Во власти Аляски

Дом Лиама. Вечер. Данбар сидел на полу в своей комнате, прислонившись спиной к кровати, и чувствовал себя самым настоящим придурком. Потому что прямо сейчас он действительно готовился к семейному ужину, на котором должен был представить Тео своим родителям. Не как «парня», нет — мама пока что использовала эвфемизм «твоё исключение». Но все понимали, к чему идёт дело. Лиам смотрел на лист бумаги, лежавший на коленях, и не верил своим глазам. Он действительно начал составлять список. Сначала хотел записать все «за» и «против», чтобы не сморозить очередную чушь. Но быстро понял, что это бессмысленно. Потому что каждое «против» тут же отзывалось воспоминанием, которое перечёркивало его. «У него тёмное прошлое. — Но он спасал мне жизнь в Тенебризе. И в Бейкон-Хиллз. Не раз.» «Он до сих пор иногда срывается. — Но он купил мне ветровку, когда заметил, что моя старая порвалась. Запомнил тот разговор с Мейсоном. Подслушал, придурок.» «Он не умеет говорить о чувствах. — Но он помнит каждую мелочь, которую я говорю. Даже когда я сам забываю.» Лиам отложил ручку. Список так и остался недописанным. Он скомкал лист, хотел выбросить — и зачем-то разгладил обратно. Потратил на это полчаса в конце концов, пускай пока будет. Лежит на коленях, напоминает о том, что он, бета Скотта МакКолла, человек, который сражался с Призрачными Всадниками и прошёл через Тенебриз, сейчас сидит и составляет список достоинств своего парня, как школьница перед первым свиданием. Надо же было так ляпнуть при родителях. «Он бездомный, мам, пускай останется». Эта фраза будет преследовать его до конца дней. Он представил лицо матери — смесь ужаса, недоумения и желания немедленно вызвать социальную службу. Лиам потянулся к телефону. Экран засветился — ни одного уведомления. Он открыл чат с Тео. Последнее сообщение было отправлено три часа назад: Тео (бывший придурок): Скотт ждёт. Вернусь через час. Ответа на вопросы о том, где он, не было. Лиам написал ещё одно: Лиам: Ты где? Придурок. Отправил. Тишина. Данбар смотрел на «был в сети час назад» и всё вертел телефон в руках — перекладывал из ладони в ладонь, крутил, сжимал, пока пластиковый чехол не заскрипел. Они же не наедине встретились? Наверняка стая решила устроить срочное собрание, в котором, конечно, никто его не ждал. Отложил телефон рядом с листком и подумал о том, что нужно было пойти с ним. Скотт не сможет удержать его, если Тео придётся ехать на очередную точку или, чего хуже, участвовать в других делах. И всё равно — о чём подумает Скотт? Что он, Лиам, не может отпустить своего… своего кого? Друга? Он шумно выдохнул. Внизу мать готовила ужин — пахло запечённой рыбой, лимоном, зеленью. Скоро должен был прийти отчим. Они сядут за стол, и Лиам будет объяснять, почему его «исключение» — это не просто какой-то парень, а человек, который… Который что? Который не пришёл. Он взял телефон снова. На этот раз нажал на контакт Скотта. Прижал трубку к уху, резко встал и начал механически заправлять кровать — одеяло взметнулось, упало, расправилось. Пнул носки под кровать — пусть лежат до утра. Гудки шли. Один, два, три. Он подобрал какой-то фантик с пола. Какого чёрта они постоянно оказываются в его комнате? В последний раз он оставлял такие улики, когда они с Мейсоном играли в приставку. Месяц назад. Скотт ответил на четвёртом. — Алло. Голос был тихим, каким-то… чужим. Данбар замер. — Скотт, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Где этот