Во власти Аляски

Дом Гейеров. Кухня-гостиная. Раннее утро. В доме Лиама пахло кофе и выпечкой. Старые половицы слегка скрипели под ногами, на стенах висели семейные фотографии в деревянных рамках — Лиам в детстве с клюшкой для лакросса, Лиам с родителями на фоне какого-то озера, школьный выпускной, где он стоял с натянутой улыбкой и съехавшим галстуком. Тео сидел за столом. Кофе в кружке давно остыл — горькая, тёмная жидкость, на поверхности которой плавала тонкая маслянистая плёнка. Но он продолжал пить маленькими глотками, делая вид, что ему нравится. Горький, заваренный слишком крепко — как сама Дженна Гейер, мать Лиама, которая сидела напротив и, казалось, следила за каждым его движением. Даже тем, как его кадык дёргается при каждом глотке. Он пил, потому что было страшно. Ему, Теодору Рэйкену, было страшно. Потому что Дженна смотрела на него в упор, скрестив руки на груди, и не отводила взгляда. Она не кричала. Не угрожала. Просто сидела. А всё потому, что он привёл её сына в три часа ночи в состоянии, которое даже отчим Дэвид — обычно невозмутимый мужчина — не смог определить иначе как «клиническая смерть после весёлой вечеринки». Рэйкен тогда, на пороге, сумел придумать некоторого рода историю о дне рождения друга Лиама, о случайном — абсолютно случайном — отравлении дешёвым алкоголем. И пока Данбар, привалившись плечом к дверному косяку, пытался снять кроссовок, завязанный в три узла, Рэйкен тараторил что-то про «некачественную продукцию» и «подозрительного бармена». И Тео хотел тут же сбежать. Сбросить на родителей их чадо, пожелать им удачи и больше никогда не появляться в подобных ситуациях. Но женщина, которая сейчас, кажется, представляла его смерть в самом живописном виде, просто не дала выбора: приказала остаться на ночь. И Дэвид, который всё это время молча держал Лиама за плечо, только кивнул. А объясняться было за что. О, Рэйкен уже мечтал увидеть лицо Лиама, когда тому услужливо раскроют все воспоминания. В подробностях, с цитатами, с интонацией. Видимо, Дженна хотела этого не меньше, потому что, отвела взгляд, вдохнула и на весь дом позвала сына. Тишина. Она выдохнула, посмотрела на Рэйкена. — Поднимись за ним. Пускай спускается, когда решится посмотреть в глаза. Тео кивнул. Встал. Пошёл к лестнице. Дверь была приоткрыта. Из щели тянуло запахом вчерашнего — перегаром, потом и чем-то сладковатым, похожим на дешёвый коктейль. Тео толкнул дверь ладонью, вошёл. Лиам лежал на кровати, уткнувшись лицом в подушку, и что-то бурчал. Голос был приглушённым, неразборчивым — слова терялись в ткани, смешивались со стонами. Одна рука свисала с кровати, касаясь пола пальцами, другая вцепилась в волосы, слегка потягивая их — то ли от боли, то ли от того, что пытался удержаться за что-то реальное, чтобы не провалиться обратно в сон. Рэйкен пробежался взглядом по комнате. Стол, заваленный учебниками — история, физика, биология. Стул, на котором висела вчерашняя футболка. На тумбочке — полупрозрачный контейнер с таблетками, будильник и кружка с засохшими следами чая. Тео подошёл к тумбочке. Взял две таблетки обезболивающего, подхватил графин с водой и подошёл к кровати. — Подъём. Солнце уже высоко. Данбар не ответил. Даже не шелохнулся. Только буркнул что-то нечленораздельное в подушку — похожее на «отвали» или «умри». — Лиам, — Тео потянул его за плечо. — Вставай, мать твою. Данбар медленно перевернулся на спину. Глаза были красными. Волосы торчали в разные стороны, на щеке отпечатался рисунок подушки — полоска от молнии. Выглядел он так, будто его переехал грузовик — и грузовик вернулся, чтобы убедиться, что он точно мёртв. И всё равно проехал уже по трупу. — На, — Тео сунул ему таблетки. — Запей. Лиам взял. Проглотил, даже не поморщившись — сухими губами, сжав зубы. Замер на секунду, будто проверял, не вырвет ли его обратно. Потом перевёл взгляд на Рэйкена. На графин. На комнату. На засохшую кружку. Так, будто видел её в первый раз. Уставился на Тео удивлённо, через боль — в глазах застыл немой вопрос: «Ты что здесь делаешь?» Рэйкен ухмыльнулся. Вот оно. Начало кошмара. Забрал графин, поставил на стол. Отступил на шаг, сложил руки на груди. — Что происходит? — тихо спросил Лиам. Голос сел, хрипел, как у человека, который всю ночь кричал. Да, Рэйкен не сомневался, что тот всю ночь кричал. Посмотрел на него, и не удержался — усмехнулся, сел на край кровати. Пружины жалобно скрипнули под его весом. Он смотрел в окно — на серое утреннее небо, на мокрые ветки старого клёна, на ворону, которая сидела на заборе и таращилась на них. Смотрел какое-то время, молча. Затем снова усмехнулся, прикрыл глаза ладонью, провёл по лицу — снизу вверх, устало. — Ты настоящая заноза, Лиам. Данбар моргнул. — Вчера ты чуть не довёл меня до убийства. Вернее, самоубийства. — Что?.. — Лиам попытался сесть, упёрся локтями в матрас, приподнялся — но голова, видимо, закружилась, комната поплыла, и он рухнул обратно на подушку, зажмурившись. Одна рука осталась вытянутой вдоль тела, пальцы судорожно сжали край одеяла. Тео повернулся к нему, выждал драматичную паузу — специально замер, глядя в потолок, будто вспоминал, с чего начать. — Когда мы зашли в мотель, где я остановился, тебя вывернуло на ресепшене, — продолжил он, глядя на люстру. — Работающая там женщина — между прочим, очень вежливая, с голубыми кудряшками и вязаной кофтой с оленями, — попросила нас убрать за собой. А ты… ты начал кричать на неё, чтобы она сделала музыку потише. Лиам замер. Его лицо стало медленно наливаться краской — не розовой, а мертвенно-бледной, переходящей в серый. — Никакой музыки не было, — добавил Тео, выдерживая паузу и понижая голос до траурного шёпота. Данбар закрыл лицо руками. Потом медленно натянул на себя одеяло, скрываясь с головой — съехал вниз, поджал колени к груди, превратившись в комок под тканью. — Ну уж нет, — Тео потянул одеяло на себя. — Вчера намучился я. Сегодня — твоя очередь. Лиам зарычал — глухо, в ткань. В этом рычании не было угрозы, только стыд и паника. — Я донёс тебя до номера, — продолжил Тео, не отпуская одеяло. — Ты упирался, говорил, что хочешь к маме. Лиам всхлипнул — удивлённо, испуганно, даже не столько от воспоминаний, сколько от того, что он такое вообще мог сказать. — Не совсем так, — великодушно поправил Тео, наконец стянув одеяло с его лица. — Ты говорил, что твой дом в опасности. Что ты должен их защитить. И так хотел их защитить, что буквально рвался домой. Не обращая внимания на то, что я уже начинал злиться. Лиам не смотрел на него. Он испуганно оглядывал потолок — белый, с маленькой трещиной у люстры, — и не двигался. Только