Во власти Аляски

Комната Данбара. Дом Гейеров. Раннее утро. Тео не смыкал глаз эту ночь. Они ночевали у Лиама — пришли после полуночи, когда его родители уже спали. Рэйкен помнил, как крался по коридору, стараясь не наступить на скрипучую половицу, как Данбар толкнул дверь в свою комнату, как она не поддалась — сломанная ручка, которую он так и не починил. Лиам тогда выругался шёпотом, упёрся плечом, и дверь со скрипом, который мог разбудить даже соседку, отворилась. Тео лежал на спине, глядя в потолок, и не мог отделаться от ощущения, что его не должно быть здесь. Не потому что МакКолл дал ему сутки — а потому что здесь, в доме, где на каждой стене висели семейные фотографии, он чувствовал себя неподходящим. Весь этот домашний уют — выцветшие половики, запах выпечки из кухни, тепло, сочившееся из батарей, — притягивал и одновременно пугал своей нереалистичностью. Словно жизнь, которую здесь жили, была ему не по размеру. Чужая. Слишком большая. Или слишком маленькая. Он никак не мог решить. Лиам лежал на его груди — голова на ключице, рука на животе, дыхание ровное и тёплое. Тео смотрел на его макушку — на волосы, растрёпанные во сне, — и не понимал, почему так поздно нашёл его. Вернее, почему так поздно забрал себе. Он перевёл взгляд в окно — за шторой уже серело, облака тяжело висели над крышами. Теперь его забирали у него. И Тео понятия не имел, что с этим делать. «Ты — моя стая», — сказал он вчера на обрыве. Но это была неправда. Лиам был чем-то гораздо большим, чем стая. Он снова посмотрел на спящего — на его приоткрытые губы, на длинные ресницы, на то, как он беззащитно выдыхал в его ключицу. А может, именно это слово и подходило больше всего. Потому что стая — это единство. А для Рэйкена Лиам был словно его продолжением. Чем-то, что если оторвать, всё светлое, что он запустил внутрь, выльется наружу — и он снова останется в темноте. А он останется. Лиам нашёл его вчера. Снова зашёл в его мрак и подсветил дорогу. Вот только дорога эта была закрыта. Закрыта альфой этого прекрасного парня с голубыми глазами, который не знал, какую бурю разбудил в груди Рэйкена. Он аккуратно сдвинулся — напряг мышцы пресса, приподнял плечи, чтобы не разбудить. Лиам что-то забормотал — неразборчиво, сквозь сон, — и отвернулся к стене, натянув одеяло на плечо. Во сне он выглядел почти обиженным — брови сдвинуты, губы поджаты. Тео приподнялся на локте, нашарил кофту, накинул на плечи. Кофта пахла Лиамом — озоном, чем-то свежим, домашним. Тем, от чего хотелось закрыть глаза и просто дышать. Вчера он сказал больше, чем когда-либо, и не жалел об этом. Не жалел, потому что слова Лиама — эти его «сердце никогда не было больным», «когти спасали жизни» — всего на миг, но дали облегчение, будто он на секунду оказался на суде совести, и его оправдали. А после — Тео тихо усмехнулся собственным мыслям — после Лиам включил эту дурацкую музыку и позволил им быть просто людьми. Глупыми, простыми, со своими тараканами в голове. Он сел на край кровати, запустил пальцы в волосы, провёл по затылку — там, куда вчера впивались когти Скотта, там, где до сих пор жило чужое вторжение. Посмотрел на стул у двери. Лиам вчера яростно спорил с ним, когда Тео предложил остаться в машине. «Мы идём в дом, — сказал тогда Лиам, сверкая глазами. — Я не позволю тебе спать в додже, как бездомному псу». Тео возражал — тихо, но настойчиво: говорил, что это плохая идея, что родители увидят, что будут вопросы. Данбар не слушал. Схватил Тео за руку, потащил к крыльцу, почти прошипел: — Молчи. И не скрипи. А потом, когда они вошли в комнату, Лиам подпёр дверь стулом — потому что ручка была сломана, и дверь не закрывалась. Рэйкен тогда улыбнулся — сам не заметил как, краешком губ, одними уголками. А потом получил возмущённый вопрос: — Чего лыбишься? А Тео не знал, почему. Может, потому что он почувствовал себя тем самым плохим парнем отличницы, который заходит к ней каждый день через окно. Тем, кого прячут от родителей. Тем, ради кого сдвигают стул в самый разгар ночи. Он встал. Прошёлся по комнате — осторожно, чтобы не скрипеть, ступая с пятки на носок, как учили когда-то давно, в другом мире, в другой жизни. И наступил на что-то. Лист бумаги, вырванный из тетради, лежал на ковре у кровати — мятый, со следами от ботинка. Тео присел на корточки. Поднял. Список «за» и «против», о котором говорил вчера Лиам. Рэйкен пробежал глазами по первой колонке — «за»: спас мне жизнь, купил ветровку, помнит мелочи, рискует, заставляет чувствовать себя нужным. Ухмыльнулся — криво, без тени веселья. Сомнительный перечень, учитывая их настоящий опыт из прошлого. Если бы кто-то показал ему этот список год назад, Тео подумал бы, что это чья-то глупая шутка. Он перевернул лист. На обороте, чуть ниже, аккуратным, но торопливым почерком Лиама было выведено: «Привычки Тео». Рэйкен читал. Пять пунктов. Про кофе без сахара — но с сахаром, если мало, не отказывается. Про то, как он ходит по комнате, когда ждёт, переставляя вещи с места на место. Про заправленную постель в мотелях и хижинах. Про ремень — трогает пряжку, когда нервничает. Про комплименты — не умеет принимать, отводит взгляд. Шутит. Посмотрел на спящего Лиама. Тот уже лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку, одна рука свисала с кровати, пальцы почти касались пола. Он выглядел почти беззащитным — не тем вечно злым бетой, готовым взорваться в любую секунду, а просто уставшим парнем, которому снилось что-то хорошее. Тео мог бы назвать десятки привычек Лиама. Как он кусает губу, когда нервничает — до крови, до белых следов зубов. Как пинает камни, когда злится — с такой силой, что те улетают в сугробы и исчезают, будто их и не было. Как сжимает край стола, когда хочет сказать что-то важное, но не решается — пальцы белеют, костяшки выступают. И ещё больше «за». В его собственном списке не было бы ни одного «против». Ну, может, парочка. Самых мелких. Тео ухмыльнулся — на этот раз теплее. Он отложил лист на тумбочку, придавив краем будильника, чтобы не слетел. Отодвинул стул от двери — бесшумно, приподнимая. На секунду замер, глядя на дверной косяк, на старые царапины от ключей, на облупившуюся краску. Потом проскользнул в коридор, надеясь, что не столкнется ни с кем по пути. Лестница скрипела под ногами — он старался ступать по краям, туда, где доски были крепче, где дерево не прогибалось под тяжестью. Спустился на первый этаж, миновал прихожую, повернул на кухню. И замер на пороге, вжавшись плечом в дверной косяк. На кухне, стоя у плиты, смотрел новости по маленькому телевизору на подоконнике, Дэвид Гейер. Он был в домашних штанах и футболке, на ногах — старые потёртые тапки, у которых стоптались задники. Одной рукой опирался на столешницу, другой держал кружку с кофе — дымок поднимался над ней и таял где-то под потолком. Он даже не слышал, как Тео спустился — настолько был поглощён своими мыслями. Или, может, просто делал вид, что не слышит. Рэйкен застыл на пороге. Он не был готов к этому разговору — не сейчас, не утром, не после вчерашнего. Но деваться было некуда. Дэвид повернулся. Посмотрел на него спокойно, без враждебности — и без особого тепла. Взвешивающе. Как смотрят на человека, который пока не доказал, что ему можно доверять. — Кофе будешь? — спросил он. Тео кивнул. Не доверяя своему голосу — горло пересохло, и он боялся, что если откроет рот, то выдаст себя