Во власти Аляски

Комната Лиама. Поздний вечер. Данбар сидел за столом и слушал, как дождь стучит по стеклу. Небо, ещё недавно бледно-жёлтое, наливалось свинцом, а стихший было к вечеру дождь снова набирал силу. Учебник по истории лежал раскрытым на середине. Глава о Великой депрессии, которую Лиам перечитывал уже третий раз, всё равно не укладывалась в голове. Слова расплывались, цифры теряли смысл. Он машинально водил ручкой по строчкам, лишь бы занять руки. Телефон стоял на подставке экраном к нему, а Мейсон, распластавшийся на своей кровати в какой-то нелепой позе, смотрел в камеру с выражением крайнего отчаяния. — …и я не понимаю, почему всё так плохо! — голос Мейсона был приглушённым — он перевернулся на живот, подперев подбородок руками. — Кори злится на меня уже третий день. Третий день, Лиам! Он даже не ночует дома! Сказал, что ему нужно «побыть одному». — Может, ему и правда нужно побыть одному, — заметил Лиам, подчёркивая очередную строчку. «Великая депрессия, 1929–1939. Безработица выросла до 25 процентов». — Ему нужно не «побыть одному», ему нужно перестать дуться! — Мейсон перевернулся на спину, уставился в потолок. — Я же не специально общался с Ноа! Я думал, он просто омега, которому нужна помощь! А он оказался… предателем. Данбар поднял глаза на экран. И застыл. Все эти одиночки. Все эти предатели. Они вели к одному — к словам Стайлза в гостиной, к тому подвалу, где он сцепился с Трэвисом. Лиам выдохнул, медленно перевёл взгляд на свои руки. Сжал их в кулаки, разжал. Неужели он снова не смог сдержаться? А потом ещё и Тео ударил. Пальцы дрожали. Он потёр лицо ладонями, будто пытался стереть с себя что-то липкое. А когда поднял голову, Мейсон всё так же смотрел в камеру — терпеливо, выжидающе. Лиам тихо сказал: — Ты не знал. — Я должен был знать! — Мейсон вскочил с кровати. — Кори говорил мне — он говорил, что этот парень странный, что он слишком много спрашивает, что он ведёт себя не как напуганный омега, а как… — Он запнулся. — А я не слушал. Сказал, что мой парень параноик. Что ему просто не нравится, когда я общаюсь с кем-то, кроме него. — И теперь Кори злится. — И теперь Кори злится, — подтвердил Мейсон. Он сел на кровать, подтянул колени к груди, обхватил их руками. — Он сказал, что я не уважаю его интуицию. Что я всегда так — сначала делаю, потом думаю. А когда ошибаюсь — жду, что он меня утешит. Данбар отложил ручку. Посмотрел на друга — на его осунувшееся лицо, на тени под глазами. Тот выглядел уставшим. Выглядел потерянным. — Он прав? — тихо спросил Лиам. Мейсон помолчал. Потом кивнул. — Да, — сказал он. — Он прав. Я такой. И я не знаю, как это изменить. — Может, не надо менять? — Данбар пожал плечами, крутя в пальцах ручку. — Просто… в следующий раз слушать его внимательнее. — Легко сказать, — усмехнулся Мейсон. — Ты вообще не слушаешь никого. Лиам грустно усмехнулся — одной стороной губ. Да, он не слушал своего альфу, когда тот просил учиться. Не слушал родителей, которые и так вечно за него волновались. А ещё он не послушал Тео. И чуть не убил человека.  Скотт бы его не простил.  А если бы и простил — Данбар бы себе нет. — Кори слишком нежный, — продолжил Мейсон, и его голос дрогнул. — Он переживает всё внутри. А я — снаружи. Я кричу, спорю, доказываю. А он молчит. И от этого мне становится страшно. Потому что я не знаю, о чём он думает. Не знаю, простил ли он меня. Не знаю, хочет ли он вообще… Он не договорил. — Хочет, — сказал Лиам. — Откуда ты знаешь? — Потому что он смотрит на тебя так, как смотрят только на тех, кого любят. Даже когда злится. Данбар замолчал. Собственные слова вдруг обрели иной смысл, отозвавшись где-то под рёбрами. Как смотрит на него Тео? Вроде обычно — с лёгкой усмешкой, с прищуром, с той холодной отстранённостью, которая бесила. Но иногда — в тишине, в полумраке, когда никто не видит, — в этом взгляде мелькало что-то… другое. Он взял телефон, не отключаясь от звонка, и открыл чат. Пальцы забегали по экрану: Лиам: Как ты там в своём мотеле с прислугами? Не зазнался? Мейсон тем временем выдохнул — долго, шумно, всем телом. — Знаешь, что произошло в машине? — спросил он. — Пока мы ехали в Бейкон-Хиллз. Спойлер: это была очень длинная поездка. Очень.  Лиам уже открыл рот, собираясь ответить, когда на экране всплыло новое сообщение. Тео Рэйкен Придурок: Прислуга здесь знатная. Одна из них даже подмигнула мне. Правда, ей, кажется, под девяносто, и она приняла меня за своего внука. Но я не жадный. Комплименты принимаю от всех возрастов. Лиам фыркнул — коротко, сквозь нос, — и, не думая, зашёл в контакты. Быстро, пока не передумал, переименовал запись: «Тео (бывший придурок)». Ухмыльнулся сам себе, свернул сообщение и вернулся к Мейсону. Тот смотрел на него с прищуром — так, будто всё это время не отрывал глаз. Кажется, даже не моргал. — Ты чего?.. — спросил Лиам. — Ничего, — Мейсон сцепил пальцы на затылке, откинулся на подушки. — Просто ждал, когда ты закончишь переписываться. — Я не переписывался. Я просто… — Данбар запнулся, понял, что оправдывается, и махнул рукой. — Рассказывай давай. Мейсон хмыкнул. — Мы поругались, — сказал он. — Сильно. Я сказал, что он меня душит. Что он не даёт мне дышать. Что я не могу общаться ни с кем, кроме него, потому что он сразу начинает ревновать. — А он? — Он молчал. Смотрел в окно. И я продолжал. Говорил, что это нездорово. Что нам нужно пространство. Что… Мейсон запнулся. Провёл ладонью по лицу — медленно, сильно, будто хотел стереть воспоминание. — А потом я сказал, что, может, нам стоит побыть какое-то время отдельно. — Что? Ты серьёзно? — Лиам замер. — Я не думал, — быстро сказал Мейсон. — Я просто… сорвался. Устал, испугался, наговорил лишнего. А он повернулся ко мне — знаешь, как он умеет? С этим своим спокойным, убийственно спокойным лицом — и сказал: «Хорошо. Если ты этого хочешь». — И что ты?.. — Я… ничего не сказал. Просто смотрел на дорогу. А он отвернулся обратно к окну. И мы ехали так полчаса. Молча. Я думал, что всё кончено. На телефон снова пришло сообщение. Данбар смахнул его одним движением. — Но не кончено? — Нет. Потому что через полчаса он взял меня за руку. Просто взял. И не отпускал до самого Бейкон-Хиллз. До парковки. Лиам смотрел на Мейсона — на его дрожащие губы, на блестящие глаза. И чувствовал, как внутри что-то болит. Не от жалости — от понимания. Потому что он знал это чувство. Когда слова расходятся с желанием. Когда говоришь одно, а хочешь другого. Когда боишься потерять — и от этого делаешь больно. — Может, это просто кризис отношений, — сказал он. — У всех так бывает. — У тебя с Тео тоже? — спросил Мейсон, и его голос стал серьёзным. Лиам, который в этот момент закрывал учебник, застыл.  Медленно поднял глаза на экран. — Что?.. — Мы так и не поговорили, — Мейсон придвинулся ближе к камере, так, что его лицо заняло почти весь экран. — После того отеля. После… всего. Ты мне ничего не рассказал. — Я… — Лиам прокашлялся. — Мы не… — Я видел, как он встал между тобой и Скоттом, — перебил Мейсон. — Видел, как ты смотрел на него. По-другому. Данбар схватил с подноса графин с водой и отпил прямо из горлышка. Вода была тёплой, почти противной, но он сделал ещё глоток. Потом ещё. Мейсон смотрел на него — не с хитринкой, не с привычной лукавой улыбкой, а серьёзно. Взросло. Будто на самом деле его интересовало не то, что Лиам ему расскажет, а то, как он это расскажет. Данбар нахмурился. Поставил графин на стол, отодвинул его подальше. — Ты подозрительный, — сказал он тихо, сощурившись. — Я? — Мейсон прижал руку к груди, изобразив возмущение. — Я самый неподозрительный человек на свете. — Ты смотришь на меня так, будто ждёшь чего-то. Будто знаешь что-то. — Я ничего не знаю, — слишком быстро ответил Мейсон. — Врёшь. — Не вру. — Врёшь. Мейсон закатил глаза — но не ответил. Просто сидел и смотрел. — Ладно, — Лиам вздохнул, отодвинул стул, взял телефон и плюхнулся на кровать, глядя в потолок. — Когда мы застряли в хижине. В ту ночь. Между нами… кое-что произошло. Кое-что весомое… Он ждал реакции. Ждал, что Мейсон вскочит, закричит, начнёт забрасывать вопросами. Но друг молчал. Лежал на своей кровати, смотрел в пустоту — и просто молчал. — Ты чего? — спросил Лиам, садясь. — Почему ты не кричишь? — А должен? — Обычно ты кричишь. Когда узнаёшь что-то про меня и Тео. Мейсон помолчал. Потом медленно сел, подошёл к окну, распахнул его настежь. В комнату ворвался холодный воздух — Лиам услышал, как зашумели листья