зрачки бегали туда-сюда, будто он искал спасения в архитектуре. — Это ещё не самая интересная часть, — усмехнулся Тео. Данбар уставился на него. Взгляд был такой, будто Рэйкен сейчас вынесет приговор. Тео усмехнулся — и от воспоминаний потёр лицо ладонью. Даже ему было страшно это вспоминать. Он сам удивился, что не сбежал тогда, не бросил Лиама посреди улицы, не привязал к дереву и не уехал в Сакраменто. — Когда я уже хотел выбросить тебя на крыльцо твоего дома, — сказал он, — ты начал звать меня. По имени. Громко. Очень громко, Лиам. Тот побледнел. До кончиков ушей, до ключиц, до побелевших костяшек, вцепившихся в простыню. — Я говорил, что это плохая идея, — продолжил Тео, качая головой. — Говорил, что ты разбудишь весь Бейкон-Хиллз. Что соседи вызовут полицию. Что твоя мать убьёт меня раньше, чем я успею извиниться. Но ты не слушал. Ты просто… орал моё имя. Как будто звал на помощь, хотя я стоял в трёх шагах. Лиам тяжело задышал. Грудь его ходила ходуном, глаза стали влажными. — В итоге вышли твоя мама и отчим. Дэвид — в халате, в очках на пол-лица. Дженна — с бейсбольной битой, между прочим. Я чуть не обделался, когда увидел эту биту. Рэйкен замолчал. Посмотрел в потолок — на ту самую трещину. — И что ты сказал? — прошептал Лиам. Тео начал смеяться. Не мог остановиться. Смех вырывался из груди сбивчиво, нервно, почти истерично — он пытался сдержаться, зажимал рот рукой, но плечи всё равно тряслись. — Я сказал, — выдавил он сквозь смех, утирая выступившие слёзы, — что ты был на дне рождения у друга. И что ты перебрал. Что это был несчастный случай с дешёвым виски. — И? — голос Лиама сорвался. — А ты начал пихать меня локтем. Прямо при них. Сказал, что я постоянно вру. Даже сейчас. Назвал меня маньяком — снова. И сказал, что вообще-то ты был в очереди в женский туалет. Да, кажется… ты ещё говорил про кабинки. Что там просторно и можно лечь. Да, Лиам. Да. Данбар замер. Глаза расширились. — Я пытался закрыть тебе рот, — Тео вытер выступившие слёзы тыльной стороной ладони. — Говорил твоим родителям, что ты просто перепил. Что ничего не имел в виду. Что это всё шутки. Твоя мама смотрела на меня так, будто я только что признался в поджоге вашего же дома. — О боже, — прошептал Лиам. — А потом ты споткнулся о порог — о тот самый порог, о который спотыкаешься каждый раз, когда заходишь в этот дом, — и начал проклинать свои кроссовки. Называл их предателями. Говорил, что они завязались сами. — О боже, — повторил Лиам, закрывая лицо руками. — В конце концов твоя мама сказала, чтобы ты шёл спать. А ты на это — почти прокричал, — что тебе не нравятся парни. Что это не то, о чём она думает. Просто… цитирую: «Тео — исключение». Лиам ухватился за рот обеими руками. Глаза его бегали по комнате — испуганно, панически, как у загнанного зверька. — Ты сказал именно так, — продолжил Тео, чувствуя, как внутри поднимается новая волна смеха. — Ты ещё кричал про то, что твои родители должны принять меня любым. И что я был в Аду, но это не значит, что я плохой. И что я пытался стать альфой, но у меня не получилось, зато получилось кое-что другое. — Нет, — простонал Лиам, вжимаясь лицом в подушку. — Я тогда сказал, что ты просто переиграл в компьютерные игры. И что это была какая-то ролевая РПГ про демонов. А твоя мама смотрела на это всё с таким ужасом, что мне стало не по себе. Отчим пытался её успокоить. Говорил, что у парней в таком возрасте бывает кризис идентичности… Тео замолчал. Лиам зарылся пальцами в волосы, смотрел в свои колени. — Что было после? — тихо спросил он. Рэйкен помолчал. Снова посмотрел в окно — на серое утро, на ворону, которая всё ещё сидела на заборе и теперь чистила клювом перья. Пытался быть серьёзным. Выходило сложно. — Ты возмутился, — сказал он. — Стал рычать. Говорил, что это не игра, это жизнь. Пытался войти в полуоборот — к счастью, не получилось, — и просто бестолково рычал на родителей. Громко, словно бешеный пёс, которого не кормили неделю. А потом с психу чуть не разревелся, схватил с тумбочки радиоприёмник… и запустил его в стену. Лиам уткнулся в подушку и издал звук, похожий на сдавленный крик. — Твои родители долго смотрели на меня, — добавил Тео. — Дэвид снял очки, протёр их. Дженна положила биту на место. Но в конце концов сказали, чтобы я остался. Переночевал на диване. И чтобы утром мы оба сели за стол и всё объяснили. — Лиам Данбар! — крикнула снизу Дженна. Голос требовательный, не терпящий возражений. Рэйкен хохотнул. Взял Лиама за руку, потянул на пол. Тот сполз с кровати, но не встал — повис на краю матраса. — Не хочу, — простонал Лиам, упираясь. — Я больше не хочу жить. — Вставай. — Нет… — Вставай, говорю. — Отвали! Нет! Нет! Тео дёрнул сильнее. Лиам психанул — скинул подушку, которая попала в шкаф, скинул второй носок, который всё это время лежал где-то рядом на покрывале, — и встал. Видимо, голова закружилась — он опёрся о стол, чуть не смахнув графин, осушил остатки воды. Бросил на Рэйкена злобный взгляд и пошёл к двери. Тео ухмыльнулся и двинулся следом, готовый в любой момент подхватить, если тот оступится. Они спустились по лестнице — Лиам впереди, держась за перила обеими руками. Тео за ним, на расстоянии вытянутой руки. В гостиной пахло кофе и чем-то сладким — кажется, Дженна допекла булочки. На столе, покрытом клетчатой скатертью, стояла кружка Рэйкена и тарелка с выпечкой. Лиам сел за стол. Медленно, осторожно, будто боялся, что стул выстрелит в зад. Смотрел вниз, на свои руки — на пальцы, которые всё ещё дрожали. Тео сел на своё прежнее место — напротив Дженны, — взял кружку кофе. Отпил. Горький, слишком крепкий. Но сегодня он был прекрасным. Дженна стояла у плиты, сложив руки на груди. Не сводила взгляда с сына. — Лиам, — тихо сказала она. — Ты вчера сломал забор у соседки. Данбар уставился на Тео. Рэйкен ухмыльнулся, пожал плечами. Дженна схватила полотенце, висевшее на спинке стула — белое, с вышитыми петухами, — и шлёпнула сына по спине. — Не смотри на своё исключение! — прокричала она. — Смотри на меня! Лиам вздрогнул. Закусил губы — уже искусанные. Посмотрел на неё — так, как смотрят щенки, когда их выбирают дети. Виновато. Умоляюще. С намёком на то, что вот-вот начнёт вилять хвостом, если это поможет. — У меня… у меня была сложная неделя, — пробормотал он. — Больше такого не повторится. Обещаю… Дженна вздрогнула — от этой интонации, от того, как он сжал пальцы. Потом с силой бросила полотенце в него — оно упало на колени, и Лиам машинально поймал его, прижал к груди. — Конечно, не повторится, — сказала она. — Потому что… Дженна подошла к старому радиоприёмнику, стоявшему на тумбочке