придурок? Он обещал вернуть мой термос. И пропал. МакКолл молчал. — В смысле, — продолжил Лиам, понимая, что врёт отвратительно, — он должен был зайти сегодня. У него мой термос. И вот… Сердце колотилось где-то в горле, и это явно можно было услышать с другого конца города, поэтому он начал приседать — прямо посреди комнаты, с телефоном у уха. Раз, два, три. Скотт его не поймает. — Я тут приседаю, — сказал он, чуть запыхавшись. — Заодно. Полезно для спины. Она у меня… побаливает. В последнее время. Вот. Скотт молчал. Потом тихо сказал: — Ты можешь не стараться. Лиам замер в полуприсяди. — Что? В смысле? — Не старайся врать. В голову ударил адреналин. Он резко выпрямился — в глазах чуть потемнело от резкого движения. Замер, пытаясь понять, что именно Скотт имел в виду. В динамике — тишина. Он прошёл к окну, выглянул на улицу — пустую, с редкими фонарями, с мокрым асфальтом, блестящим в их свете. Тихо выдохнул. — Ладно. Где Тео? Скотт вздохнул. Долго, тяжело, так, что Лиам почти физически ощутил этот выдох — как если бы они сидели в одной комнате, а не разговаривали по телефону. — Он уехал, — сказал Скотт. Лиам вцепился в подоконник. Пальцы побелели, ногти впились в поверхность, оставляя полумесяцы. — Что значит «уехал»? Куда? Зачем? — Я попросил его уехать, Лиам. Данбар смотрел на улицу. Пытался переварить то, что только что услышал. — Ты… что? — прошептал он. — Я попросил его уехать из Бейкон-Хиллз. Лиам не верил своим ушам. — Зачем? — выдохнул он. Слово получилось сдавленным, почти беззвучным. — Я уже не знаю, как поступать правильно, — ответил Скотт. — И ты не должен на меня злиться. Я просто… — Не должен злиться?! — Данбар уже натягивал толстовку — рывком через голову, ткань затрещала по шву. — Ты выгнал его! Ты выгнал его из города! Какого хрена?! — Лиам… — Не «Лиам» мне! — Он накинул ветровку и застегнул молнию с такой силой, что ещё немного, и та бы разлетелась. — Я сейчас приду к тебе домой. Жди. Жди меня! Сбросил вызов. Телефон сунул в карман. Выбежал из комнаты, перепрыгивая через две-три ступеньки за раз. Дженна стояла у плиты, повернувшись к нему спиной, и что-то помешивала в глубокой сковороде. — Мам, я скоро! — Ты куда? Ужин через полчаса. — Я быстро! Обещаю! — Лиам Данбар! Ты вчера чуть не разнёс пол-улицы. Если ты сейчас… Он не дослушал. Вылетел за дверь, столкнувшись с отчимом на крыльце. Дэвид — в деловом костюме, с портфелем в одной руке и ключами в другой — посмотрел на него с недоумением. — Ты куда? — Папа, потом! Мне очень нужно! — Но ужин остынет, — сказал Дэвид, но не стал его останавливать. Только покачал головой — устало, привычно. — Я съем потом! Мать что-то кричала с крыльца — про ответственность, про уважение к старшим, про то, что он вообще-то должен готовиться к семейному ужину. Лиам уже не слышал. Он бежал. Иней хрустел под ногами. Изо рта вырывался пар. Бежал по знакомой улице, мимо домов, мимо заборов, мимо припаркованных машин. В голове стучало одно: он уехал. Скотт сказал ему уехать. Тео уехал, даже не позвонив. Даже не поговорив. Снова. Злость кипела, вырывая дыхание слишком резкими толчками. Это злило ещё больше, и он ускорился. Кроссовки шлёпали по мокрому асфальту, подошвы скользили на тонкой ледяной корке, но он не сбавлял скорости. Добежал до перекрёстка. Прислонился к фонарному столбу, тяжело дыша. Лёгкие горели — не от бега, от тревоги, от того, что внутри всё сжалось. И побежал дальше. У дома Скотта стояли две машины — знакомая Малии и чёрная