагаю не паниковать. И не менять стратегию каждую неделю только потому, что кто-то из новеньких оказался подпольной крысой. — Ах, значит, мы паникуем? — Стайлз вскочил. — Это мы паникуем? Ты, который чуть не убил Трэвиса голыми руками? Тео замер. В комнате стало тихо. Он перевёл взгляд на Мейсона и Кори. Те сидели, не поднимая глаз — вжались в диван, Кори теребил край толстовки. Лиам нахмурился — брови сошлись к переносице, на лбу прорезалась глубокая складка. Он переводил взгляд со Стайлза на Тео, с Тео на Мейсона, с Мейсона на Кори, пока не замер на лице Стилински. — Вообще-то это я дрался с Трэвисом, — сказал Лиам, и голос его прозвучал твёрже, чем он, наверное, ожидал. — А Тео его ударил пару раз после. — Он чуть качнул головой, будто сам себя убеждал. — Так что не надо навешивать на него то, что сделал я. Стайлз застыл с открытым ртом. Маркер в его руке замер в воздухе, красный колпачок тускло блеснул под лампой. Он медленно перевёл взгляд с Лиама на Тео, потом снова на Лиама. — Ты? — переспросил он, голос сорвался на фальцет. — Он отставил кружку с кофе — так, что та звякнула о блюдце, — и подался вперёд, уперевшись ладонями в стол. — Лиам, в убежище даже лекари, повидавшие всякое, были на грани обморока, когда увидели Трэвиса. Ты хочешь сказать, что это ты его так… — он запнулся, подбирая слово, — отхреначил? Что превратил его лицо в мясорубку? Лиам открыл рот, чтобы ответить. Но Рэйкен перебил его. — Там была засада, — сказал он, и каждое слово упало отдельно. — Охотники стреляли. Трэвис едва не вскрыл Лиаму горло. Не до принудительных ласк было. И не до разбирательств, кто кого красивее ударил. Мы выжили — и это главное. Все замолчали. Рэйкен украдкой посмотрел на Лиама — сквозь полуопущенные ресницы, боковым зрением, делая вид, что разглядывает узор на ковре. Лиам сидел, уставившись в пол. Его пальцы замерли на шнурке — остановились, застыли. Он о чём-то думал — Тео видел это по напряжённым плечам, по сжатой челюсти, по тому, как он кусал губу, прокручивая в голове тот бой, свою роль в нём, свою вину. И Рэйкен чувствовал себя ублюдком. Потому что это он сделал. Своими руками. Своими костяшками, которые до сих пор саднили, если сжать их в кулак. А теперь Лиам сидел здесь и брал чужую вину на себя. Спасал его. Прикрывал. Не зная — или не желая знать — правды. Но сказать правду — значило потерять всё. И он молчал. Стайлз неожиданно наклонился вперёд, упёршись локтями в колени, и уставился на Тео. В его взгляде было что-то новое — не просто подозрение, а почти что диагноз. Он смотрел так, будто видел Рэйкена впервые. Или — наконец — увидел его настоящего. — Знаешь, — сказал Стайлз медленно, растягивая слова, — я вот думаю: Лиам бы так не превратил лицо парня в фарш. — Он помолчал, не отводя взгляда. — А вот ты — да. Ты бы мог. — Стайлз, — вмешался Скотт. — Хватит. — Нет, не хватит! — Стайлз уже не контролировал себя. Вскочил, отодвинув стул. — Он сидит здесь, пьёт наш кофе — хотя нет, кофе он не пьёт, потому что мы, видите ли, недостаточно хороши для него, — а сам ведёт себя как… Тео не двигался. Не моргал. Он смотрел на Стилински — холодно, спокойно, как смотрят на насекомое, которое случайно залетело в комнату. — Как кто? — спросил он тихо, и в этом «кто», не вопрос — приглашение. Приглашение договорить. Переступить черту. Стайлз открыл рот, но Скотт шагнул вперёд, заслонив его плечом. Положил руку на грудь друга — не отталкивая, останавливая. — Тео прав, — сказал Скотт, глядя на Стайлза, но обращаясь ко