у окна. Указала на него. Приёмник был поломан — корпус треснул, одна ручка отвалилась и лежала рядом, из динамика торчал провод, похожий на высунутый язык. Внизу, под тумбочкой, валялся кроссовок. — Ты сломал раритетный радиоприёмник, — сказала Дженна. — Который мы починили за баснословные деньги. Мы собирали его по деталям три месяца, Данбар. Лиам опустил взгляд. — Я не специально, — буркнул он. — Вчера ты явно целился именно в него, — Дженна покачала головой. — Потому что тебе слышалась какая-то музыка. Ты кричал, что «этот долбаный приёмник играет не ту песню» и что «тебе нужны нормальные басы». Тео прикрыл усмешку кружкой, сделав вид, что отпивает. На самом деле кофе уже давно кончился, но он держал кружку у лица, как щит. Дженна выдохнула. Села за стол, напротив Лиама. Облокотилась на спинку стула, сложила руки — пальцы сплелись в замок. Посмотрела на Лиама. — Что происходит с моим сыном? — спросила она. Тихо. Серьёзно. Так, будто готовилась услышать что-то страшное. Данбар помялся. Тео опустил кружку — она звякнула о блюдце. — У него и вправду был тяжёлый день, — сказал Рэйкен. — Мы искали друга. Который пропал. Не нашли. Лиам расстроился. Выпил лишнего. Это была почти правда. Достаточно правды, чтобы звучать убедительно. Дженна бросила на Рэйкена злобный взгляд — такой, от которого у него инстинктивно свело живот. Потом перевела его на Лиама. — Я спрашиваю тебя, — сказала она. — А не твоё исключение, Лиам. Данбар снова дёрнулся. Рэйкен снова отпил из пустой кружки — на этот раз просто приложился губами к краю. — Тео прав, — тихо сказал Лиам. — Мы искали друга. Не нашли. Я расстроился. Выпил лишнего… Дженна смотрела на него. Ждала. Её палец постукивал по столешнице — медленно, ритмично, как метроном. — Я починю радио, — добавил Лиам. — И забор. И ручку в своей комнате. — Ручку ты сломал ещё месяц назад, — заметила Дженна, не прекращая стукать пальцем. — Я починю и её, — он уверенно кивнул. Дженна выдохнула. Встала. Подошла к кофеварке и нажала кнопку. Кофе закапал в стеклянную колбу, наполняя кухню ароматом. — Как ты договорился с тем парнем? — спросила она, не оборачиваясь. — Которому сломал ключицу. Тео поставил кружку на стол. Резко. Она стукнула о деревянную поверхность — громко, слишком громко. Дженна даже вздрогнула, обернулась на звук. Лиам даже не заметил. Он удивлённо посмотрел в сторону мамы, приоткрыв рот. — Я не договаривался с ним, — сказал он. Дженна повернулась. В руках у неё была кружка со свежим кофе — пар поднимался вверх тонкими струйками. Поставила её перед Лиамом. Сама осталась стоять, нахмурив брови. — Он звонил вчера вечером, — сказала она. — На домашний телефон. Сказал, что больше не злится за тот инцидент. Что он подумал и решил не писать заявление. Что у него тоже была сложная неделя. Лиам замер. В глазах его промелькнуло что-то — облегчение, удивление, страх. — И знаешь, — Дженна бросила на него злобный взгляд, — злюсь я. Потому что я даже не знала об этом инциденте. Ты сломал человеку ключицу, Лиам. Ключицу. Это не синяк под глазом и не разбитая губа. Это больница, гипс, реабилитация. А я узнаю об этом от него самого. Спустя месяц. Тео прочистил горло. Нужно было сворачивать с этой темы. И побыстрее. — Спасибо за кофе, — сказал он, глядя на Дженну. — Это лучший кофе в моей жизни. Я даже забуду, что вчера вы чуть не застрелили меня взглядом. Дженна прищурилась. Не повелась. — Когда мы можем заняться починкой забора? — быстро спросил Тео, переводя тему с такой поспешностью, что чуть не поперхнулся слюной. — У меня есть инструменты. В машине. Лиам проскулил — тихо, жалобно. Отпил кофе, обжёгся, зашипел. — Хоть сейчас, — ответила Дженна. Она помолчала, глядя на них обоих. Переводила взгляд с одного на другого — медленно, изучающе. Потом её взгляд стал задумчивым, почти мягким. — Вы предохраняетесь? — спросила она прямо, в лоб. Лиам захлебнулся. Кофе брызнул на скатерть, на его футболку, на стол, на тарелку с булочками. Он закашлялся, стукнул себя по груди, по спине, замер, вытаращив глаза на мать. Тео не двигался. Дженна смотрела на него. Ждала ответа. Без смущения, без намёка на неловкость. Как будто спрашивала, не забыл ли он выключить свет в гараже. Рэйкен кивнул. Один раз. Она сощурила глаза. Посмотрела на Лиама, потом снова на Тео. Выдохнула — не то раздражённо, не то облегчённо. — Вечером, — сказала Дженна, — когда Дэвид будет дома, мы сядем дружной семьёй за стол. И, — она бросила на Данбара выразительный взгляд, от которого тот съёжился ещё сильнее, — Лиам познакомит нас нормально со своим исключением. С цветами, с конфетами и с объяснением, почему я вчера не спала до четырёх утра, слушая, как мой сын называет какого-то парня маньяком. Она покачала головой, развернулась и вышла из кухни. Тапки шлёпали по линолеуму, пока звук не затих где-то в коридоре. Лиам выдохнул. Долго, прерывисто. Откинулся на спинку стула, запрокинул голову, закрыл глаза. Рэйкен улыбнулся. С таким видом, будто рад такой взбучке — или, по крайней мере, не против, что она досталась не ему одному. Данбар вчера перепил, устроил личный хоррор-квест, перегнул палку пару десятков раз — и теперь должен отдуваться за всё. Один. С родителями. Перед ужином. Он встал. Подошёл к Лиаму сзади, положил руки ему на затылок. Пальцы легли на горячую, влажную кожу — там, где мышцы были напряжены. Начал массировать — большими пальцами, круговыми движениями, разминая узлы. Лиам выдохнул — медленно, с присвистом, почти простонал. Голова его чуть откинулась назад, упираясь затылком в грудь Тео. Рэйкен наклонился к его уху. Губы почти касались кожи. — Знаешь, — прошептал он, — ты вчера вскользь упомянул родителям, что я бездомный. Лиам замер. Шея под пальцами напряглась. — Именно так и выразился. «Он бездомный, мам, пускай останется. Это самое меньшее, что мы можем сделать». Данбар обернулся. Его глаза были влажными — кажется, ещё чуть-чуть, и он расплачется. Губы дрожали, на подбородке выступила мелкая дрожь. Тео горько улыбнулся. Отстранился. Пошёл к выходу, на ходу натягивая куртку. — Скотт просил о встрече, — сказал он, не оборачиваясь. — У тебя есть время до вечера, чтобы подготовить бланк «всех за и против» моей кандидатуры в любовники. Сзади донёсся страдающий звук — не то стон, не то всхлип, не то попытка выругаться, заглушённая собственной ладонью. Тео ухмыльнулся и вышел, притворив за собой дверь. На крыльце он остановился, посмотрел на серое небо, на мокрый забор, который предстояло чинить, и почему-то подумал, что утро всё-таки прекрасное. Даже несмотря на то, что Дженна Гейер, кажется, всё ещё смотрит на него сквозь стену.