спортивная, низкая, с тонированными стёклами. Дорогая. Не из тех, что обычно паркуются в этом районе. Из машины выходил Питер Хейл — в тёмном пальто, с высоким воротником, плавный, как всегда. Малия уже выбралась, поправляла лямку рюкзака. — …я говорю тебе, додж семидесятого года — это классика, — вещал Питер, поправляя воротник. — Если бы он продал его на аукционе… — Питер, — перебила Малия. — Не сейчас. Она заметила Лиама — красного, запыхавшегося, с паром, вырывающимся изо рта. Замерла. Питер тоже повернулся. — Данбар, — произнёс он, чуть склонив голову. В его голосе проскользнуло что-то похожее на усталую насмешку. — Погода сегодня отвратительная, день прошёл скверно, а теперь ещё и вы. Прекрасное завершение вечера. — Заткнись, Питер, — бросила Малия, даже не взглянув на него. — Мы видели додж у заповедника. Думали, Скотт устроил очередную смотровую группу. Лиам упёрся ладонями в колени, согнулся пополам, пытаясь отдышаться. Заповедник. Заповедник — это не Сакраменто. Заповедник — это хорошо. Он тут же сорвался дальше, даже не выпрямившись до конца. — Лиам! — окликнула Малия. — Ты в порядке? — Нет! — крикнул он, не оборачиваясь. — Но скоро буду! Он бежал в сторону заповедника и пытался не слушать мысли, которые не обещали ничего хорошего. Лес в округе становился гуще, фонари кончились. Глаза вспыхнули золотом, достаточно, чтобы различать корни, камни, низкие ветки. Он бежал, не сбавляя скорости, не замечая ни холода, ни усталости. Ветки хлестали по лицу, оставляя царапины. Он боялся. Боялся, что Скотт узнал про Трэвиса — узнал, как Тео выбивал ему зубы, как ломал кости, — и поэтому прогнал его. И Данбар злился на своего альфу, потому что тот должен был поговорить с ними вместе. Потому что Скотт не видел, что там происходило на самом деле. Не имел права принимать такие решения без него. Лиам выбежал на поляну. Остановился. Оранжевый бок доджа маячил между стволов — знакомый, почти родной, такой неправильный в этом сером, осеннем лесу. Лиам выдохнул — рвано, облегчённо, — подошёл к машине. Пусто. Дверца не заперта, ключи торчат в замке зажигания. На заднем сиденье — стопка аккуратно сложенной одежды. Футболка, кофта, джинсы. И больше ничего. Лиам принюхался. Койот. — Серьёзно? — сказал он в пустоту. Голос прозвучал приглушённо. — Ты решил просто побегать? В час, когда мы должны быть на семейном ужине? Никто не ответил. Только ветер прошёлся по верхушкам сосен, стряхивая с веток капли. Лиам подавил раздражение. Открыл дверцу, подхватил стопку одежды. И уже представлял, как запульнёт этим в шерстяную морду за то, что тот ничего не сказал и заставил его бежать через весь город. И пошёл по следу. Лес встретил темнотой и тишиной. Луна пряталась за облаками, и только золотистые глаза Лиама выхватывали из мрака стволы, корни, засохшую листву. Запах становился сильнее. Койот. Тео. И ещё что-то — горечь или усталость, что-то, от чего у Лиама сжалось сердце. Он вышел к обрыву. Отсюда Бейкон-Хиллз был виден как на ладони — тысячи огней рассыпались внизу, как драгоценные камни на чёрном бархате. Где-то там горело окно его дома, где-то — дом Скотта. Город жил своей ночной жизнью: редкие машины, тихие улицы, сонные кварталы. И над всем этим — низкое, тяжёлое небо, в котором уже изредка проглядывали звёзды. На краю обрыва лежал койот. Лежал на боку, положив морду на лапы, и смотрел на город. Мех блестел в лунном свете — густой, чёрный, с редкими серебристыми прожилками, которые пробегали по