за окном, как задул сквозняк. Мейсон постоял так, прикрыв глаза, будто что-то обдумывал, потом закрыл окно и вернулся к кровати. — Это сложно, — сказал он, не глядя в камеру. — Кстати, что насчёт зачёта? У нас там по истории есть… Лиам схватил подушку и запустил её в стену. — Ты сейчас ведёшь себя как Стайлз! — заорал он. — А это не похоже на тебя! Ты — Мейсон! Ты должен кричать, радоваться, задавать миллион вопросов! А не сидеть и вздыхать, как герой какой-то мыльной оперы! Какие, нахрен, зачёты?! — Лиам… — Нет! — Лиам вскочил с кровати, заходил по комнате — от стола к шкафу, от шкафа к окну. — Ты что-то знаешь! И ты не говоришь мне! Что? Что, нахрен, ты знаешь?! Мейсон выдохнул. Провёл ладонью по лицу. Потом посмотрел прямо в камеру — в упор. — Кое-что произошло, — сказал он тихо. — Там. На точке. Когда… ты убежал. Лиам замер. Посреди комнаты. С рукой, занесённой над стулом. Внутри всё похолодело — не от страха, от предчувствия. Ему не нравилось то, к чему клонил друг, потому что он сам, где-то в самой глубине, уже знал, о чём пойдёт речь. Хотелось сбросить вызов. Хотелось закрыть уши, зажмуриться, закричать, чтобы Мейсон замолчал. Но вместо этого Лиам тихо, почти шёпотом спросил: — Что — «кое-что»? — Он. Тео… он… — Мейсон запнулся. Лиам сел на край кровати. Комната вдруг стала душной — слишком маленькой, слишком тесной, хотя он был один. — Ты же знаешь, — продолжил друг, и голос его стал тише. — Ты видел его в бою. Ты знаешь, на что он способен. Но тогда… тогда это было по-другому. Он… хотел… убить его… наверное. Лиам сдёрнул с себя толстовку — резко, рывком, так, что ткань затрещала по шву. Бросил её на колени, принялся гладить — просто чтобы занять руки. Внутри всё кипело — от жара, от того, что он сейчас услышит. — Откуда ты знаешь? — спросил он тихо. — Я видел, — сказал Мейсон. — Мы с Кори стояли в углу и видели всё. Лиам молчал. Смотрел на свои пальцы — они дрожали. Он вспомнил, как Тео сказал ему тогда: «Я перегнул палку. Немного, но перегнул». Вспомнил, как Стайлз в гостиной бросился на того с обвинениями. Вспомнил, как сам Тео сжал кулаки, но промолчал. Он догадывался. Знал, с кем решил идти за руку — в самом прямом, самом тёмном смысле. Знал, что Рэйкен — не ангел. Что он убивал. Что он мог бы убить снова. Но видеть в глазах Мейсона горечь — настоящую, неподдельную горечь, ту, которую не спрятать за шутками и подколами, — было отвратительно. — Расскажи, — попросил Лиам тихо. — Всё. Мейсон вскочил. Будто только и ждал этого разрешения. Подхватил телефон, поставил его, видимо, на изголовье кровати, отсел так, чтобы Лиам видел его полностью. Начал говорить — быстро, сбивчиво, будто боялся, что если остановится, то не сможет продолжить. — Да. Окей… Когда ты убежал, Тео замер. Стоял и смотрел на Трэвиса. И его лицо… Лиам, у него было такое лицо, будто он не здесь. Будто он в каком-то другом месте. — Мейсон вдохнул. — Потом он присел перед ним — медленно, плавно, как маньяк из фильмов ужасов. И спросил: «Кто ещё завербован?» Трэвис молчал. Тео ударил. Опять спросил — опять молчание. Опять ударил. Мы с Кори не двигались. Даже дышать боялись. А Тео всё бил и бил. И когда Трэвис сплюнул зуб, Тео ухмыльнулся и сказал: «У тебя осталось мало попыток. Когда зубы кончатся, придётся искать другое место». Мейсон передёрнулся всем телом. — А потом, — продолжил он, — Тео схватил его за запястье. И сжал. Я слышал, как хрустят кости. А он сжимал. И сжимал. Я не знаю, но по-моему… ещё немного, и он бы стал улыбаться. — Мейсон замолчал, сглотнул. — И тут — твои шаги. Тео замер. Вырубил Трэвиса одним ударом. Да так, словно делал это сотни раз. Встал. И посмотрел на нас. Сказал: «Молчите. Ни слова Лиаму». И это было страшно. Очень страшно, друг. — И вы молчали, — прошептал Лиам. — Мы испугались, — честно ответил Мейсон. — Я испугался. Кори — тоже. А потом, когда уже ехали в Бейкон, я подумал… знаешь, за всё это время, пока вы были вместе, пока он был с тобой, я почти забыл, каким Тео был раньше. Он казался другим. Безопасным. Почти нормальным. — Он запнулся, подбирая слова. — Но теперь, вспоминая того Тео — с Трэвисом, — я не могу не думать, что на самом деле он не изменился. Лиам слушал. И чувствовал горечь. Самую настоящую, кислую, подступающую к горлу. Ему не нравилось то, что он услышал. Он не хотел этого знать. Хотел закрыть уши, зажмуриться, сделать вид, что ничего не было. Но слова Мейсона уже вползли под кожу и засели там. Это было отвратительно. Он чувствовал себя… предателем. Не по отношению к Мейсону. По отношению к себе. Потому что он хотел закрывать глаза на то, что мог делать Тео. Хотел думать, что Тео, которого он знал — тот, кто покупал ему ветровки и вёз в отели с зеркальными потолками, тот, кто шептал про биологию, — был отдельным человеком. Не связанным с тем, кто выбивал зубы и ломал кости. Но это было нездорово. Лиам знал. Знал, что так нельзя. Нельзя принимать одну половину человека и игнорировать другую. Мейсон смотрел на него строго, но в уголках его губ пряталась улыбка — невесёлая, почти грустная. — Если ты сейчас скажешь, что «со мной он другой. И, я его изменю», — сказал Мейсон, — я клянусь, я кину в тебя чем-нибудь через экран. — Через экран не докинешь, — слабо улыбнулся Лиам. — Докину. Я упорный. Данбар грустно хохотнул. Провёл ладонью по лицу — устало, тяжело. Помолчал. Потом тихо, почти шёпотом, признался: — Я просто… плохо его знаю. Тео. И не хочу узнавать другого. Боюсь, что если узнаю — что-то ужасное, — я всё равно приму это. И это… это неправильно, да? Мейсон сжал губы. Кивнул. — Страшно, — сказал он. — Когда любишь кого-то, кто может быть опасен. Но знаешь что? Ещё не поздно развернуться и бежать. Пока не поздно. Лиам взял свою толстовку и бросил её в угол. Посмотрел на окно — шторы он не закрывал. Уже несколько часов, с самого возвращения, он держал их распахнутыми. И сам не мог объяснить зачем. Может, ждал, что к дому подъедет додж.  Приедет Тео.  Тео, который угрожал его друзьям. Он снова протёр лицо ладонями. И замер с ними на лице, будто пытался спрятаться от самого себя. — Знаю, друг. Я знаю, — сказал Мейсон. Он плюхнулся на кровать, уставился в потолок. — Отношения — это всегда сложно. Особенно когда твои парни — это… химеры. Лиам убрал руки от лица. Слова кончились. Мейсон резко сел, приблизился к экрану так, что его нос почти коснулся объектива, и понизил голос до драматического шёпота: — Знаешь, как поступают все нормальные люди в таких ситуациях? Данбар невольно хохотнул. — И как? Пишут: «между нами всё кончено»? — Они напиваются, — торжественно провозгласил Мейсон. — Идут в клуб, смотрят на стриптизёров, танцуют до утра и забывают о своих проблемах хотя бы на один вечер. Да… да-да! Абсолютно! Он вскочил с кровати. — Во-первых, я человек, и мне это нужно. Во-вторых, ты обещал мне потусоваться ещё после Аляски. В-третьих, у нас есть идеальное место — «Синема». О, да. — Нет… — Лиам скривился. — Это же где… — Где весело, — перебил Мейсон. — Где играет музыка, где можно выпить и ни о чём не думать. Ну? Я прав? — Мне не нужны стриптизёры, — отрезал Лиам. — Потому что мне не нравятся парни. Мейсон остановился. Поднял брови. Медленно склонил голову набок — и посмотрел на Данбара так красноречиво, как только можно. — Это исключение, — тихо добавил Лиам. Друг нехотя кивнул и снова принялся загибать пальцы: — Во-первых, ты давно не выходил на подобные светские мероприятия. Во-вторых, у тебя куча учебников, от которых ты уже косишься, как на врагов. В-третьих… — Мейсон, — перебил Лиам. Он встал, подошёл к столу, взял телефон, поставил его так, чтобы друг видел всю поверхность. — Вот. Это — история, биология, физика. Это то, что я должен выучить за эту неделю. А это, — он перевернул один из учебников, показывая разноцветные закладки, торчащие из него, — это то, что я ещё даже не открывал. — И что? — Мейсон сложил руки на груди. — И то, что у меня нет времени на эту херь! — У тебя всегда есть время на эту херь, — парировал Мейсон. — Ты просто находишь отговорки. Ну, опозорился ты там с Хейден. И что теперь? Не любить теперь тусовки? — Это не отговорки! И причём тут Хейден?! — Это отговорки. Давай я тебе перечислю, почему тебе стоит пойти. Во-первых, ты можешь отвлечься от всего этого. Во-вторых… — Мейсон задумался, прикусил губу, потом тихо, почти застенчиво добавил: — Если Кори согласится. Ты увидишь, как он танцует. Это стоит отдельного внимания, поверь мне. В-третьих, у них