***

Дом МакКоллов. Гостиная. День. Здесь было пусто, как никогда. Солнце ещё не пробилось сквозь плотные шторы, и в комнате царил серый, безжизненный полумрак. Рэйкен стоял у стены, прислонившись плечом к холодным обоям, и смотрел, как Скотт заканчивает разговор по телефону. Он прокрутил в голове тысячи вариантов этой встречи. Почти все они не сулили ничего хорошего. Альфа стоял у окна, прижав телефон к уху, и говорил с Арджентом. Голос был ровным, спокойным — таким, каким говорят, когда обсуждают рабочие вопросы, а не вопросы жизни и смерти. Но Тео знал эту маску. Знал, что под ней скрывается напряжение, которое вот-вот прорвётся. Он не отводил взгляда. Следил за каждым движением Скотта — за тем, как тот переминается с ноги на ногу, как проводит свободной рукой по затылку, как иногда сжимает челюсть, будто сдерживает себя. Слушал слова Арджента с конца трубки — приглушённые, но различимые для его слуха. — …мы выяснили способ передачи информации, — говорил Арджент. — Охотники Монро используют радиопередатчики, замаскированные под слуховые аппараты. Компактные, с узким диапазоном. Они дают их только проверенным. Ноа носил такой с собой — мы нашли его в рюкзаке после того, как его изолировали. — Только Ноа? — спросил Скотт. — Пока что. Но мы проверили ещё троих из последней партии. У одной девушки — Телмы, той самой, которая убежала, — передатчик тоже был. Её взяли на следующий день после того, как все вернулись. Она сразу во всём призналась. Сказала, что её заставили, что она не хотела. Мы проверяем её показания. — И что с ними теперь? — Ноа под арестом в убежище. Телма — под наблюдением. Пока мы не поймём, кто ещё из завербованных активен, они будут оставаться изолированными. — Этого мало, — сказал Скотт. — Если Монро узнает, что мы накрыли её сеть, она сменит тактику. Или, что хуже, перейдёт в нападение. На убежище. — Мы готовимся к этому, — ответил Арджент. — Укрепляем периметр, усиливаем охрану. Но нам нужно время. — Сколько? — Неделя. Может, две. — Хорошо. — Скотт выдохнул. — Держите меня в курсе. Звоните вечером. Он убрал телефон в карман джинсов. Повернулся. И не торопился. Смотрел на Тео — в упор, не отводя взгляда. Его лицо было спокойным — слишком спокойным для человека, который только что узнал, что в его убежище завелись крысы. Но в глазах застыло что-то тяжёлое, давящее. Что-то, от чего Рэйкену захотелось проверить, не заперта ли дверь. Скотт подошёл ближе. Остановился в трёх шагах — ровно настолько, чтобы между ними оставалось пространство для манёвра, но не для бегства. — Ты должен уехать, — сказал он. Тео выдохнул. Медленно, почти беззвучно. Скрестил руки на груди, не отводя взгляда от Скотта. — Ожидаемо. В чём причина? Скотт поджал губы. Указал рукой на диван — жест был вежливым, но в нём чувствовалась сталь. — Присядь. — Я постою. МакКолл помолчал. Потом сел сам — на стул у стены. Тео остался стоять — плечом к стене, напряжённый, готовый ко всему. — Ты должен уехать, — повторил Скотт. — В чём причина, МакКолл? — Это во благо Лиама. Тео сжал челюсть. Поменял позу — выпрямился, оттолкнувшись плечом от стены, и прошёлся взглядом по книжному шкафу у противоположной стены. Корешки книг — старые, потрёпанные, с выцветшими названиями — казались единственными свидетелями, которые не осудят. Конечно, во благо Лиама. Скотт не был бы истинным альфой, если бы не заметил их связь. Тео прошёл к столу, остановился у края, провёл пальцем по гладкой деревянной поверхности. Посмотрел куда-то в угол — на пыльный плинтус, на забытую кем-то монетку. — Ты знаешь, что я никуда не уеду, — сказал он тихо. Скотт едва заметно кивнул. — Знаю. — Он помолчал, постукивая пальцем по колену. — В таком случае ты уедешь не по своей воле. Тео тихо усмехнулся — горько, без тени веселья. Вот он — благочестивый альфа Скотт МакКолл. Который сейчас применял на нём совсем не благочестивые методы. Рэйкен посмотрел на него в упор — в глаза, в которых читалось осуждение и что-то ещё, похожее на усталость. — В чём конкретно причина? Скотт встал. Воздух в комнате сгустился, стал плотным, почти осязаемым — как перед грозой. Он медленно обошёл стул, остановился напротив Рэйкена. Его глаза — карие, глубокие — вдруг вспыхнули красным. Всего на секунду. Но этого хватило, чтобы Тео почувствовал, как внутри него шевельнулся страх — древний, животный, тот, который заставляет подчиняться. МакКолл сделал шаг вперёд. Рэйкен не отступил. — Я видел Трэвиса, — сказал Скотт. Голос был низким, тихим — таким, каким говорят перед тем, как нанести последний удар. — Видел, что ты с ним сделал. И знаю, что это сделал ты. Тео не отвел взгляда. — И этого достаточно, чтобы вышвырнуть меня из города? — спросил он. — Ты сам отправил нас туда. Сам дал координаты. Сам сказал: «Займитесь». А теперь делаешь вид, что я превысил полномочия? — Ты избил его до полусмерти, — сказал Скотт, и в его голосе проскользнула горечь. — Сломал ему не одну кость. Выбил зубы. Это не самооборона, Тео. Это пытка. — Это необходимость, — отрезал Рэйкен. — Он хотел убить Лиама. Он почти вскрыл ему горло. Я должен был убедиться, что он не поднимется. — Ты должен был остановиться. — Я остановился. — Когда он уже не мог говорить? — Скотт повысил голос. — Или когда… что-то помешало убить? Тео промолчал. Скотт выдохнул — шумно, устало. Провёл ладонью по лицу, по закрытым глазам. Когда он убрал руку, в его глазах осталась только усталость и сожаление. — Ты должен уехать, — повторил он, уже не требуя, а оглашая факт. — У тебя есть сутки. Сутки, Тео. Рэйкен подошёл ближе. Остановился в шаге от Скотта — так близко, что мог видеть каждую морщинку у его глаз, каждую тень, залёгшую под ними. — Лиам просил меня вернуться, — сказал он, почти шёпотом. — Только Лиам может меня выгнать. Скотт грустно улыбнулся — одними уголками губ, без радости, без надежды. Опустил взгляд на свои руки — на пальцы, которые всё ещё подрагивали после того, как в них загоралась сила альфы. Потом снова поднял глаза