всем. — Мы не можем менять убежище каждую неделю. Поэтому мы заморозим все операции на пару недель. Перегруппируемся. Решим, что делать дальше. В этот момент на лестнице раздались шаги. Мелисса спустилась вниз — в домашней одежде, с сумкой через плечо, в руках — поднос с кружками. — Я слышала крики, — сказала она, ставя поднос на стол. — Решила принести кофе, пока вы не перебили друг друга. — Спасибо, мам, — Скотт взял кружку, обхватил её ладонями, будто искал тепло. Мелисса разлила кофе — всем, кроме Тео. Он отказался жестом, коротко качнув головой, и она не настаивала. — Запасы кончились, — сказала она, завязывая пояс халата узлом. — Осталось только на сегодня. И мне нужно на ночную смену. Мелисса подошла к Скотту, наклонилась и поцеловала его в лоб — тепло, по-матерински, так, что на секунду стало тихо, будто все вспомнили, что где-то за пределами этой войны есть ещё что-то. — Береги себя, — сказала она. И, не дожидаясь ответа, снова поднялась наверх. Через полминуты хлопнула дверь её спальни. Тишина вернулась — плотная, давящая. Скотт посмотрел на кружку кофе в своих руках — на пар, который поднимался к потолку тонкими струйками, — потом перевёл взгляд на второй этаж, туда, где скрылась Мелисса. Его лицо было спокойным, но Тео видел — он считает, взвешивает, принимает решение. И когда тот повернулся к Лиаму, в его глазах не было сомнений. — Лиам, ты отстранён от задач. Данбар поднял голову. — Что?.. — Ты отстранён, — повторил Скотт. — С тебя достаточно. — Но я… — Лиам вскочил. Стул отлетел вбок. — Я справлюсь! Я могу и учиться, и… — Нет, — перебил МакКолл. — Не можешь. Я знаю тебя. Ты будешь рваться в бой, пропускать занятия, а потом корить себя за это. Я не хочу, чтобы ты оказался перед выбором — стая или будущее. — Но это не твоё решение! — Лиам повысил голос, и в его крике слышалась не только злость — отчаяние. — Это моё! Моё, нахрен решение! МОЁ! Тео встал. Не думая. Не планируя. Просто рефлекс — Лиам на грани, Лиам кричит, Лиам в опасности. Тело сработало быстрее мозга, быстрее, чем он успел приказать себе сидеть смирно и не отсвечивать. Он оказался между Данбаром и Скоттом — плечо в плечо, загораживая, прикрывая. В комнате стало тихо — так тихо, что Рэйкен слышал, как скрипнула половица под ногой Кори, как Мейсон задержал дыхание, как Лидия отложила планшет на подлокотник кресла. Скотт замер — не отступил, не шагнул вперёд, просто замер, глядя на Тео. В его глазах — не злость, не удивление. Вопрос. Лиам сзади икнул. Громко, по-дурацки, нелепо — и этот звук разорвал тишину, как выстрел в библиотеке. Тео смотрел на Скотта. Видел его лицо — удивление, смешанное с пониманием. Видел всех — и никого одновременно. Знал, как это выглядит: химера встаёт между альфой и его бетой. Но не мог заставить себя отступить. Потому что внутри него, там, где не было места логике, жило только одно: Лиам не должен сейчас стоять один. Даже если это глупо. Даже если это подозрительно. Даже если это разрушит всё, что Рэйкен строил месяцами. — Тео, — тихо произнёс Скотт. Одно имя. Вопрос и приговор одновременно. Рэйкен не ответил. Смотрел. Ждал. МакКолл выдохнул. Плечи опустились. — Ладно, — сказал он. — Я понимаю. Ты привык его защищать. Эти недели… они были непростыми. — Он сделал паузу, обводя взглядом комнату, будто искал поддержки. — Но сейчас ты не на задании. И Лиаму нужно не твоё плечо, а учебник. Рэйкен медленно опустился на стул. Лиам — следом, плюхнулся на свой, даже не поправив его, так и сидел боком, сжав кулаки на