спине, как трещины. Уши прижаты, хвост опущен. Он выглядел уставшим. Одиноким. В груди неприятно сжалось — не больно, а тянуще, глухо, как перед тем, как вот-вот заплачешь. Лиам подошёл ближе. Сел рядом — на холодную землю, на листву, которая хрустела под тяжестью тела. Положил одежду рядом с собой и проследил за взглядом койота — туда, где внизу горели тысячи огней. — Красиво, — сказал он тихо. Зверь молчал. Лиам посмотрел на него. На шерсть — густую, тёплую, которая, наверное, спасала от холода лучше любой куртки. На лапы — сильные, с втянутыми когтями, которые лежали на земле расслабленно, но в любой момент могли вцепиться. На морду — вытянутую, с прижатыми ушами, с носом, который едва заметно подрагивал, вдыхая ночной воздух. На то, как в уголках глаз блестело что-то влажное. Слёзы. У Лиама сжалось сердце. Он закусил губу — сильно, до металлического привкуса, — и протянул руку. Коснулся мягкой, густой шерсти на загривке — осторожно, как будто боялся, что зверь исчезнет, растворится в темноте. Провёл рукой — медленно, от шеи к лопаткам, чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы, как койот медленно выдыхает — длинно, шумно, всем телом. Койот какое-то время просто лежал неподвижно — даже дыхание, кажется, замерло. Затем привстал, переложил голову на колени Лиама и закрыл глаза. Тяжело. Устало. Доверчиво. Лиам водил пальцами по морде, по ушам, по шее, чувствуя, как шерсть перетекает под ладонью, как зверь постепенно расслабляется, как его дыхание становится глубже, ровнее. — Знаешь, — сказал Лиам, нарушая тишину. Голос прозвучал тихо, почти шёпотом — в лесу, в темноте, под луной не хотелось говорить громко. — Я сегодня составил список твоих достоинств. Койот не открыл глаз, но уши чуть повернулись в его сторону — ловят, слушают, впитывают каждое слово. — Оказывается, их довольно много, — продолжил Лиам. — Прямо неожиданно. Ты много раз спасал мне жизнь. Купил ветровку. Помнишь все мои дурацкие слова. Рискуешь. И… — он запнулся, провёл пальцами по шерсти, собираясь с мыслями. — Ты помогаешь мне быть… собой. Койот не поднял головы, но глаза — внимательные, почти человеческие — уже изучающе смотрели в его сторону. В них не было насмешки, не было привычного «ты идиот, Данбар». Лиам был уверен, что тот хотел бы сейчас сказать что-то раздражающее — какую-нибудь колкость, что-то привычно тёплое, от чего хочется ударить его по плечу, — и от этой мысли он нервно ухмыльнулся. — Мама приготовила ужин, — сказал он. — Рыба, картошка, салат. Пахнет на весь дом… Койот приподнял морду. Смотрел в глаза Лиаму — пристально, требовательно. — Да, — сказал Данбар, выдерживая этот взгляд. — Тебе будет сложно объясняться перед ней. Но я рядом. Придумаем что-нибудь. Мама не выгонит. Она злая, но справедливая. Койот не отрывал взгляда. Глаза блестели в темноте — в них было что-то отчаянное, что-то затравленное. Было и так сложно понять, что в голове у Тео за привычной ухмылкой, за сарказмом, за этой вечной бронёй. А сейчас и вовсе казалось, что тот может убежать в любой момент — сорваться, раствориться в лесу, и Лиам никогда его не найдёт. Он перевёл взгляд на город — на тысячи огней, рассыпанных в долине, на далёкие окна, за которыми люди жили своей нормальной, обычной жизнью. Устало вздохнул. — Может, ты вернёшься? — спросил он тихо. — Чтобы мы могли поговорить. По-человечески… Койот посмотрел туда же — на город, на огни, на всё то, от чего он когда-то сбежал и к чему теперь, кажется, боялся