на Тео. — Если ты дашь ему этот выбор, — сказал он наконец, — он выберет семью. Рэйкен замер. Семья. Скотт имел в виду стаю. Имел в виду родителей. Школу. Лакросс. Учебники по истории, которые Лиам перечитывал по ночам, водил пальцем по строчкам и заучивал даты, которые никто никогда не спросит. Всё то, что было у Лиама в этом городе — всё, что делало его Лиамом Данбаром. И ему вдруг стало страшно. По-настоящему страшно. Не так, как утром, когда он пил холодный кофе под взглядом Дженны Гейер. Не так, как в подвале, когда он сжимал пальцы Трэвиса и чувствовал, как хрустят кости, а затем услышал шаги Лиама. Сейчас страх был другим — глубже, острее, холоднее. Он поднимался изнутри, из того самого места, где он прятал все свои слабости, все свои страхи, все свои неприкрытые чувства. Потому что он знал, что выберет Лиам. Тяжело. Больно. С разбитым сердцем и проклятиями в адрес судьбы, которая свела его с человеком, которого нельзя удержать. Но выберет. Выберет стаю, родителей, учёбу, нормальную жизнь. Выберет всё то, что Тео дать ему не мог. Этот выбор не падёт на долю химеры. Рэйкен сглотнул. Горло сжалось, как будто кто-то сдавил его невидимой рукой. Он вдруг почувствовал, как тяжело дышать — воздух стал густым, вязким, непригодным для лёгких. Скотт, заметив в его лице осознание, выдохнул. Повернулся к окну — к серому небу, к мокрым веткам старого клёна. — У тебя есть сутки, — повторил он, не оборачиваясь. Рэйкен потерялся. Потерялся в самом себе — в том лабиринте из страхов, обид и желаний, который он строил годами. Что ему делать? Бросить всё? Уехать? Вернуться на работу в какой-нибудь автосервис в чужом городе, где никто не знает его имени, где никто не смотрит на него с надеждой или страхом? Вернуться к ничего не значащим связям — к холодным постелям и пустым разговорам, к женщинам, чьи имена он забывал на следующее утро? Оставить Бейкон-Хиллз — как Тенебриз, с тёплой памятью и знанием, что дороги туда больше не будет? Со знанием, что там он оставил человека, которого любил. Он любил Лиама. Знал это с той самой минуты, как тот сказал: «я здесь, потому что ты здесь». Знал с той ночи в хижине, когда ремень оставлял красные следы на его запястьях — и он не сопротивлялся, потому что хотел этого. Знал с первого поцелуя в тоннелях Тенебриза, с того момента, когда Лиам попросил разрешения прикоснуться к его шрамам — и Тео позволил, потому что не мог отказать. Он любил. Пусть это слово и не подходило ему. Пусть оно резонировало со всеми поступками, которые он совершал, — с хорошими и с плохими, с теми, что спасали одни жизни, и с теми, что ломали другие. Он любил. И теперь должен был уйти. Он всегда знал это. Знал умом — холодно, как знают факт, который не требует доказательств. Но до этого мгновения, стоя перед МакКоллом и слыша его голос, требующий уйти, он не понимал. Не чувствовал этого знания кожей, кровью, каждым позвонком, каждым шрамом, который когда-то оставили ему Врачеватели, а теперь — он сам. И в ту секунду, когда Скотт сказал «у тебя есть сутки», что-то внутри него лопнуло. Оглушительно. То было прозрение, от которого перехватило дыхание, а в груди разлился жар, нестерпимый и одновременно единственно реальный. Он любил. Не как ошибку. Не как слабость. Как единственную правду, которая осталась в нём после всего, что он сделал. И теперь эта правда требовала, чтобы он остался. Или ушёл, но знал, что уходит, чтобы вернуться. Тео сделал шаг назад — и мир сломался. Мысли бились о пустоту, не находя опоры. Анализ. Оценка. Решение. От одних этих слов перехватывало дыхание. Он застыл, провёл пальцами по затылку и, прикрыв глаза, посмотрел на Скотта из-под ресниц. — Посмотри, — вышло шёпотом. Скотт обернулся. Нахмурился. — Что? — Ты хочешь знать, что всё это значит? — Тео медленно подошёл, остановился в шаге от Скотта. — Посмотри. Посмотри внутрь меня, МакКолл. Скотт нахмурился сильнее. В его глазах мелькнуло непонимание. — Ты понимаешь, что я могу увидеть всё? — спросил он. — Понимаю, — ответил Тео. Он не моргал. Стоял прямо, смотрел в глаза — в эти карие, усталые, осуждающие глаза. Знал, чем рискует. МакКолл мог увидеть слишком многое. То, что не предназначалось для чужих глаз. Мог увидеть грубость, его требовательность, его болезненную собственническую привязанность. Мог увидеть то, что случилось вчера в туалете «Синемы». Всё то, что любой нормальный человек назвал бы жестокостью. А они просто продолжали выбирать друг друга. И ни один из них не стал бы произносить вслух, чем это было на самом деле. Но вместе с этим Скотт мог увидеть и другое. Как Рэйкен заслонял Лиама собой в тоннелях. Как шёл под удары, ловил предназначенные ему пули, вытаскивал его из-под слоя усталости. Как пытался уберечь — от Монро, от стаи, от самого себя. Как подолгу лежал без сна в пустых мотелях, глядя в темноту, и задавался одним и тем же вопросом: …достоин ли он человека, который смотрит на него так, как смотрит Лиам. Как хотел вернуться сюда, в Бейкон-Хиллз, — не ради стаи, не ради прощения, а ради одного человека. Ради голубых глаз. Тео сглотнул. Он знал, что Скотт не откажется. Знал, потому что это следовало сделать раньше — ещё в тот день, когда он впервые переступил порог этого дома. Только он бы не позволил. Не тогда. Скотт выпустил когти. Посмотрел на них — на серебристые лезвия, которые выросли из пальцев и блеснули в тусклом свете. Потом перевёл взгляд на Тео. — Ты уверен? — спросил он тихо. — Уверен, МакКолл. Скотт шагнул вперёд. Тео не отступил. Почувствовал, как холодные кончики когтей касаются кожи на затылке — почти невесомо. Затем — острее, глубже, до лёгкого покалывания. Боль пронзила позвоночник, ударила в затылок, разлилась по всему телу. В глазах поплыло. Рэйкен видел. Видел то же, что и Скотт. Воспоминания били вспышками — резкими, ослепительными. Каждая выдёргивала наружу что-то новое: очередной страх, очередную ошибку, очередную правду, которую он так долго пытался похоронить. Или боялся забыть.