коленях. Стайлз, который уже держал кружку с остывшим кофе, наконец отставил её. — Да, — сказал он, и голос был ровным, без обычной нервной энергии, без привычных жестов. — Скотт прав. — Он посмотрел на Лиама. — Тебе нужно отдохнуть. И позаниматься. А мы справимся. Данбар вспыхнул. Повернулся к Тео. В глазах была надежда — такая яркая, такая открытая. Лиам не говорил — он кричал взглядом: «Скажи, что я нужен. Скажи, что я справлюсь. Скажи, что мы будем помогать дальше. Вместе». Данбар хотел быть героем. Он всегда хотел быть героем — спасать, защищать, жертвовать собой. И Тео понимал это. Понимал, потому что сам когда-то был таким — до того, как понял, что героев не спасают. Их хоронят. А он не мог этого допустить. — Скотт прав, — сказал Тео. Тихо. Чётко. Каждое слово — как удар по собственному сердцу сестры. Лиам замер. — Ты… что? — прошептал он, и в этом шёпоте слышалось предательство. — МакКолл прав, — повторил Рэйкен. — Тебе нужно время. Учёба. Нормальная жизнь. Хотя бы на какое-то время. Лиам вскочил. Снова. Стул отлетел — на этот раз с такой силой, что ударился в стену и опрокинулся. — Ты!.. — начал он. Но Мейсон перехватил его за рукав. Одним движением поднял с пола опрокинутый стул и тут же дёрнул Лиама назад, усаживая обратно. Данбар плюхнулся на сиденье, не успев договорить. — Лиам, — сказал Мейсон, кашлянув, — вообще-то у нас есть ещё пара недель до решения. Может, всё изменится. И пока можно… — Не нужно, — отрезал Данбар, вырывая руку. Дёрнул так резко, что ткань на рукаве затрещала. — Я всё понял. Тео смотрел на Лиама — на его сжатые кулаки, на подрагивающие губы, на то, как он сглотнул, будто пытался проглотить ком, застрявший в горле. И понимал: больше всего его раздражало именно это. Сидеть здесь, в этой комнате, среди этих людей, которые смотрели на него с подозрением или страхом, и не иметь права прижать Лиама к себе. Он мог бы. Ему было плевать, что подумает МакКолл. Плевать, что сделает стая. Плевать, если придётся драться со всеми сразу — он справится. Но Лиаму это было не нужно. Он не просил демонстраций. Просил понять — и Тео понимал. Он встал. Хрустнул шеей — специально, чтобы привлечь внимание, чтобы все увидели: он уходит, он не будет больше участвовать в этом цирке. Направился к стойке, где стоял графин с водой, налил в стакан. Отхлебнул. Повернулся. Оперся спиной о стойку, скрестив руки на груди. Посмотрел на МакКолла — прямо, в упор, не отводя взгляда. — Если что-то надумаешь — позвони, — сказал он. Коротко. Без лишних слов. Как приказ, который маскируется под предложение. И пошёл к выходу. Взялся за ручку. Замер на секунду, чувствуя спиной взгляды. — Учебник не забудь, — сказал он, не оборачиваясь. — В машине. Физику. Лиам подорвался. Так, будто действительно было дело до этой проклятой физики, будто от неё зависела его жизнь. Отпихнул плечом Тео — грубо, не глядя. Дверь хлопнула — громко, с грохотом, так, что стёкла в гостиной задребезжали. Рэйкен вышел следом. На улице моросил дождь — мелкий, противный, как будто небо никак не могло решиться, лить ему или нет. Лиам уже наворачивал круги у крыльца — ходил туда-сюда по мокрым доскам, сжимая и разжимая кулаки. Плечи напряжены, голова опущена, и он что-то бормотал себе под нос — неразборчиво, зло, отрывисто. — Ты! — начал он, поворачиваясь к Тео. В глазах горело — злость, обида, разочарование. — Почему ты… Рэйкен не дал ему договорить. Он просто подошёл и обнял. Крепко. Быстро. Но так, чтобы запомнить каждую секунду. Как пахнут его волосы. Как