сдавленным хрипом. Дэвид кивнул в ответ — коротко, будто ожидал этого, — и достал из шкафчика вторую кружку. Керамическую, тёмно-синюю, с трещиной на ободке. Поставил на стол. Налил кофе из турки — густого, чёрного, пахнущего кардамоном. — Садись, — сказал он, указывая на стул напротив. Жест был спокойным, почти ленивым, но в нём чувствовалось: это не просьба. Тео сел. Взял кружку — тёплую, шершавую на изломе трещины. Подул на кофе, отпил маленький глоток. Дэвид сел напротив. Свою кружку он держал обеими руками, грея ладони, и смотрел куда-то в сторону — на телевизор, где диктор что-то рассказывал о погоде. Новости шли без звука — только картинка, только бегущая строка внизу, только цифры температуры, сменяющие друг друга. Некоторое время они сидели молча. Тео не знал, что сказать. Дэвид — либо не знал, либо не хотел торопить события. Где-то на кухне мерно тикали часы — старые, с маятником, висевшие над дверью. — Лиам позавчера был сам не свой, — наконец произнёс Дэвид, и голос его был низким, ровным, без намёка на утреннюю хрипоту. — Он ничего не объяснил. Просто сказал, что ты останешься. И что у тебя сложный период. А вчера просто убежал. И вернулся ночью. С тобой. Тео сжал кружку. Не смотрел на Дэвида — смотрел на кофе, на тонкую маслянистую плёнку на поверхности, на пузырьки воздуха, которые поднимались со дна и лопались. — Я не спрашиваю, что именно случилось, — продолжил Дэвид. — Я знаю, что вы со Скоттом и остальными занимаетесь… каким-то важным делом. Дженна не в курсе, и я хотел бы, чтобы так и оставалось. — Я понимаю, — тихо сказал Тео. Дэвид кивнул. Отпил кофе — медленно, смакуя, будто это был не просто утренний ритуал, а способ выиграть время. Он поставил кружку на стол, провёл пальцем по гладкой керамике. Посмотрел на Тео. Не осуждающе — скорее, задумчиво. — Я не биологический отец Лиама, — сказал он. — Его настоящий отец был… весьма грубым человеком. Я пришёл в их семью не так давно. И знаешь, что мне сказала Дженна, когда мы только начали встречаться? Тео покачал головой. — Она сказала: «Лиам не ищет отца. У него уже есть отец — тот, кого он потерял. Но если ты хочешь быть рядом — просто будь. Не пытайся заменить. Не пытайся доказать, что ты лучше. Просто будь». — Дэвид усмехнулся — невесело, но тепло. — Я не понял тогда. Думал, что смогу заслужить его доверие подвигами. Доказать, что я достоин. Стать лучше, чем тот, кого он потерял. Чуть не разрушил наши отношения. Потому что пытался быть тем, кем не был. А потом — просто перестал стараться. Начал просто быть. Приходить на его игры. Разговаривать. Слушать. Не давать советов, если не просили. И знаешь, что произошло? Тео молчал. — Он сам меня выбрал, — сказал Дэвид. — Не как отца. Как… надёжного взрослого. Который не уйдёт. Который не бросит. Который будет рядом, даже если облажается. Который не сбежит. Он замолчал. Смотрел на Тео — прямо, без осуждения, без жалости. Только усталость и предупреждение. — Я рассказываю это не для того, чтобы дать тебе совет, — продолжил он. — Я рассказываю, потому что вижу, как он на тебя смотрит. Так же, как когда-то смотрел на Мейсона. Как на брата. Только иначе. И я хочу, чтобы ты понимал: если ты решишь остаться — не пытайся быть идеальным. Не пытайся доказать, что ты заслужил. Просто будь. Всё остальное он решит сам. Тео опустил взгляд на кружку. Пытался ли он быть кем-то другим рядом с Лиамом? Возможно. Раньше он лгал себе, что это просто необходимость, просто способ выжить, просто игра. Но сейчас, сидя на чужой кухне, с чужим кофе в руках, он понимал — это было самым честным из всего, что он делал. Не тактикой. Не стратегией. Просто — собой. Тем, кого сам не знал. — Спасибо, — сказал