***

Пар клубится под потолком, оседает на кафеле, стекает по стенам мокрыми дорожками. Вода в кадках парит, и воздух такой горячий и влажный, что трудно дышать. Лиам сидит рядом, на деревянной лавке, поджав под себя ногу. Он смотрит на шрамы — не отводит взгляд. Пальцы его дрожат — Тео видит эту дрожь, эту мелкую, нервную вибрацию, которую невозможно подделать. Пальцы Лиама касаются рубца под ребром — осторожно, почти невесомо, как будто он трогает что-то священное. Тео вздрагивает. Внутри разливается тепло — опасное, непривычное, такое, от которого перехватывает дыхание. Он не знает, как это называется. Не знает, что делать с этим чувством. Просто сидит и смотрит, как Лиам водит пальцем по старой ране, и думает: «Если бы я знал тебя раньше, может быть, я не был бы таким сломанным».

***

Туман ещё не рассеялся, цепляется за крыши домов, стелется по земле. Тео стоит у стойки в клетчатом фартуке, который нашёл внутри, и протягивает Лиаму тарелку с подгоревшей сосиской в кляре. «С днём рождения». Лиам смеётся — громко, запрокинув голову, так, что эхо разносится по пустым улицам. В его глазах — слёзы. Не от боли, не от обиды. От того, что кто-то — именно этот кто-то — вспомнил о его дне рождения. И сделал для него что-то, пусть даже это была самая ужасная сосиска в мире. Тео тогда подумал: «Я бы готовил для кого-нибудь каждый день. Даже если бы этот кто-то никогда не говорил мне «спасибо», а просто так смеялся».