там делают отличные коктейли. В-четвёртых… — С какого перепуга я буду смотреть, как танцует твой парень? — Как друг, — невозмутимо ответил Мейсон. — Исключительно в культурно-ознакомительных целях. Лиам тяжело выдохнул. — В-пятых, — продолжил друг, не сбавляя темпа, — это поможет тебе расслабиться. В-шестых, мы можем встретиться с Ноем — ну, с тем, который работает барменом, — он делал мне скидку в прошлый раз, потому что я пообещал ему билеты на игру. В-седьмых… — Хватит, — Лиам потёр лицо. — Ладно. Встречаемся там через час. Мейсон подскочил на месте. Затанцевал — нелепо, смешно, выбрасывая руки в разные стороны, будто исполнял победный танец после выигранного чемпионата. — ДА! — заорал он. — Я знал! Я знал! — Заткнись, — улыбнулся Лиам. Улыбка вышла невесёлой, но хотя бы искренней. — Ни за что! Это исторический момент! Лиам Данбар впервые за месяц выходит в настоящий свет! — Я не выхожу в свет, я просто… — Ты выходишь в свет, — перебил Мейсон, уже натягивая какую-то футболку. — И это прекрасно. Одевайся во что-то приличное, не в эти свои спортивные штаны. — А в чём проблема со спортивными штанами? — возмутился Лиам. — Они не для клубов. — Это ты так думаешь. Мейсон задумался. Посмотрел на Лиама с прищуром — профессиональным, оценивающим, будто он был моделью. — Ладно, — сказал он. — Штаны так штаны. Только чтобы светлые были. И футболка чтобы обтягивала. Лиам скривился. — Нахрена мне вообще ка… — Нет. Молчи. Я знаю, что тебе идёт. Давай, через час. Не опаздывай. Мейсон сбросил вызов. Экран погас — чёрный, пустой, отражающий только усталое лицо Лиама с тенями под глазами. Он сидел, глядя на своё отражение в мёртвом стекле, и чувствовал странную, липкую пустоту где-то под рёбрами.  Включил телефон. И посмотрел на так и не прочитанное сообщение от Тео. Тео(бывший придурок): Кстати, ты не поверишь. Эта старушка — та, что подмигивала, — сейчас принесла мне печенье. Сказала, что я напоминаю ей её покойного мужа. И предложила остаться навсегда. Я думаю, у неё на меня виды. Если я не отвечу через час — звони в полицию. Или в ЗАГС. Ещё не решил) Лиам грустно усмехнулся. Несколько секунд вертел телефон в пальцах, глядя на зелёную точку на экране. А потом просто бросил его на кровать, оставив сообщение без ответа. Встал и подошёл к шкафу. Дёрнул ручку — дверца со скрипом отворилась, открывая аккуратные ряды вешалок. Джинсы, рубашки, толстовки — всё практичное, безликое. То, что можно надеть в любой ситуации и не привлекать внимания. Он вытащил чёрную рубашку — ту, что мама подарила ему на прошлый день рождения, — и джинсы. Несколько секунд разглядывал их, машинально перебирая ткань пальцами. Слишком нарядно? Слишком просто? Вздохнув, он задвинул вешалку с рубашкой обратно. Та тихо звякнула о соседние. Провёл пальцами по полкам, перебирая мягкие стопки футболок, и вытащил серые спортивные штаны. Бросил их на кровать — они бесформенной кучей легли поверх одеяла. Следом нашлась простая чёрная футболка, из тех, что он носил сотни раз. Её Лиам тоже небрежно кинул рядом. Снова вздохнул. Посмотрел в окно — на тёмное небо, на капли дождя, которые стекали по стеклу тяжёлыми дорожками. Этой ночью он не будет думать обо всём этом. Не о Тео. Не о Монро. Не о собственной жизни с её долгами, провалами и предательствами, которые кружили ближе, чем он думал.  Сейчас было важнее подбодрить друга — и подбодрить себя. Просто один вечер. — Один вечер, — повторил он вслух.

***

«Синема». Барная стойка. Глубокая ночь. Лиам сидел за барной стойкой, упираясь локтями в прохладный пластик, и смотрел, как бармен по имени Ной — тот самый, который знал про Бретта и Лори, который видел их в этом клубе ещё до того, как они исчезли, — ловко жонглировал бутылками, разливая разноцветную жидкость в высокие стаканы. Неоновая подсветка стойки переливалась красным и синим, отражаясь в отполированном металле, а из колонок над головой пульсировал тяжёлый, низкий бит, от которого вибрировало в груди. В голове было мутно. Аконит в коктейлях Ной не щадил — Лиам чувствовал это по тому, как расслаблялись мышцы, как мир становился чуть мягче.  Он прикончил уже третий — или четвёртый, счёт потерялся где-то после второго, когда Мейсон предложил выпить за «успешное завершение миссии».  Теперь он просто сидел, слушая, как Ной пытается объяснить Кори значение слова «кьяроскуро». — Это не просто светотень, — говорил Ной, вытирая стакан полотенцем. — Это контраст. Драма. Когда свет выхватывает из темноты главное, а остальное тонет в тени. Как в старых фильмах. Кори кивал — серьёзно, сосредоточенно, будто от этого зависело что-то важное. Его глаза блестели в неоновом свете, и Лиам заметил, что он уже тоже навеселе — держится прямо, но слишком старательно. Мейсон сидел рядом, опираясь одной рукой о плечо Лиама, и смотрел на Кори с таким выражением, будто тот был центром вселенной. — Он красивый, — сказал друг, кивая в сторону своего парня. — Ты видел? Он красивый. Даже когда спорит. Даже когда злится. — Ты уже это говорил, — заметил Лиам, глядя, как Ной ставит перед Кори очередной коктейль — ярко-зелёный, с долькой лайма на краю.  Взгляд двоился, и он помотал головой, пытаясь сфокусироваться. — Я буду это говорить вечность, — ответил Мейсон. — Потому что это правда. А правда — это наше всё. В этом городе правда — оружие. Ты знаешь. — Да. Тенебриз. Знаю, — кивнул Лиам. Потом вдруг нахмурился, уставился на свой стакан и добавил совершенно серьёзно: — У меня ботинки развязаны. Смотри. — Он ткнул пальцем вниз, хотя под стойкой ничего не было видно. — Оба. Мейсон наклонился, чуть не свалившись со стула, заглянул под стойку и выпрямился с выражением глубочайшего сомнения. — Ты в кроссовках… Это ужасно. Лиам посмотрел на свои ноги. Помолчал. Потом снова кивнул — медленно, торжественно, как будто только что сделал великое открытие. — Знаю, — повторил он. — Я знаю. — Ты знаешь, потому что ты был в Тенебризе, — подхватил Мейсон, переключаясь обратно на свою мысль, не заметив нестыковки. — А я не был. Был, но… Я только слышал. Но я верю. Потому что ты мне рассказывал. А ты не врёшь. Ты никогда не врёшь. Только когда дело касается Тео. А я… я вас поссорил. Данбар повернул голову. Посмотрел на Мейсона — на его раскрасневшееся лицо. — Ты мой друг, — сказал Лиам, и собственный голос показался ему каким-то далёким, будто шёл из соседней комнаты. — Ты должен был. Должен был рассказать. — Друг, — повторил Мейсон, пробуя слово на вкус. — Друг. Это когда говоришь правду, даже если больно? Даже если после этого тот, кому ты сказал, будет смотреть на своего парня иначе? — Наверное… — Лиам хотел добавить что-то умное, но вместо этого громко икнул и зажал рот ладонью. — Тогда я друг, — заключил Мейсон, удовлетворённо кивая. — Но Кори меня не простил. До конца. Он говорит, что простил, но я вижу. Он смотрит на меня и видит того, кто поверил чужому, а не ему. — Он простит, — сказал Лиам, похлопав друга по плечу. Попал в лопатку. Потом в шею. Потом промахнулся и чуть не упал со стула, ухватившись за край стойки в последний момент. — Откуда ты знаешь? — спросил Мейсон. — Потому что он смотрит на тебя так, будто ты — его кьяр.. кьяросскуро. Свет в темноте. Или наоборот… — Лиам запутался в слове, пожевал губами, попытался ещё раз, но язык отказывался слушаться. — Короче, ты его главное пятно. Мейсон рассмеялся — громко, с присвистом, запрокинув голову так, что едва не свалился со стула. Кори обернулся на шум, нахмурился, но уголки его губ дрогнули в улыбке. — Ты пьян, — сказал Кори. — Я трезв как стёклышко, — возразил Мейсон, выпрямляясь и поправляя съехавшую футболку. — Это Лиам пьян. Он философствует. — Это не философия, это факты, — возразил Лиам. Икнул снова, теперь громче, так, что Ной бросил на него короткий взгляд, но ничего не сказал — только улыбнулся краем рта. — Факты моей тяжёлой жизни. — Какие факты? — спросил Ной, ставя перед Лиамом новый коктейль — голубой, с высокой пеной, пахнущий кокосом и ананасом. — Факт номер один, — Лиам поднял указательный палец, пошатнулся и упёрся локтем в стойку, чтобы не упасть. — Моя учительница по истории разочаровалась мной. Она сказала, что у меня «исторический кретинизм». Я не знаю, что это, но звучит обидно. — Это когда ты путаешь Наполеона с Бонапартом, — авторитетно заявил Мейсон. — Это один человек, — сказал Кори, не оборачиваясь. — Вот именно! — обрадовался Лиам, ткнув пальцем в сторону Кори. — Слышишь, Мейс? Один человек! А она говорит — кретинизм! Мейсон задумался на несколько секунд, усиленно моргая, потом выдал: — Наполеон — это фамилия. Как у тебя — Данбар. А Бонапарт — это имя. Как… как… — Мейсон нахмурился, пытаясь сосредоточиться. — Как Стайлз. — Стайлз вообще не имя, — тут же возразил Лиам. — Это… это кличка какая-то. — Это прозвище, — поправил Кори. — Вот! — Лиам снова ткнул в него пальцем. — Потому что его настоящее имя невозможно произнести. — Мечи… — начал Мейсон. — Как? Мечилав. — Не так. — Мечис… мячес… — Мечислав, — устало проговорил Кори. На несколько секунд повисла тишина. — Нет, — уверенно заявил Лиам. — Нет такого имени. Ты его только что придумал. Мейсон задумчиво покрутил пальцем в воздухе. Замер.  — Подожди. Это звучит как заклинание. Типа: «Мечиславус!» — и у тебя вместо рук вырастают мечи. — Или как болезнь, — добавил Лиам. — «Извините, доктор, у меня тяжёлая форма мечилава». Друг фыркнул и едва не свалился со стула. — Вот поэтому его и зовут Стайлз, — подвёл итог Лиам. — Из гуманности. Кори медленно повернулся на стуле и посмотрел сначала на Мейсона, потом на Лиама. Улыбнулся. — Вы оба идиоты. — Спасибо, — растроганно кивнул Данбар. — Это много для меня значит. — Факт номер два, — продолжил за него Мейсон, загибая палец, — Лиам до сих пор не знает, как работает кондиционер в его сломанной машине. — Он работает, — возразил Данбар, — просто дует не туда. — Куда он дует? — В историю, — ответил он совершенно серьёзно. Повисла пауза. Потом Мейсон зашёлся в таком хохоте, что чуть не свалился со стула, ухватившись за край стойки. Кори спрятал лицо в ладонях, плечи его тряслись. Даже Ной, обычно невозмутимый, усмехнулся, вытирая бокал. — Факт номер три, — Лиам поднял три пальца, посмотрел на них, сбился и показал два. — Я люблю физику. Но мы в сложных отношениях. Как… как ты и Кори, только без секса. — У нас есть секс, — возразил Мейсон. — Это я и говорю. У вас есть, у меня с физикой — нет. Она меня игнорирует. Как Тео иногда. Имя слетело с языка случайно. Лиам замер, моргнул, потом махнул рукой и пододвинул к себе голубой коктейль, который Ной поставил перед ним несколько минут назад. — Забей, — сказал он и сделал большой глоток. Тепло разлилось по телу, добавляя к уже имеющемуся туману новую, приятную пелену. — Ты пьёшь уже четвёртый, — заметил Ной. — Пятый, — поправил его Мейсон. — Первый был за стаю, второй за здоровье, третий… за что был третий? — За то, что мы не умерли на Аляске, — подсказал Лиам. — А четвёртый? — За успешную сдачу истории. — Ты её ещё не сдал, — заметил Кори. — Это был аванс, — отрезал Лиам и, подняв стакан, чокнулся с Мейсоном. — За авансы. — За авансы! — подхватил друг. Они выпили. Лиам отпил ещё — кокос, ананас, лёгкая горчинка где-то на задворках языка. Хорошо. Потом ещё. Стакан опустел наполовину. Он даже не заметил, когда это произошло. Рядом Кори что-то доказывал Ною, слегка заплетающимся языком: — Слушай, я тебе говорю, «амбразура» — это когда окоп, а «апперкот» — это удар снизу. Их вообще нельзя сравнивать. Это как… как сравнивать… — он задумался, подбирая пример, — как сравнивать Лиама с учебником физики. Бесполезно. Одно тебя бьёт, второе ты бьёшь. — Ты меня с учебником сравнил? — возмутился Лиам. Мейсон хохотал, запрокинув голову. Неоновая подсветка окрашивала его лицо то в красный, то в синий. Лиам смотрел на них — на Кори, который спорил с Ноем о какой-то ерунде, на Мейсона, который никак не мог успокоиться, — и пьяно, тепло улыбался. Потом он достал из кармана телефон. Экран засветился, резанув по глазам. Несколько сообщений от Тео. Он даже не читал их. Просто смотрел на строчки — «Тео (бывший придурок)» — и тихо, глупо смеялся. Потому что это было смешно.  Потому что «бывший придурок» сейчас, наверное, сидел в своём мотеле, пил чай, который принесла ему старушка-соседка, и понятия не имел, что Лиам пьёт голубые коктейли в клубе и обсуждает Наполеона с Бонапартом. Лиам засунул телефон обратно, даже не открыв сообщения. И в этот момент Мейсон в сотый раз за вечер повернулся к Кори — резко, чуть не слетев со стула, — и схватил его за руку. — Я дурак, — сказал он. — Я знаю. Я был дураком. Я должен был тебя слушать. Ты всегда прав. Всегда. Даже когда неправ, ты прав, потому что ты… потому что ты мой кьяро… — Хватит, — перебил Кори, но в его голосе не было злости. Только усталая, тёплая нежность. — Ты уже извинился. Три раза. Я помню. — Я буду извиняться, пока ты не скажешь, что простил по-настоящему. — Я простил. По-настоящему. — Тогда скажи, что любишь меня. Кори закатил глаза. Посмотрел на Ноя — тот сделал вид, что отчаянно нуждается в протирке одного и того же стакана уже пятую минуту, — потом перевёл взгляд на своего парня. Взял его лицо в ладони — Мейсон даже пискнуть не успел, — посмотрел прямо в глаза. — Люблю, — сказал Кори. Потом добавил, чуть заплетаясь: — Даже когда ты пьяный и ноешь. Даже когда ты сравниваешь Наполеона с Бонапартом. Даже когда ты… ты вообще бесишь меня иногда. Но люблю. Всё. Мейсон расплылся в улыбке — такой широкой, что, казалось, сейчас засветится изнутри, как неоновая вывеска над баром. Лиам засмеялся. Невольно. Чуть наклонился в бок — слишком резко, слишком неосторожно. И задел локтем какого-то мужика, стоявшего рядом. Мужик был крупным. Лысым. В кожаной куртке, заляпанной чем-то, что могло быть и грязью, и чем-то похуже. На шее — татуировка: череп, перечёркнутый молнией. Он медленно повернулся. — Ты, — сказал мужик. Голос низкий, прокуренный. — Я, — согласился Лиам, не испугавшись. — Случайно. Я просто… неуклюжий. Мне мама всегда говорила: «Лиам, ты бы ещё в слинге родился, и то упал бы». Мужик молчал. Смотрел. — Случайно, — повторил он наконец. — Я тоже могу случайно. — Можешь, — кивнул Лиам. — Но зачем? Я же извинился. Дважды. Сейчас будет третий. Извини. Пожалуйста. Он попытался изобразить реверанс сидя на высоком барном стуле и чуть не слетел в очередной раз, ухватившись за стойку. Мужик смотрел на него. Мейсон за его спиной замер — даже дышать перестал. — Ты с кем? — спросил мужик, кивнув в сторону Мейсона и Кори. — С друзьями, — ответил Лиам. Покачнулся. Выпрямился. — Вон тот, — он кивнул на Кори, — вообще парень моей лучшей подруги. То есть… не подруги, а друга. То есть он парень Мейсона. А Мейсон — мой друг. А я — его. И Кори — тоже друг. Но не мой парень. У меня свой есть... — Весёлая компания, — перебил мужик. — Очень, — согласился Лиам. — Особенно вон тот, — он кивнул на Мейсона, который сейчас пытался залезть на барный стул с ногами, — он вообще звезда. А его парень держит его в узде. Представляешь? Два года вместе. Или три. Или… Они ссорятся каждую неделю. Мирятся каждый день. Я уже сбился со счёта. Это как сериал. С бесконечным количеством сезонов. Лиам говорил, говорил, говорил, и сам не понимал, зачем. Может, аконит развязал ему язык. Может, просто хотелось заполнить тишину, которая вдруг стала слишком плотной, слишком тяжёлой. Мужик слушал. Кажется, ничего не понимал. Его лицо было непроницаемым — большим, грубым, с глубокими морщинами вокруг глаз. Но в его взгляде мелькнуло что-то — не любопытство, скорее удивление. Будто он не ожидал, что какой-то парень в серых спортивных штанах будет рассказывать ему о чужих отношениях с таким энтузиазмом. — А ты? — спросил мужик. — Где пассия? Лиам замер. Улыбка сползла с лица. — Есть, — сказал он. — Но он сейчас не здесь. В мотеле. Или в машине. Или… Я не знаю. Он иногда исчезает. Как кот. Только… кот хотя бы возвращается, когда хочет есть. — А этот не возвращается? — Возвращается, — Лиам вздохнул, и в этом вздохе было что-то такое, от чего мужик чуть приподнял бровь. — Но всегда не вовремя. Или когда я его не жду. Или… — Он махнул рукой. — Сложно. Мужик усмехнулся. Коротко, почти беззвучно, но усмехнулся. Лиам по-дружески пихнул его в плечо — мужик даже не качнулся, — спрыгнул со стула. Ноги подкосились. Он ухватился за край стойки, удержал равновесие. — Ты куда? — спросил Мейсон, отрываясь от Кори. — Слушай, а ты знаешь, что у жирафов самое большое сердце среди всех наземных животных? Оно весит… — В туалет, — перебил Лиам. — Не скучайте. — Мы всегда скучаем, — сказал Мейсон, снова переключаясь на жирафов. — Ты — наша радость. Знаешь, а у жирафов ещё и язык чёрный. Сорок пять сантиметров. Они могут ухо себе почистить… Лиам не слушал. Он пошёл — медленно, осторожно переставляя ноги, стараясь не задеть никого локтями. Пол под ним слегка покачивался, но он справлялся. Неоновый свет бил в глаза, пульсирующий