приблизиться. Затем встал — плавно, бесшумно, — подхватил в зубы одежду и отошёл в сторону. Лиам не отрывал взгляда от ночного города. Сзади раздались звуки — хруст, шорох, тяжёлое дыхание. Он догадывался, что Тео не любил превращаться — потому что почти никогда это не использовал. Возможно, каждый раз это причиняло боль. Каждый раз тело сопротивлялось, будто не хотело возвращаться в человеческую форму, будто в шкуре зверя было легче — проще прятать то, что внутри. Щёлкнула пряжка ремня. — Ну и список у тебя, Данбар, — раздался голос из-за дерева. Лиам повернулся. Тео уже сидел на камне, обхватив колени руками. Волосы растрёпаны, футболка надета наизнанку — не заметил, или ему было всё равно. Ворот съехал набок, открывая ключицу. Взгляд направлен на город — туда, где внизу горели тысячи огней. — Скотт всё видел, — сказал он. Голос тихий, почти безжизненный. Таким голосом говорят, когда больше не осталось сил ни на сарказм, ни на защиту. Лиам нахмурился. Встал, отряхнул джинсы от налипшей листвы и забрался на камень рядом. — Что… видел? — спросил он осторожно. Рэйкен не ответил сразу. Смотрел на город. Потом поднёс руку к затылку — медленно, устало, — провёл пальцами по коже, не говоря ни слова. Лиам смотрел на это движение — на то, как пальцы Тео скользят по затылку, туда, где под кожей скрывалось что-то, что делало его тем, кем он был. На то место, куда альфа втыкает когти, чтобы прочесть чужие воспоминания, чужие страхи, чужую боль. Внутри похолодело — не от ветра, от осознания. — Он сделал это с тобой? — голос Лиама дрогнул. Тео кивнул. — И что он увидел?.. — Всё. Лиам замер. Смотрел на профиль Тео — острый, напряжённый, с желваками, которые ходили под кожей. В этом профиле нельзя было прочесть ничего. Абсолютно. Тео умел прятаться — лучше, чем кто-либо из тех, кого Лиам знал. Он посмотрел на свои руки — на пальцы, которые всё ещё помнили, как гладили шерсть койота. И тихо спросил: — Поэтому Скотт тебя прогнал? Тео усмехнулся — горько, криво, без тени веселья. Усмешка вышла такой, что у Данбара заныло под рёбрами. — Причина в другом, — сказал он так же тихо. — В чём же? — Лиам повернулся к нему. Тео помолчал. Потом посмотрел на него — в упор, долго, изучающе. В глазах — почти прозрачных в лунном свете — стояла грусть. Такая глубокая, что, казалось, доставала до самого дна. — Ты сейчас здесь, — сказал он. — Это и есть причина. Лиам отвёл взгляд на город, на улицу, где должен был находиться дом Скотта. Тишина. Только ветер шумел в кронах — низко, тягуче, как далёкий стон, — только где-то внизу, в городе, проехала одинокая машина, и звук её двигателя растаял так же быстро, как и появился. Он уже открыл рот, чтобы сказать что-то подходящее. Что-то о том, что это не Скотту решать. Что он в любом случае примет это. Что Лиам, если придётся, уедет с Тео — и Скотту придётся это принять. — У меня была мечта, — вдруг сказал Тео, глядя на свои руки. Голос его был тихим, почти шёпотом. — Стать здоровым. Он коснулся груди — там, где под рёбрами, под кожей, под шрамами билось сердце. Сердце его сестры. — Теперь у меня это есть, — продолжил он. — Но я никогда не чувствовал себя здоровым. Он выпустил когти — не все, только три, мерцающие в лунном свете, опасные и красивые одновременно. Посмотрел на них — на серебристые лезвия, которые когда-то забирали чужие жизни, чужие силы, чужие судьбы. — У меня была и другая мечта, — сказал он. — Забрать силу у каждого, кто был сильнее меня. Он сжал пальцы в кулак — когти впились в ладонь, оставляя глубокие борозды на коже и выпуская капли крови. — И я забирал, — продолжил он. — Жизни. Силу. Всё, что мог. Но, так и не почувствовал себя сильным. Он убрал когти. Разжал кулак. Посмотрел на ладонь — без ран. — Была и ещё одна, — сказал он совсем тихо. — Иметь стаю. Он замолчал. Провёл пальцем по камню — туда-сюда, механически, будто это движение могло его успокоить. — В конце концов я убил каждого, кто оказался в ней. — Он поднял глаза на Лиама. — И так и остался один. Данбар молчал. Боялся даже выдохнуть громко — лишь бы Тео продолжал говорить, не закрывался, не прятался. — А потом, — Тео отвернулся к городу, и голос его дрогнул, — я снова обрёл стаю. Другую. Ту, которая не моя. Он замолчал. Потом тихо, почти неслышно, прошептал: — Ты — моя стая. Но и это не моё. Лиам не заметил, как его глаза намокли. Слёзы стояли в уголках, готовые сорваться, но он не позволял им упасть. Не сейчас. Не здесь. Он взял Тео за руку — холодную, напряжённую, с пальцами, которые всё ещё были напряжены. Сжал. Крепко. Надёжно. — Твоё сердце никогда не было больным, — тихо сказал он. — Оно просто нуждалось в любви. Тео дёрнулся — хотел вырвать руку, но Данбар не отпустил. Дёрнулся снова — слабее. Потом замер. — Когти, которыми ты забирал силу, — продолжил Лиам, — не раз спасали жизни. И не только чужие. Он сделал паузу, чувствуя, как пальцы Тео под его ладонью медленно расслабляются. — А стая, которую ты до сих пор носишь на своей совести… Их убил не ты. Это сделали Врачеватели. Ты воскресил их. Да, потом всё пошло не так. Да, ты использовал их. Совершил ошибки. Но Хейден жива. Кори жив. И если бы не ты, у них вообще не было бы второго шанса. Лиам сжал его руку чуть крепче. — То, что ты построил тогда, было ложью. Страхом. Контролем. Это не была настоящая стая. И не та, за которую ты должен расплачиваться всю оставшуюся жизнь. Он повернул голову в сторону города — туда, где горели огни, где жили люди, которые стали для него семьёй. — Твоя стая сейчас там, — сказал он. — Мейсон. Кори. Скотт — да, Скотт, который только что выгнал тебя. Но он всё равно часть этого. И ему было тяжело принять это решение. — Он снова посмотрел на Тео. — Мы не идеальны. Мы ссоримся. Мы ошибаемся. Но мы здесь. Рэйкен молчал. Его губы дрожали. Пальцы, которые ещё секунду назад были напряжёнными, полностью разжались. — И я здесь, — добавил Лиам тихо. Тео выдохнул — рвано, шумно, как будто всё это время не дышал. А потом просто обнял. Резко, почти грубо, вцепившись в ветровку так, будто боялся, что Лиам исчезнет, растворится в ночном воздухе, если он ослабит хватку. Лиам чувствовал, как дрожит Тео — мелко, судорожно, как бьётся его сердце — слишком быстро, слишком панически. Чувствовал, как его пальцы сжимают ткань на спине, как он утыкается лицом в плечо и не говорит ни слова. Лиам обнял в ответ. Крепко. Надёжно. Уткнулся носом в его макушку. Луна медленно плыла по небу, скрываясь за облаками и снова появляясь. Внизу, в городе, горели тысячи огней — и один из них, самый яркий, наверное, был в окне его кухни, где мать уже, наверное, накрывала на стол и злилась. Где-то в траве, у самого обрыва, застрекотал кузнечик — одну секунду, другую, — и замолк. Тишина была плотной, почти осязаемой — такой, в которой слышно, как бьётся чужое сердце, как воздух входит и выходит из чужих лёгких. Лиам знал, что Тео сейчас перекручивает всё в голове так же, как и он. Знает, что внутри у него шумно — от голосов, от