***

Поздний вечер. Огонь трещит в печи, отбрасывая на стены оранжевые, танцующие тени. На журнальном столике — два стакана коньяка с аконитом, пластинка с джазом, шипящая на поворотах. Лиам сидит на диване, обхватив колени руками, и смотрит на огонь. Его лицо подсвечено оранжевым — усталое, красивое, беззащитное. Он переживает за друзей. За семью. За то, что не успел сказать Мейсону что-то важное. За то, что Скотт, наверное, уже волнуется. Тео не отвечает. Просто смотрит на него — на профиль, на губы, на шею, на то, как кадык дёргается при каждом глотке. И хочет. Так сильно, что внутри всё горит. Он тогда не понял, что это — любовь. Может, похоть, адреналин, последствия близости смерти. Но сейчас, стоя под когтями Скотта, он знает: это была любовь. Самая неправильная, самая неуклюжая, самая отчаянная любовь, на которую он только был способен.

***

Лиам прижат к стене — холодный камень вдавливается в спину, но он не сопротивляется. Тео нависает над ним, сжимая ворот его толстовки, чувствуя, как бьётся чужое сердце — часто, испуганно, с надеждой. Он не планировал этого. Не хотел. Но не мог остановиться. Их губы встречаются. И Тео понимает: он испугал его. Сделал то, что не должен был делать. Переступил черту, которую обещал себе не переступать. И тогда он почувствовал страх — настоящий, животный страх. Не перед врагами, не перед смертью. Перед тем, что Лиам оттолкнёт. Что скажет «нет». Боялся, что ещё один близкий человек сломает его так же легко, как ломали раньше.

***

Воспоминания мелькали, сменяя друг друга, и Тео чувствовал, как Скотт видит их — чувствует тепло, боль, отчаяние, любовь. Всё то, что он прятал годами. Всё то, что он боялся показать даже самому себе. А потом — провал.

***

Ему лет семь. Он сидит на сене в старом ангаре на окраине Бейкон-Хиллз. За спиной — дощатая стена, пахнет сухой травой, пылью и мышами. На ладони — паук. Маленький, чёрный, с длинными тонкими ножками, которые перебирают его кожу, щекочут. Тео смотрит на него не отрываясь. Не боится. Он уже привык быть один. Привык, что никто не придёт. Привык, что если спрятаться достаточно глубоко, то отец не найдёт. Паук ползёт по пальцу, останавливается на суставе, замирает. Тео улыбается. Он не знает, почему этот маленький, беззащитный паук вызывает в нём что-то тёплое. Может быть, потому что они похожи. Оба прячутся. Оба ждут. Оба не знают, доживут ли до завтра.

***

Рэйкен пытается вытолкнуть Скотта из своей головы. Пытается проснуться, вынырнуть из этого кошмара, пока не стало слишком поздно. Но МакКолл держит крепко. Когти всё ещё в затылке, и воспоминания ускользают наружу одно за другим — их уже не остановить.

***

Тео бежит по коридору, держа в руках банку с вареньем — клубничное, бабушка варила сама, густое, пахнущее летом. Он спешит — хочет успеть к завтраку, хочет сделать приятно. Спотыкается о край ковра. Банка выскальзывает из рук, падает, разбивается — осколки летят в разные стороны, звенят, ударяясь о деревянный пол. Варенье растекается по доскам липкой, красной лужей — как кровь, как то, что он увидит пару лет спустя. Тео замирает. Смотрит на осколки. На варенье. На свои пустые руки. А потом — привычным, отработанным движением — прячется под стол. Не потому что боится бабушки. Потому что это привычка. Потому что дома, если ты что-то разбил или уронил, нужно спрятаться. Быстрее. Пока не нашли. Пока не ударили. Пока отец не схватил ремень и не начал кричать. Он сидит под столом, прижав колени к груди, и ждёт. Дышит тихо-тихо, боясь пошевелиться. В ушах стучит кровь — гулко, панически, отдаваясь в висках. Бабушка входит. Видит разбитую банку. Видит варенье. Видит Тео — его босые пятки, торчащие из-под скатерти, его дрожащие пальцы, вцепившиеся в ножку стола. Она не кричит. Не бьёт. Не спрашивает, зачем он это сделал. Медленно опускается на колени — кости старческих коленей хрустят, — заглядывает под стол. Её лицо — морщинистое, с добрыми глазами, которые смотрят на него без осуждения. — Тео, — говорит она тихо. — Я не злюсь. Он не верит. Никто не злится только в первый раз. Во второй — уже злятся. В третий — бьют. Она протягивает руку — морщинистую, с выступающими венами. Он не берёт. Слишком страшно. Слишком больно. Слишком похоже на ловушку. Она ждёт. Долго. Секунда, две, минута. А потом — медленно, кряхтя, — залезает под стол сама. Садится рядом — прямо в варенье, в осколки, на холодный пол. — Никогда не нужно прятаться от того, кто тебя любит. Запомни это, Теодор. Он запоминает. Не потому что понимает. Потому что хочет верить.

***

Потом — снова темнота. И снова воспоминания. Тео видит отца. Тот пьян — шатается, сжимает ремень в руке. Мать стоит в углу кухни, прижав руки к груди, и плачет — беззвучно, только плечи вздрагивают. Тара сидит на кровати в соседней комнате, отвернувшись к стене, и смотрит в одну точку. Её спина прямая, как струна. Она не оборачивается. Никогда. Тео сжимается в комок на полу, закрывает голову руками, но удары всё равно находят его — по спине, по рукам, по затылку, по тому самому месту, куда сейчас впиваются когти Скотта. Он не плачет. Он уже научился не плакать. Стиснул зубы, вцепился пальцами в половицы, смотрит в одну точку — на трещину в плинтусе, на пыль, на дохлую муху. Потом — тишина. Отец уходит. Мать уходит. Тара остаётся. Не поворачивается. Лежит на кровати, смотрит в стену, молчит. Тео смотрит на её затылок — на родинку под левым ухом, на тёмные волосы, на край подушки, которую она сжимает. Она не оборачивается. Никогда. Тогда Тео подумал: «Ты ещё посмотришь на меня». И впервые за долгое время слёзы всё-таки прорвались наружу.