он тихо. Дэвид кивнул. Встал, отнёс свою кружку в раковину — та звякнула о керамику. Повернулся к Тео, вытирая руки о край футболки. — Завтрак будет через час, — сказал он. — Если хочешь — оставайся. Если нет — дверь не заперта. Он выключил телевизор — щёлкнул кнопкой, экран погас, и в комнате стало тише. Без картинки, без бегущей строки, без диктора, который жестикулировал, рассказывая о погоде. Вышел из кухни, не оглядываясь. Через минуту Тео услышал, как наверху открылась дверь спальни — скрипнули петли, — как заговорили Дженна и Дэвид: тихо, неразборчиво, только обрывки фраз, только интонации. Спокойные. Утренние. Домашние. Рэйкен сделал последний глоток — кофе уже остыл, горький и терпкий, — и прошёл к раковине. Сполоснул кружку под струёй воды, смотрел, как она стекает по керамике, собирается в капли на трещине, падает вниз. Его в этом доме принимали. Не как врага. Не как временного гостя, которого терпят из вежливости. Просто принимали. И он мог бы остаться. Мог бы. Он вышел в прихожую. Натянул куртку и вышел на крыльцо. И тут же — неосознанно, на рефлексе — вжался спиной в дверь. МакКолл стоял на пороге. В руках у него был пакет — бумажный, коричневый, с логотипом местной пекарни. Волосы взъерошены, под глазами — тени. Выглядел так, будто не спал эту ночь. — Лиам ещё спит, — быстро сказал Тео. Голос был ровным, но слишком быстрым, слова наезжали друг на друга. — Сутки ещё не кончились, МакКолл. Скотт вздохнул — глубоко, всем телом. Провёл ладонью по лицу, будто пытался стереть усталость. — Я искал тебя, — сказал он. — Твой телефон выключен. Малия сказала, что Лиам искал тебя вчера. И что они с Питером видели его бегущим к заповеднику. Тео посмотрел на пакет. Тот перехватил взгляд. — Это пирог, — сказал Скотт, чуть приподнимая его, будто показывал пропуск. — Мелисса испекла. Сказала передать Дженне, — он кивнул на дом за спиной Тео, — но, видимо, рановато. Он помолчал. Потом сунул пакет Рэйкену в руки — не спрашивая, не предлагая. Просто поставил сверху на сцепленные пальцы, повернул этикеткой кверху, будто это имело значение. — Подожди у машины, — сказал Скотт. И, не дожидаясь ответа, шагнул в дом. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком — доводчик мягко потянул створку, и та встала на место. Рэйкен остался стоять на крыльце с пакетом в руках. Тёплым — пирог был ещё горячим, и это тепло просачивалось сквозь бумагу, грея ладони. Смотрел на дверь, на тёмное стекло, за которым уже никого не было видно. Зачем МакКолл сунул ему это в руки, если мог оставить дома? Тео грустно ухмыльнулся краешком губ. Если там вовсе не пирог, а взрывчатка, то он лично похлопает в ладоши перед тем, как услышать тихий отсчёт. По крайней мере, это будет эффектно. Он спустился по ступенькам — дерево скрипнуло под весом, — подошёл к чёрной спортивной машине, той самой, на которой вчера приезжал Питер. Опёрся о капот. Пакет положил рядом, на чёрный лакированный пластик, придерживая рукой, чтобы не соскользнул. Посмотрел на него — на коричневую бумагу, на этикетку с ценой, на жирное пятно, проступившее сквозь упаковку. Потом вдруг поймал себя на мысли, что смотреть Скотта, ощущается сейчас иначе. Он видел его воспоминания. Даже те, которые Тео сам уже давно не видел перед глазами — стёрлись, заросли пылью в закоулках памяти, а теперь ожили, налились кровью и светом. Скотт знал теперь то, чего не знал никто. И это ощущалось странно — как если бы у Тео украли что-то очень личное, очень хрупкое, но при этом не продали, не использовали против него, а просто… приняли к сведению. Отвратительно в своей голой истине. И одновременно — словно МакКолл стал ближе, чем когда-либо. Он посмотрел на