воспоминаний, от страхов, которые он носил в себе годами. И что этот шум не утихнет от одного разговора. Может, не утихнет никогда. Но сейчас, в этот момент, он был здесь. И этого было достаточно. Тео медленно отстранился. Прикрыл глаза ладонями — просто сидел, тяжело дыша, растрёпанный, с футболкой наизнанку, с красными глазами, в которых ещё блестела влага. Лиам смотрел на него и не знал, как помочь. Что сделать, чтобы этот сломанный человек поверил в себя. Не знал, что бы сейчас сделал кто-либо в такой ситуации — может, Стайлз что-нибудь бы сказал, или Скотт, или Мейсон. Но Лиам не умел говорить красиво. Он умел только делать. Он спрыгнул с камня. Достал телефон — экран засветился, резанув по глазам. Пролистал музыку, нашёл какую-то беспонтовую тягучую песню — медленную, с гитарой, с голосом, который пел о чём-то далёком и неважном. Включил. Звук был тихим, почти шёпотом. Положил телефон на камень рядом с Тео. Рэйкен поднял на него взгляд — красные глаза, опухшие веки, растерянность, которую он даже не пытался скрыть. — Что ты… — голос Тео сел, хрипел, но в нём прорезалась усмешка. — Лиам, если ты включил это, чтобы я разревелся — не дождёшься. Данбар нервно хохотнул — коротко, сбивчиво. Зачем-то сплюнул в сторону, поправил воротник ветровки. Потом просто протянул ладонь. — Потанцуй со мной, — тихо сказал он. Тео замер. Смотрел на его ладонь. Потом закрыл лицо ладонями. Но уже не чтобы спрятать боль — чтобы сдержать ухмылку. Его плечи тихо затряслись — от беззвучного смеха, от того, что ситуация была настолько абсурдной, что оставалось только смеяться. Лиам тут же убрал ладонь. Злобно фыркнул, чувствуя, как горят щёки. — Ладно, забудь, — буркнул он. — Это было тупо. Я сейчас выключу эту хрень и… Он уже потянулся к телефону, но Рэйкен перехватил его руку. Спрыгнул с камня — мягко, бесшумно, как койот, которым он был всего несколько минут назад. Оказался рядом — слишком близко, так, что Лиам чувствовал его дыхание, всё ещё сбитое, всё ещё тёплое. — Ты идиот, Лиам, — прошептал Рэйкен. Но в этом «идиот» было столько всего — и благодарность, и облегчение, и что-то настолько нежное, что хотелось спрятаться. Тео обнял его. Медленно. Осторожно. Положил ладони на талию — не сжал, просто придержал, как будто боялся, что Лиам упадёт. И они начали двигаться — почти незаметно, почти невесомо, едва переступая с ноги на ногу. Никто из них не умел танцевать. Тео прижимался щекой к его виску — кожа была горячей, чуть влажной. Он дышал ровно, но тяжело — будто всё ещё не мог поверить, что это происходит. Будто боялся, что если сделает лишнее движение, то всё рассыплется. Лиам чувствовал, как бьётся сердце Тео — там, под рёбрами, под тканью футболки, под старой тканью, которая не могла скрыть ни шрамов, ни того, что внутри. Сердце билось часто — не от страха, от того, что оно было живым. Наконец-то живым. Музыка играла где-то на грани слышимого — тихая, тягучая, почти медитативная. Луна вышла из-за облаков и залила поляну серебристым светом. Лиам не знал, что скажет родителям, когда они вернутся домой ночью. Не знал, что скажет Скотту утром. Не знал, как объяснит матери, почему его «исключение» пахнет лесом и дрожит, когда никто не видит. Но сейчас он знал одно. Он сказал Тео то, что должен был сказать. Не в пустоту, не в темноту, не в надежде, что тот когда-нибудь поймёт. А здесь и сейчас — глядя в глаза, чувствуя его дыхание, держа его за руки. И это было главное. Остальное придумается потом.