бас отдавался в позвоночнике, и в этом хаосе он чувствовал себя странно свободным — как будто тело двигалось само, без его участия, а он просто плыл по течению. Девушка в серебристом платье танцевала у колонки — красиво, пластично, как будто участвовала в шоу. Рядом с ней, слишком близко, слишком навязчиво, крутился парень в белой рубашке. Лиам скривился. Что-то в нём было — в его улыбке, в его глазах — такое, что вызывало отторжение. Может, прилипчивость. Может, фальшь. Он отвернулся. И врезался в девушку. Она была невысокой, с каштановыми волосами, собранными в высокий хвост, и в чёрном платье, которое открывало всё, что только можно было. — Ой! — она повернулась к нему, осмотрела с ног до головы — быстро, оценивающе, как выбирают товар на рынке. — Извини, — крикнул Лиам, перекрывая музыку. Голос вышел слишком громким, и он сам от этого чуть не икнул. — Не заметил! Ты… ты как зебра в темноте. — Не заметил, — повторила она, и в её голосе было любопытство. Смотрела на него — на его спортивные штаны, на чёрную футболку, обтягивающую плечи, на растрёпанные волосы, — и улыбалась. Она что-то кричала — он не слышал. Музыка была слишком громкой, басы дрожали в полу, мешаясь с эхом чужих голосов. Лиам наклонился ближе, показывая жестами — мол, не слышу, повтори, — и чуть не ткнулся носом ей в ухо. Девушка рассмеялась. Схватила его за плечо, притянула к себе, прокричала прямо в ухо: — Ты симпатичный! Как тебя зовут? Лиам отстранился. Посмотрел на неё. И засмеялся. Громко, запрокинув голову, так что свет от диско-шара ударил в глаза и рассыпался цветными пятнами. Прокричал ей в ухо: — Если бы это услышал мой парень, он бы сломал тебе руку! И челюсть! Не в том порядке! Девушка замерла. Её лицо вытянулось, глаза расширились — стали большими, круглыми. — Что? — переспросила она. — Мой парень! — крикнул Лиам, чувствуя, как где-то в груди пульсирует смех. — Он бы сломал тебе руку. Сначала челюсть, потом руку. А потом — я не знаю. Он любит импровизировать. Она отступила на шаг. Смотрела на него с ужасом. Лиам засмеялся громче, махнул рукой и пошёл дальше, оставляя её стоять у колонки с открытым ртом. Туалеты были в конце коридора, за поворотом. Здесь музыка звучала приглушённо, басы уходили в пол, сменяясь эхом шагов и чужих голосов.  У дверей в женский туалет собралась небольшая очередь — три девушки в облегающих платьях, поправляющие макияж и волосы. Одна из них красила губы, другая расчёсывала чёлку, третья просто стояла, уставившись в телефон, и сонно моргала. Лиам встал к стене, прислонившись плечом к холодным плиткам. Зеркала были повсюду — большие, в пол, в рамах из нержавейки. В них смотрелась каждая девушка, которая проходила мимо. Проверяла макияж, поправляла причёску, улыбалась себе — или кому-то за спиной. Лиам задумался о том, что только что сказал той девушке. «Мой парень сломал бы тебе руку». Он сказал это так легко, так естественно, будто это было нормой. Будто угрозы — это нормально. Будто ломать кому-то челюсть — это как поздороваться. Он злобно фыркнул, и звук получился таким громким, что очередь из трёх девушек обернулась на него с недоумением.  Лиам сделал вид, что поправляет воротник. Нет. Тео Рэйкен сначала бы сломал челюсть. Потом выбил бы зубы — те, что остались. А потом, наверное, сломал бы руку. Но не сразу. Сначала бы схватил за запястье. Сжал. Медленно. С наслаждением. Пока кости не хрустнут. Лиам передёрнул плечами. Мысль была отвратительной. Он достал телефон. Экран засветился — слишком ярко, слишком бело. Он сощурился, привыкая, и увидел, что на нём нет пропущенных. Тео думал, что он не знает. Думал, что Мейсон и Кори промолчали. Думал, что его тайна в безопасности. А Лиам знал. И сейчас Рэйкен узнает, что он знает. Он нашёл контакт. Нажал на вызов. Та самая девушка — в чёрном платье, — подошла к зеркалу. Поправляла тушь, смотрела на себя, потом на Лиама. В её взгляде читалось что-то между «ты странный» и «но почему-то интересный». Лиам, решив поступить как настоящий джентльмен, прокричал через весь коридор: — Ты красивая! Не беспокойся! Девушка обернулась. Улыбнулась — неуверенно, но благодарно. Её подруги переглянулись и захихикали. Из трубки раздался напряженный голос Рэйкена. — Где ты? — Где тебя нет! В клубе, — ответил Лиам, и в его голосе проскользнула пьяная весёлость, от которой самому захотелось рассмеяться. — С Мейсоном. И Кори. — С кем? — С Мейсоном и Кори, — повторил Лиам, чувствуя, как язык заплетается. — И с Ноем. Барменом. Он знал Бретта и Лори. Представляешь? Он сказал, что они брали клубничный мохито. Клубничный. Не с малиной. Тео молчал. Лиам слышал его дыхание — ровное, но слишком быстрое. А ещё где-то на фоне, очень далеко, будто из другого мира, донёсся звук — резкий, будто что-то упало. Или открылось. Или захлопнулось. — Ты пьян, — донеслось из трубки. — Немного, — согласился Лиам, прислоняясь затылком к плитке. — Там аконит. Ной не жалеет. Сказал, что его бабушка выращивала аконит на огороде. Я ему не поверил. У бабушек обычно укроп. Или герань. Но он поклялся. Потом мы выпили за бабушку Ноя. — Ты один? — Нет, я же сказал — с Мейсоном и Кори. Они тут. Мейсон сейчас рассказывает, что жирафы спят стоя. А Кори говорит, что это неправда, потому что он видел документалку. Спорят уже полчаса. — Я слышал женский голос. — Это девушка, — сказал Лиам, кивая в сторону зеркала, хотя Тео этого не видел. — Она красивая. Я сделал ей комплимент. Потому что я джентльмен. У меня есть правила. — Какие правила? — Не помню. Но они есть. Я записал их куда-то. Кажется, на салфетку. Тишина. Такая долгая, что Лиам подумал — Тео сбросил вызов. Он посмотрел на экран — звонок шёл. В динамике снова послышался шум — приглушённый, далёкий. Будто что-то хлопнуло. — Ты злишься? — спросил Лиам, смотря на своё отражение в зеркале напротив. Отражение у него было растрёпанное, с красными глазами и глупой улыбкой. — Нет, — ответил Тео. Голос был ровным — слишком ровным. — Лиам. — Что? — Возвращайся домой. Сейчас. — Я ещё не натанцевался, — Данбар оттолкнулся от стены, сделал шаг и чуть не упал, ухватившись за край чьей-то сумки. — Ой. Прости. Это твоя сумка? Красивая. Блестит. — Данбар. — Что? Я серьёзно. Мы только начали веселиться. Мейсон обещал показать свои движения. Он говорит, что у него отлично получается. Особенно под эту песню. А это песня… — он замолчал, прислушиваясь к музыке, доносящейся из зала. — Я не знаю, что это за песня. Но она про любовь. Или про космос. Похоже на космос. В трубке раздался рёв двигателя. Лиам услышал, как мотор взревел и сразу сбросил обороты, переходя на ровный, низкий гул. Но Данбару сейчас было плевать.  Он смотрел на своё отражение и улыбался. Отражение улыбалось в ответ. — Возвращайся домой. Или приеду я, — голос Тео стал жёстче. — Ты пьян. Ты в клубе. Ты один. Это небезопасно. — Со мной Мейсон и Кори! Они меня защитят. Мейс, кстати, умеет делать вид, что у него есть оружие. Он просто сжимает руку в кулак и смотрит страшно. Лиам засмеялся — громко, почти истерично, так что очередь из девушек снова на него обернулась. Одна из них, рыжая, с короткой стрижкой, показала ему средний палец.  Данбар показал ей в ответ. Прислонился лбом к прохладной плитке. Закрыл глаза. Внутри всё плыло — не тошнотно, а приятно, как на качелях. — Ты знаешь, что я знаю? — спросил он вкрадчиво, переходя на шёпот. — Что же, Лиам? — О Трэвисе. О том, что ты там сделал… Тишина. Теперь даже двигатель на фоне затих — или Данбар перестал его слышать. — Кто тебе сказал? — спросил Тео. Голос сел, стал ниже, почти шёпотом. — Неважно. Нет, — Лиам открыл глаза и уставился на трещину в плитке. — Неважно. Важно то, что ты это сделал. И что ты скрыл. И что ты не доверяешь мне. И то, что ты жестокий маньяк. Почему не сказал? О том, что ты маньяк? А ещё в прошлый раз в бане ты сказал, что я пахну кислым. Это было обидно. У меня нет проблем с гигиеной. — Лиам… — Нет, подожди. Я хочу знать. Ты маньяк — это диагноз? Или хобби? Просто у моего соседа по парте было хобби — он собирал марки. А ты собираешь… что? Зубы? Сломанные челюсти? Сломанные кости? У тебя там дома коллекция? — Лиам, послушай меня… — Ты не доверяешь мне, — повторил Данбар, и в его голосе проскользнула настоящая, неподдельная обида, которую алкоголь вытащил наружу. — Я с тобой… я с тобой почти всё делал. Ну, не всё, но многое. А ты мне не сказал. Думал, я испугаюсь? Что я сбегу? Может быть. Но, блин. Ты хотел убить Скотта. И ничего. Скотт даёт тебе кофе. В трубке снова ожил двигатель. Лиам услышал, как переключилась передача, как машина набрала скорость. Ветер шумел в открытом окне — или ему казалось. — Потому что не хотел, чтобы ты перестал смотреть на меня так, как смотришь сейчас, Лиам, — тихо ответил Тео. Данбар замер. Открыл рот, чтобы ответить — и в этот момент потерял равновесие. Слишком наклонился, слишком резко дёрнулся. Тело качнулось вправо, ноги заплелись, и он почти лёг на какого-то парня, стоявшего рядом. — Осторожно! — парень подхватил его под локоть, не давая упасть. — Ты в порядке? — В порядке, — Лиам выпрямился, отряхнулся, поправил футболку, которая задралась, открывая живот. — Я просто тут немного упал. Это случается. Со мной. Парень был высоким, с короткой стрижкой и татуировкой — дракон, обвивающий пламя. Или это была змея. Он смотрел на Лиама с любопытством и лёгкой насмешкой. — Ты тут новенький? — спросил парень, кивая в сторону танцпола. — Да. То есть нет. Я был здесь раньше. — А, — парень кивнул. — Тогда добро пожаловать обратно, цыплёнок. Из трубки донёсся голос Рэйкена — резкий, требовательный, перекрывающий шум двигателя и ветра: — Данбар. Иди к Мейсону. Сейчас же.  — Ни с кем я не говорю, — ответил Лиам, глядя на парня с драконом и улыбаясь. — Это просто парень. С татуировкой. У него дракон. Или змея. Огонь дышит! — Какой парень, Лиам? — Обычный. У него дракон нарисован. Я думаю, он из байкеров. А может, из пожарных. У пожарных тоже есть драконы? В смысле, на форме? — Я еду, Лиам. И когда я приеду… — Не надо, — быстро сказал Данбар, и вдруг осознал, что говорит. — Я сам доберусь. У меня есть ноги. Две ноги. Две минуты. И я дома. Парень с татуировкой, который всё это время стоял рядом и слушал, крикнул, перекрывая музыку из зала: — Эй, друг! Там кабинки просторные! В мужском туалете. Как в бизнес-классе. Можно ноги вытянуть! Лиам повернулся к нему. Невинно удивился, хлопая глазами. — Правда? Это круто! У нас в прошлой школе кабинки были тесные! Ноги некуда поставить! Коленями в дверь упираешься. А если ты высокий, то вообще беда. — А тут развернёшься! — засмеялся парень, показывая руками, как именно можно развернуться. — И даже лечь можно! Я сам однажды… — Ты ложился в кабинку? — перебил Лиам, и глаза его загорелись неподдельным, пьяным интересом. — Ну… было дело! — Ты герой, — торжественно объявил Данбар. — Я запомню это! Это звучи… Донёсся глухой рык — такой низкий, что Лиам почувствовал вибрацию даже через динамик. — Данбар, — голос Тео был ледяным. — Ты. Тебе. Не жить. — Ты придурок и маньяк! — крикнул Лиам в трубку, чувствуя, как где-то в груди распускается горячий, пьяный цветок. — И мне плевать! И вообще, я сейчас пойду в туалет! В мужской! Там кабинки просторные! Ложиться можно! Он сбросил вызов. Улыбнулся победно, широко, как ребёнок, который только что доказал всему миру, что дважды два — четыре. Спрятал телефон в карман. И только тогда заметил, что очередь в женский туалет уже рассосалась, а девушки — и та, в чёрном платье, и рыжая, и третья, — смотрят на него с одинаковым выражением: смесь непонимания, жалости и любопытства. Лиам перевёл взгляд на дверь. На табличку: «WC Женский».  Рядом, в двух шагах, была другая дверь. С табличкой: «WC Мужской».  Свободная. Всегда свободная. Он усмехнулся самому себе. — Идиот, — прошептал он. И пошёл в мужской туалет. Но прежде чем открыть дверь, остановился, обернулся к девушкам и с достоинством произнёс: — Я знаю, что я в женскую очередь. Я знал. Это был социальный эксперимент... Девушки переглянулись. Рыжая фыркнула. А девушка в чёрном платье вдруг улыбнулась — по-настоящему, тепло — и помахала ему рукой. — Удачи в твоём эксперименте, — сказала она. — И вам не хворать, — ответил Лиам, приложив руку к груди, и скрылся за дверью мужского туалета. Внутри было чисто. Слишком чисто для клуба, в котором пахло дешёвым виски и чужими духами. Три раковины, три зеркала, три кабинки — все пустые.  И тишина. Такая резкая после грохота музыки, что в ушах звенело. Лиам зашёл в крайнюю кабинку, закрыл дверь на защёлку. Металлическая щеколда звякнула глухо, и этот звук показался ему неестественно громким. Справил нужду — быстро, механически, стараясь не думать о том, что только что сделал.  Прислонился лбом к холодной пластиковой стенке кабинки. В голове гудело. Выйдя из кабинки, он подошёл к раковине. Кран был сенсорным — старый, с потускневшим датчиком, который почему-то напомнил ему отчима. Тот тоже любил всё автоматическое. Говорил, что так гигиеничнее. Лиам махнул рукой перед датчиком. Раз. Другой. На третий вода полилась — холодная, обжигающе ледяная. Он набрал в ладони, ополоснул лицо. Поднял голову, посмотрел в зеркало. На него смотрел чужой человек. Красные глаза — не от слёз, от недосыпа и аконита, но выглядело так, будто он только что плакал. Растрёпанные волосы — из них торчала блестящая нитка, которую он заметил ещё в зале. Лиам выдернул её, покрутил в пальцах, бросил в раковину. В зеркале, за его спиной, были видны кабинки. Три. Пустые. Лампы — ровные, безжизненные, такие же, как в школе, как в больнице. Он вспомнил парня с драконом. «Там кабинки просторные». Сказал это не просто так. Сказал с усмешкой, с лёгким наклоном головы, с тем самым взглядом, который Лиам раньше замечал только у… у кого? Этот парень флиртовал?  А Лиам… Лиам даже не заметил. Или заметил, но не придал значения. Ответил что-то про школу, про ноги, про бизнес-класс. И даже не понял. Потому что ему было всё равно. Потому что он думал о Рэйкене. Лиам сжал край раковины. И осознал, что произошло пять минут назад. Он действительно позвонил Тео. Сказал ему, что он маньяк. Что он придурок. Что ему плевать. А потом — самое смешное — обиделся, что тот ему не доверяет. Обиделся на человека, который выбивал чужие зубы, который ломал кости, который угрожал его друзьям. И при этом сам же называл этого человека «моим парнем» какой-то случайной девушке в серебристом платье. Или в чёрном? — Ты ненормальный, — прошептал он. Достал телефон. Экран засветился — на нём была трещина, которую он не помнил. Когда он успел его разбить? Может, когда ударил по раковине? Или раньше, в клубе, когда наклонялся к той девушке? Или когда парень с драконом подхватил его под локоть? Открыл историю звонков. «Тео (бывший придурок) — исходящий, 5 минут назад. Длительность — 3 минуты 17 секунд». Не показалось. Не придумал. Он сделал это. Нажал на кнопку, сказал всё это вслух — не в мыслях, не в пустоту, а в трубку, на запись, в историю, которую нельзя отмотать. Лиам закусил губу. Сильно — до металлического привкуса. Нажал на вызов. Прижал телефон к уху. Гудки шли. Один. Два. Три. Лиам считал их, как считал удары сердца. — Абонент недоступен, — сказал механический голос. Спокойный, равнодушный. Безликий. — Перезвоните позже. Лиам выругался. Громко, в пустоту туалета, так что эхо ударилось о кафель и вернулось обратно, издевательское, многоголосое. Расплывчато ударил ладонью по краю раковины. — Идиот, — сказал он себе. — Идиот. Выдохнул. Поправил футболку ещё раз, провёл рукой по волосам, пытаясь придать им хоть какой-то вид, но понял, что это бесполезно. Пошёл к выходу и открыл дверь. И тут же врезался в грудь. Твёрдую, горячую, пахнущую кедром и горьковато-сладким шлейфом. Грудь вздымалась — часто, неровно, будто человек только что бежал. Лиам поднял глаза. Тео стоял перед ним. В куртке, накинутой на плечи. Глаза — дымчато-зелёные, холодные, злые — смотрели в упор, не мигая, не отводя взгляда. — Попался, — сказал он. И втолкнул Данбара обратно в туалет. Дверь захлопнулась — глухо, с металлическим звоном пружин. Рэйкен провернул замок — щелчок, эхо, тишина. Лиам замер. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев — везде, кроме груди, потому что она вдруг стала пустой, ватной, нечувствительной.  — Я не… — начал он. Голос сорвался на хрип. — То есть я… Но я не хотел… — Ты позвонил мне, — перебил Рэйкен. Голос  был низким, напряжённым, почти рычащим. — И наговорил на мой срок. В присутствии посторонних. — Я был пьян. Я пьян… — Лиам провёл ладонью по лицу, но это не помогло. Тео шагнул ближе. Один шаг — и пространство между ними схлопнулось. Данбар отступил — ударился спиной о дверь кабинки. — Ты не сказал мне, где ты, — тихо проговорил Рэйкен. — Ты не ответил на мои сообщения. Я писал тебе. Четыре раза. Ты даже не открыл. — Он сделал паузу и сжал челюсть. — Ты напился. Один. — Со мной Мейсон и Кори! — Мейсон и Кори, — повторил Тео с такой интонацией, будто эти имена были синонимом слова «бесполезно». — Которые сидят в баре и спорят о жирафах, пока ты флиртуешь со всеми подряд. — Я не флиртовал, — возразил Лиам. Слова вылетали пьяными, заплетающимися, но он старался. — Я просто… Это была шутка! Про социальный эксперимент! — Не надо. — Тео наклонился ближе, так, что его губы оказались в сантиметре от уха Лиама. — И ты назвал меня маньяком. — Потому что ты маньяк! — выпалил Лиам, чувствуя, как внутри закипает. Смесь аконита, обиды и странного, почти болезненного облегчения. — Ты выбиваешь людям зубы! Ты ломаешь им кости! Ты угрожаешь моим друзьям! Ты сказал Мейсону, что он должен молчать! Ты — чёртов маньяк, Рэйкен! Тео зарычал — глухо, гортанно, откуда-то из груди. Лиам почувствовал это вибрацией в собственных рёбрах. И вдруг перестал бояться. Не потому, что алкоголь притупил инстинкты. Не потому, что аконит сделал его храбрым. А потому, что он посмотрел в глаза Тео — и увидел там не ярость, не угрозу, не холодную жестокость, которую так боялся увидеть Мейсон. Он увидел страх. Настоящий, неподдельный страх. Страх, что Лиам сейчас развернётся и уйдёт. Что скажет «всё кончено». Смотрел на Тео. На его сжатые губы, на то, как ходит ходуном его грудь под мокрой курткой. Слышал его дыхание — частое, горячее, сбивчивое.  И чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, тягучее, опасное. Что-то, чему он перестал сопротивляться. Лиам подошёл чуть ближе. Поднял руку. Положил ладонь на грудь Тео — поверх бешеного сердцебиения, которое он чувствовал даже через ткань. — Прости, — проговорил он тихо. — Простишь? Тео замер. Не дышал. Ладонь Данбара скользнула ниже — по рёбрам, по напряжённым мышцам живота, к ремню. Пальцы нащупали пряжку. — Ты пьян, — сказал Рэйкен. Голос его сел, стал хриплым, почти чужим. — Немного, — согласился Лиам. Пальцы возились с пряжкой — неуклюже. — Но ты же мой парень. Ты должен исполнять свой… свой парнийский долг. — Парнийский? — переспросил Тео. — Не важно, — выдохнул Лиам, наконец расстёгивая пряжку. — Важно дело. Тео смотрел на него. На его руки, которые возились с ремнём. — Ты даже не знаешь, о чём просишь, — тихо сказал он. Лиам расстегнул ширинку. Рэйкен молчал. Секунду. Другую. Его грудь всё так же часто вздымалась, но дыхание стало глубже, тяжелее. А потом его рука метнулась вверх, пальцы сжали волосы Лиама на затылке — собственнически, почти до боли. — Ты прав, — сказал Тео холодно — но в этом холоде горело всё. — Я твой парень. И толкнул Лиама вниз. Он оказался на коленях раньше, чем успел понять, как это произошло. Холодный кафель прижался к коленям через ткань спортивных штанов. Он поднял взгляд — на Тео, на его напряжённые бёдра, на член, который уже стоял перед ним. Лиам сглотнул. В горле пересохло — от аконита, от страха, от того, что он сам этого хотел. Хотел, несмотря на то, что Тео — маньяк, который выбивает людям зубы. И это, наверное, диагноз. У обоих. Рэйкен смотрел на него сверху вниз. В его глазах не было нежности — только требовательность, голод, ожидание. Пальцы, всё ещё сжимавшие волосы Лиама на затылке, чуть ослабили хватку — не отпуская, давая возможность выдохнуть. Данбар выдохнул. Провёл языком по губам. Наклонился. Взял член в руку — горячий, пульсирующий, с твёрдой, натянутой кожей, под которой угадывалось каждое движение крови. А потом, глядя Тео прямо в глаза — снизу вверх, пьяно, вызывающе, с той странной, почти безумной смелостью, которую дарит алкоголь, — медленно провёл языком от самого основания до конца. Долго. Грязно. С нажимом, чувствуя каждую жилку, каждый миллиметр горячей, влажной кожи на языке. И осознал — отчётливо, сквозь туман в голове, — как это выглядит. И как сильно ему самому это нравится. Тео выдохнул — рвано, шумно, — и его пальцы сильнее сжались в волосах. Лизнул снова — медленно, со вкусом, наслаждаясь тем, как дёрнулись бёдра Рэйкена, как сбилось его дыхание, как где-то за стеной, сквозь музыку, прорвался чей-то крик — и тут же утонул в басах. Он открыл губы шире, взял в рот, чувствуя, как член упирается в нёбо, как становится тесно — до слёз, до спазма в горле. Рэйкен застонал — низко, гортанно, и этот звук ударил Лиаму в пах, отозвался где-то глубоко, в самом низу живота, тёплой, тягучей волной. Он задвигал головой — вперёд-назад, вперёд-назад, — и Тео двигался в такт, толкаясь навстречу, всё глубже, всё жёстче, так, что слёзы выступили на глазах, и мир за стёклами этих слёз стал мутным, размытым. Он поднял глаза. Тео стоял, запрокинув голову, и его кадык ходил ходуном при каждом сглатывании. Рэйкен задвигался быстрее. Рвано. Его пальцы вцепились в волосы, направляя, контролируя, заставляя брать глубже. Лиам чувствовал, как член пульсирует на языке, как смазка смешивается со слюной, как внутри всё сжимается — ещё чуть-чуть, и… Рэйкен резко выдохнул. Отстранился. Рывком — за волосы, за плечо, за что пришлось — поднял Лиама на ноги. Данбар пошатнулся, привалился к стене кабинки. Пластик был холодным — ледяным, таким, что через футболку заломило спину. Губы горели, подбородок был мокрым, в глазах стояли слёзы — от напряжения, от глубины, от того, что он почти захлебнулся, и это было страшно и почему-то хорошо. Он не успел ничего сказать — Тео схватил его за горло. Не душил — держал. Большим пальцем надавил на кадык, чуть запрокинул голову, открывая шею, открывая горло, открывая всё. Лиам смотрел в его глаза — тёмные, бездонные, с золотыми искрами, которые плясали где-то в самой глубине. И не мог понять — злится Тео или просто хочет. Рэйкен медленно поднял руку с горла, ведя пальцами вверх — по шее, по щеке, по мокрым от слёз ресницам, — и остановился на губах Лиама. Провёл большим пальцем по нижней — там, где трещина, где кровь, где вкус, который останется на утро. Затем замер. Секунду. Другую. Потом, не отводя взгляда от Лиама, потянулся к замку на двери мужского туалета.  Прокрутил. Открыл.  И впихнул Лиама в кабинку. Данбар ударился спиной о стенку. Рэйкен вошёл следом, закрыл дверь, провернул замок — щелчок, тишина, нарушаемая только их дыханием и далёким, приглушённым пульсом музыки из зала. Лиам замер, прижимаясь спиной к холодному пластику. Тео шагнул ближе. Его рука легла на стенку над плечом Лиама, не касаясь, но запирая его в клетке из собственного тела. — Я ненавижу, когда ты заставляешь меня волноваться, — проговорил он тихо. — Ты знаешь, что я сделаю, чтобы ты больше так не делал? Данбар поднял на него глаза. — Покажи, — выдохнул он. Тео зарычал — глухо, гортанно. И резко повернул Лиама лицом к стенке. Одной рукой прижал его затылок к пластику, другой спустил спортивные штаны вместе с боксерами. Ткань скользнула по ногам, собралась у щиколоток, открывая ягодицы холодному, стерильному воздуху. Лиам выдохнул — резко, испуганно, как выдыхают, когда проваливаешься в сон и чувствуешь, что летишь. — Один звук, — прошептал Рэйкен, почти касаясь губами мочки уха. — Один громкий звук — и я лично прослежу, чтобы каждый стул в твоей жизни стал твоим напоминанием. О нас. Лиам задержал взгляд на дверце. Закусил губу. Наконец кивнул. Тео плюнул на пальцы — он услышал этот звук, влажный, отчётливый, — и вошёл без подготовки. Резко. Навылет. Лиам вскрикнул — приглушённо, в собственные костяшки, которые сам же и засунул в рот, чтобы не издать ни звука. Рэйкен зажал ему рот ладонью — сверху, грубо, перекрывая дыхание, заставляя дышать через нос. И Лиам дышал — часто, сбивчиво, чувствуя, как член наполняет его, как становится тесно до боли. Рэйкен замер, давая привыкнуть, давая телу расслабиться, и Лиам чувствовал, как мышцы медленно, нехотя отпускают, как боль сменяется тупым, тянущим напряжением, как внутри разливается жар — тяжелый, густой, обжигающий. Рэйкен начал двигаться. Медленно, глубоко, размеренно. Каждый толчок отдавался в позвоночнике, в затылке, в кончиках пальцев, которые царапали пластик, оставляя белые следы на грязной поверхности. Лиам упирался в стенку и пытался удержаться на ногах, но ноги тряслись, подкашивались, и только рука Тео на затылке, держала его в вертикальном положении. Кто-то зашёл в туалет. Дверь открылась, впуская музыку — громкую, пульсирующую, с басами, которые отдавались в полу. Тео прижался ближе — вплотную, грудью к спине. Его толчки стали короче, почти незаметными со стороны, но от этого только глубже — каждый раз, когда он входил, Лиам чувствовал, как внутри разливается жар, как тело Тео вибрирует от напряжения. Незнакомец прошлёпал к соседней кабинке. Рэйкен наклонился к уху Лиама и прошептал — так тихо, что тот услышал только потому, что каждое слово касалось кожи: — Он не знает, что ты мой. Он никогда не узнает. Никто не узнает, как ты выглядишь сейчас. Только я. Лиам всхлипнул — в собственную ладонь, сжимая зубы, чтобы не издать ни звука. Незнакомец — судя по шагам, один, — прошлёпал к соседней кабинке, справил нужду, громко, с присвистом, и вышел, даже не помыв руки.  