***

И снова — мост. Тео стоит на деревянном настиле старого моста в Бейкон-Хиллз. Тара — в нескольких шагах, смотрит вниз, на отражение луны, которое дрожит на поверхности. Она не видит его лица. Не видит его рук, которые дрожат. Врачеватели сказали. Они говорили ему много слов — тихих, вкрадчивых, полных обещаний, которые он уже не помнил. Он хотел убежать. Хотел провалиться сквозь землю. Хотел, чтобы всё это оказалось сном — страшным, липким сном, от которого можно проснуться. Но он не проснулся. Никогда. Он выбирает себя. И толкает. Вода смыкается над её головой — холодная, безжалостная, как сама жизнь. Тогда она и посмотрела.

***

Тео стало сложно дышать. Воздух закончился — или его вытеснили воспоминания. Лёгкие горели, перед глазами плыли круги, в ушах шумело — то ли от напряжения, то ли от того, что где-то далеко, на грани сознания, он слышал, как бьётся чужое сердце. Он пытался убежать от этих воспоминаний, перенаправить внимание на что-то другое — на Лиама, на голубые глаза, на улыбку, на тепло его рук, на то, как пахнут его волосы. Но они настигали его одно за другим, как волны в шторм — сбивали с ног, утягивали на дно, не давали вдохнуть. Лиам. Лиам. Лиам.

***

Лиам прижат к стене в тоннелях, Тео нависает над ним, и между ними — миллиметр воздуха, который разделяет их губы. Рэйкен колеблется. Боится. Боится, что если сделает этот шаг, то уже никогда не сможет отступить. Их губы встречаются — первый поцелуй, первый раз, когда он позволил себе быть уязвимым. Первый раз, когда он подумал: «Может быть, я не так уж и сломан».

***

Скотт отшатнулся. Когти выскользнули из затылка Тео — быстро, почти судорожно. Он сделал два шага назад, упёрся спиной в книжный шкаф. Книги зазвенели — несколько томов упали на пол, раскрывшись на середине, и Тео увидел, как ветер шевелит страницы, поднимая маленькие пыльные облачка. Скотт тяжело дышал — так, будто не он смотрел чужие воспоминания, а сам их пережил. Его лицо было бледным, на лбу выступила испарина, и он вытер её тыльной стороной ладони — медленно, будто не верил, что это происходит наяву. — Что… — начал он, но не закончил. Рэйкен пошатнулся. Ноги подкосились — не от слабости, от тяжести того, что он только что пережил заново. Он ухватился за стену, пальцы вцепились в холодные обои, оставляя следы. Из глаз текли слёзы. Горячие, солёные, неконтролируемые — они скатывались по щекам, по скулам, по подбородку, падали на грудь, на пол. Он не вытирал их. Не мог — руки дрожали, пальцы не слушались. Он пережил это снова. Всё. Каждую секунду, каждый удар, каждую каплю крови, каждый хруст костей, каждую слезу, которую он когда-то проглотил, чтобы никто не увидел. Из горла вырвался сдавленный звук — ни стон, ни рыдание, нечто среднее. Он прокатился по тихой гостиной, ударился о стены и затих, поглощённый тяжёлыми шторами и пыльным ковром. Он медленно перевёл взгляд на Скотта. Тот смотрел куда-то сквозь — будто всё ещё был там, в воспоминаниях Тео, в том аду, который ему только что показали. Его лицо было бледным, почти серым в полумраке комнаты. Рэйкен хотел бы сейчас сделать всё, чтобы Скотт забыл увиденное. Вырвать эти образы из его головы, стереть, сжечь, уничтожить. Тот искал слишком глубоко. Проник туда, куда никто не должен был проникать. Познал слишком много — не только его боль, но и его любовь, его страхи, его слабости. Всё то, что он прятал за колкостями и ухмылками. Всё то, что составляло его настоящего. И заставил пережить это снова. Рэйкен убил бы его. Попытался бы снова — как когда-то, в другой жизни, когда сила была единственным языком, на котором он умел говорить. Ударить. Сжать горло. Заставить захлебнуться собственной кровью. Но внутри не было силы. В груди болело — глухо, тягуче, как старая рана, которую снова вскрыли и посыпали солью. В висках стучало — в такт сердцу, в такт каплям, которые всё ещё падали на пол, оставляя тёмные пятна на светлом ковре. Он опустил взгляд на свои дрожащие руки. Сжал их в кулаки. Разжал. И пошёл прочь. Прочь из этого дома. Прочь от книжных полок и серых штор. Прочь от альфы, который только что вывернул его душу наизнанку и не сказал ни слова. — Тео, — окликнул Скотт. Голос прозвучал глухо, приглушённо — будто из другой комнаты, из другого мира. Рэйкен замер. Его рука уже лежала на дверной ручке — холодная латунь, которую он сжимал так сильно, что, казалось, вот-вот согнёт её. Он боролся с собой. Внутри всё кипело — желание развернуться, врезать Скотту, потребовать вернуть всё, что тот забрал. Все эти воспоминания, которые теперь были не только его. Которые теперь принадлежали ещё и этому человеку — тому, кто не имел права их видеть. Кто не заслуживал знать, каково это — стоять на мосту и смотреть, как вода смыкается над головой сестры. Он ждал. Секунду. Другую. Третью. Скотт молчал. Тео повернул ручку. И закрыл за собой дверь. Он не помнил, как дошёл до машины. Ноги несли его сами — по гравийной дорожке, мимо кустов сирени, которые уже давно отцвели, мимо старой скамейки, на которой когда-то сидел Скотт и смотрел, как Лиам учится контролировать свою ярость. Он не помнил, как сел за руль. Как завёл двигатель — ключ повернулся в замке зажигания сам собой, мотор ожил с тем самым низким, сытым рыком, который он так любил. Он не помнил, как поехал. Поехал. Туда, где кончался Бейкон-Хиллз, где дома становились реже, а лес — гуще. Туда, где дорога уходила в никуда — в серую мглу, в мокрые стволы сосен, в тишину, которую не нарушали ни звонки, ни голоса, ни чужие сердца, бьющиеся в такт его собственному. Он поехал в никуда. Туда, где отец его не найдёт.