напрягаются плечи под его руками — и медленно, нехотя расслабляются, как кошка, которая решила, что её всё равно уже поймали. Как Лиам выдыхает — прямо ему в шею, тёплым, прерывистым воздухом, и этот выдох отдаётся мурашками по всему телу. — Ты сильный, — прошептал Рэйкен ему в висок. — Но пускай хотя бы на ненадолго забудешь об этом. Лиам выдохнул снова. — Идиот, — прошептал он, но голос уже не дрожал. И он не отстранился. Тео отступил на шаг. Посмотрел на Лиама — на его покрасневшие глаза, на припухшие губы, на мокрые ресницы, которые слиплись от дождя. Красиво. Больно красиво. Лиам опустил взгляд. Где-то за плечом темнел додж, неподвижный и тихий. Он посмотрел на него, потом снова уставился себе под ноги и после долгой паузы негромко спросил: — Где ты будешь жить? Ну. Эти дни. Рэйкен нахмурился. Вопрос был странным. Не к месту. Он посмотрел на машину. Задумался на секунду. Потом ухмыльнулся. — В Сакраменто, — вышло шёпотом. Лиам выпучил глаза. Открыл рот — и замер, не зная, что ответить. — Шучу, — хохотнул Тео, и этот смех вырвался невесело, скорее как кашель. — Сниму номер, если дело замнётся на пару дней. Если дольше — комнату. Студию. Особняк у залива с видом на океан и прислугой… — Остроумно, — колко заметил Лиам, закатывая глаза. — Ты мог бы… Он запнулся. Посмотрел в сторону дома — на тёплые окна, за которыми угадывались силуэты, — потом на Тео. — Ты мог бы пожить у меня. Рэйкен ухмыльнулся шире — на этот раз искренне, почти весело. — Твои родители будут не рады покупать новую кровать… — К чему это? — Лиам нахмурился. — Мы сломаем её в первую же ночь. Лиам замер. Лицо медленно налилось краской. Он схватился за рот рукой, снова посмотрел на окна дома Скотта, проверяя, не слышал ли кто. Потом обернулся к Тео, и в его глазах смешались ужас и восхищение, гнев и смех. — Ты… ты распущенный! — выдохнул он. — Я? — Тео приподнял бровь. — Вообще-то это ты в прошлый раз… — Заткнись! — Лиам зажал ему рот ладонью. — Замолчи, пожалуйста… Тео усмехнулся — губами в его ладонь. Почувствовал, как Лиам вздрогнул, как отдёрнул руку, как отступил на шаг. — Я подумаю, — сказал Тео, возвращаясь к серьёзному, и голос его стал ниже, тише. — На счёт ночлега. Данбар кивнул. Смотрел в землю — на гравий, на лужи, в которых отражались огни дома. Рэйкен развернулся, пошёл к машине. Доски крыльца скрипели под ногами. — Учебник! — крикнул Лиам ему в спину. — Давно в твоём рюкзаке, — ответил Тео, не оборачиваясь. Открыл дверцу доджа, замер на секунду. — Положил, когда ты спал в машине. Тот закатил глаза и покачал головой. Улыбнулся — краешком губ, одной только левой стороной, но улыбка была настоящей, тёплой. Повернулся к двери, уже взялся за ручку. И вдруг — резко развернулся, подбежал к Тео, схватил за плечо, разворачивая к себе. Дёрнул так, что Рэйкен качнулся, на секунду потеряв равновесие. Поцеловал. Быстро. Почти отчаянно. И, не дожидаясь ответа, тут же отпрянул, развернулся и побежал обратно к дому. Тео моргнул, словно не сразу понял, что произошло. А потом дверь хлопнула. Он смотрел вслед, стоя под дождём и не чувствуя холода. Коснулся пальцами губ — там, где ещё держалось его тепло. Улыбнулся той самой улыбкой, которую никто не должен был видеть. И не спешил её убирать. Сегодня он снимет номер в мотеле на въезде. А завтра — будет видно. Завтра он позвонит. Или не позвонит. Завтра он приедет. Или не приедет. Но сегодня — сегодня он просто побудет здесь. В этом городе. В этом дожде. В этой жизни, которая вдруг стала иметь значение.