Дверь хлопнула.  Рэйкен ускорился. Толчки стали быстрее, глубже. Кабинка ходила ходуном — пластиковая перегородка скрипела, дверца дребезжала. Лиам слышал, как тяжело дышит Тео, как его бёдра шлёпают по его ягодицам, как влага между ними делает каждый толчок скользким, грязным. Лиам зажимал рот ладонью, но звуки всё равно прорывались. Тихо, сдавленно, в собственные пальцы. Всхлипы от переполнения, от того, что внутри становилось слишком тесно для всех этих ощущений сразу. Каждый толчок выбивал из горла короткий, придушенный звук. И он чувствовал, как влага от дыхания скапливается между пальцев, как слюна смешивается с потом, как губы немеют от напряжения. Хотел кончить. Хотел так, что внутри всё горело — нестерпимо, сладко, отчаянно. Он оторвал одну руку от стенки, потянулся вниз — к себе, к члену, который стоял твёрдо, истекая, — но Рэйкен перехватил его руку. Вырвал. Прижал к стенке. — Не смей, — прохрипел он. Лиам застонал — громче, чем хотел, почти выкрикнул в собственную ладонь. Всхлип — громкий, отчаянный — вырвался следом, и он прикусил край ладони, чтобы заткнуться. Рэйкен сжал его затылок, прижимая лицом к пластику. Уткнулся лбом в его затылок. Губы прижались к коже у самого основания черепа, и Лиам почувствовал каждое слово — вибрацией, жаром, напряжением, которое вот-вот сорвётся. — Молчи… — прохрипел Тео. Голос сел, сломался на полуслове, будто он сам едва сдерживался. — Молчи, Лиам… Но сам уже был на грани. Его дыхание сбилось, толчки стали хаотичными, глубокими. Он входил рывками — рвано, жадно, почти болезненно, — и Лиам чувствовал, как член пульсирует внутри, как набухает, как ещё немного… Рэйкен резко вытащил. Отстранился. Данбар услышал — кожей, затылком, всем телом — как Тео дёрнул рукой. Услышал влажный, быстрый ритм. Услышал сдавленный, почти звериный выдох. Не видел — и был благодарен за это. Потому что если бы увидел, то, наверное, сошёл бы с ума. Или кончил бы прямо там, стоя, даже без прикосновения. Тео тяжело дышал — несколько секунд, не больше. Затем его рука — всё ещё влажная, липкая — легла на плечо Лиама, резко разворачивая его лицом к себе. Ноги подкосились, но Рэйкен подхватил его — за талию, за плечо, за мокрую футболку — и прижал к стенке, не давая упасть. Опустил руку вниз. Обхватил член Лиама и начал двигать. Быстро, ритмично, сжимая сильнее, когда он выгибался и рвано выдыхал. Данбар смотрел. Сквозь слёзы — от напряжения, от натуги, от того, что слишком хорошо, слишком ярко. Слишком. Чувствовал, как рука Тео двигается вверх-вниз, как большой палец скользит по головке, как внутри всё сжимается… — Ты не уйдёшь от меня, — прошептал Тео, касаясь губами виска. — Никто не даст тебе того, что могу дать я. Лиам застонал — громко, отчаянно, почти выкрикнул в собственную ладонь. Но даже сквозь этот стон, сквозь пульсацию в висках, сквозь жар, который уже затопил всё внутри, он нашёл в себе силы ответить. — Докажи, — выдохнул он, срываясь на хрип. Тео сжал его член сильнее — и в этот момент, когда Лиам уже был на грани, когда мир начал меркнуть, он услышал его голос — низкий, вибрирующий, почти рычащий: — Я доказываю. И Лиам кончил. С его именем на губах, с дрожью в каждой мышце, с чувством, что его разорвали на части и собрали заново. Тео не отрывал от него взгляда — ни на секунду. Медленно, не спеша, оторвал от стены несколько бумажных салфеток — потянулся, разорвал, — вытер руки. А потом подошёл к Лиаму — вплотную, так, что они почти соприкасались. Опустил взгляд на его губы — искусанные, с запёкшейся кровью. И, не спрашивая, аккуратно провёл большим пальцем по нижней губе, стирая кровь. Медленно. Почти ласково. — Я не хочу, чтобы ты пускал слёзы из-за меня, — тихо сказал он. — Знаешь, почему я вообще приехал? Лиам молчал, глядя на него снизу вверх — из-под мокрых ресниц. — Потому что боялся, что ты наделаешь глупостей, — продолжил Рэйкен, и голос его стал тише. — А ты сделал. Ты позвонил мне. Лиам сглотнул. Горло пересохло. — Это не из-за тебя. Это — для тебя. Тео смотрел на него так, будто видел впервые — или будто запоминал навсегда. Затем развернулся и открыл дверь, даже не обернувшись. Лиам слышал, как Тео моет руки — вода текла громко, шумно, отбивая дробь по раковине. Капли стучали по металлу, по кафелю, по стеклу.  Данбар вышел следом. Ноги подкашивались. В голове шумело — от аконита, от произошедшего, от того, что он только что сделал, от того, что сделал Тео. Он встал рядом с ним перед раковиной. Посмотрел на себя в зеркало — красное лицо, мокрые глаза, искусанные губы, на нижней — чёткий след от его собственных зубов, запёкшаяся кровь. На футболке — пятна, которых он не помнил. На плече — след от пальцев Тео, пять тёмных, почти синих отпечатков. Хотел сказать что-то важное. Что-то, что вертелось на языке, что рвалось наружу, что было в груди — горячее, тяжёлое, невыносимое. Про то, что он прощает. Про то, что он остаётся. Про то, что «я люблю тебя» — это не про них, это слишком просто, слишком плоско, слишком для других, а для них — «ты мой парень, и я твой, и это навсегда, даже если навсегда — это до следующей драки». …Вместо этого его вырвало. Прямо в раковину. Резко, болезненно, выворачивая наизнанку — аконит, коктейли, остатки той жизни, которая была до. Тело содрогалось от спазмов, в глазах потемнело, и он ухватился за край раковины, чтобы не упасть. Тео успел отступить — но не далеко. Он шагнул ближе, положил ладонь ему на спину — между лопаток, тёплую, тяжёлую, и начал водить по позвоночнику медленными кругами, как гладят того, кто сейчас разваливается на части. — Тихо, — сказал он. Голос был низким, без прежней жёсткости. — Выдыхай. Я держу. Лиам всхлипнул — не от боли, от того, что этот голос, это прикосновение были такими же настоящими, как и жёсткость минуту назад. — Ты… — прохрипел он, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Я здесь, — повторил Тео. — И не уйду. Он наклонился, убрал влажные пряди с его лба, провёл пальцами по виску — почти невесомо, как будто извиняясь за всё, что было до. — Закончил? — спросил он, когда Лиам затих. Данбар кивнул, всё ещё тяжело дыша. Тео сорвал несколько бумажных салфеток, протянул их. И не убрал руку со спины — держал, пока Лиам вытирал лицо, пока дыхание выравнивалось. — Домой? — спросил он, глядя на их отражение в зеркале. — Домой, — кивнул он, не узнавая собственный голос. Тео взял его за руку — мокрую, дрожащую, — и повёл к выходу. Данбар шёл, почти не видя дороги. Ноги не слушались. Голова кружилась. В ушах всё ещё пульсировала музыка, хотя они уже вышли из зала. Кто-то крикнул им вслед — неразборчиво, сквозь гул. Музыка стихла. Свет стал ярче — фонари, вывески, редкие фары проезжающих машин. Дождь перестал лить, но асфальт был мокрым, в лужах отражались огни «Синемы» — розовые, синие, зелёные. Где-то вдалеке сигналила машина — коротко, требовательно. Тео открыл дверцу доджа. Помог Лиаму забраться внутрь — придержал за локоть, когда тот споткнулся о порог, поддерживая за поясницу. Пристегнул ремень — щелчок, тугая ткань на груди. Закрыл дверцу. Лиам откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза. Слышал, как Тео обходит машину — шаги по мокрому асфальту, скрип гравия под подошвами. Как открывается дверца, как скрипит сиденье под его весом. — Тео, — сказал Лиам, приоткрывая глаза. — Мм? — Рэйкен не смотрел на него — проверял зеркала, включал поворотник, привычным движением поправлял рычаг. — Я не хочу, чтобы ты уезжал в Сакраменто. Рэйкен молчал. Секунду. Другую. Потом его рука легла на колено Лиама — тёплая, тяжёлая, надёжная. — Я никуда не уезжаю, — сказал Тео. Голос был тихим, почти шёпотом. — Я здесь. И я знаю, что ты теперь всё знаешь. Но если ты дашь мне ещё один шанс... я постараюсь. Додж тронулся с места. Колёса мягко прошуршали по мокрому асфальту, и Лиам провалился в темноту — мягкую, тёплую, безопасную. И в этой темноте ему снился Тео. Его голос. Его руки. Его запах. «Никто не даст тебе того, что могу дать я».