дверь, за которой скрылся Скотт. Выжидал. Считал про себя — раз, два, три. Дверь дома открылась снова. Тео невольно выдохнул — шумно, облегчённо, хотя сам не заметил, что задерживал дыхание. На крыльцо вышел Лиам. Он был заспанный, в одной лишь кофте и спортивных штанах. Волосы торчали в разные стороны — одна прядь зачесалась куда-то вверх, другая прилипла ко лбу. Он щурился от утреннего света — солнце только-только поднялось из-за крыш и било прямо в глаза, — тёр их кулаком и выглядел так, будто его выдернули из сна пинком. — Что происходит? — спросил он хрипло, не открывая глаз до конца. Голос сел, сорвался на хрип. — Я проснулся — тебя нет. Слышу, голоса. Спускаюсь, а там Скотт с мамой разговаривает. Он прошлёпал по гравию. Встал рядом. Плечом к плечу. Заметил пакет на капоте. Принюхался, как зверь, который учуял что-то знакомое. — Пирог? — он поднял бровь. — Мелисса? Скотт принёс пирог? Тео лишь кивнул. Смотрел на то, как Лиам хмурится — брови съезжаются к переносице, на лбу прорезается глубокая складка. Сонно оглядывает машину, затем крыльцо собственного дома, затем снова машину. Пальцы его, свисавшие вдоль тела, сжались в кулаки и разжались. — Он что-то сказал? Насчёт… вчерашнего? — Пока нет, — ответил Тео. Лиам выдохнул — шумно, так, что пар вырвался изо рта маленьким облачком. — Я с тобой, — сказал он. — Что бы он ни сказал — я с тобой. Рэйкен хотел возразить. Хотел сказать, что Лиаму не обязательно влезать, что это разговор между ним и Скоттом, что он не хочет, чтобы Данбар из-за него ссорился с альфой. Слова уже вертелись на языке — колкие, резкие, готовые защитить. Но они застряли в горле. Потому что Данбар смотрел на него так, будто любое возражение было оскорблением. Будто Лиам знал, что Рэйкен хотел возразить, и уже имел на это тысячу и один способ поставить его на место. — Ладно, — сказал наконец Тео. Дверь дома открылась в третий раз. На этот раз вышел Скотт, с тем же напряжённым лицом и усталыми глазами. Он на миг остановился на пороге, осматривая их — быстрым, цепким взглядом, который привык оценивать угрозу. — Хорошо, что ты здесь, — сказал Скотт, обращаясь к Лиаму. — Нам нужно поговорить. Всем троим. Он подошёл к машине, опёрся о капот с другой стороны — возле Рэйкена, так, что между ними оказался пакет с пирогом. Лиам остался стоять между ними, чуть ближе к Тео, почти касаясь его плеча. — Я не отменяю своего решения, — начал Скотт. Голос был твёрдым, но без прежней жёсткости — в нём сквозила усталость, смешанная с чем-то похожим на сожаление. — Ты должен уехать из Бейкон-Хиллз. Я дал тебе сутки. Тео видел, как Лиам тут же сжал челюсти — желваки заходили под кожей, кулаки сжались, — и, кажется, хотел что-то сказать. Что-то резкое, от чего разговор мог пойти совсем не туда. Рэйкен поймал его взгляд — короткий, предупреждающий, — и красноречиво попросил отложить проклятия. Хотя самому хотелось тут же развернуться и дать МакКоллу знать, что у него не страдает память и не зачем повторять одно и то же. Но вместо этого он просто сдержанно кивнул — один раз, коротко, опустив подбородок. — Но, — Скотт сделал паузу, и его взгляд скользнул к Лиаму, задержался на его сжатых кулаках, на напряжённых плечах, — я готов пересмотреть сроки и условия. — Какие условия? — тут же спросил Лиам. Голос был тихим, но в нём звенел металл. Скотт посмотрел на Тео. Прямо. В упор. — Ты пересмотришь свои методы, — сказал он. — Никакого насилия. Никаких угроз, которые могут привести к непоправимым последствиям. Пусть это будет крайний случай, а не первый. Тео напрягся. — Я не обещаю, что не буду защищать его, — тихо сказал он, кивнув в сторону Лиама. — Ты и сам это знаешь. — Знаю. Я и не прошу, — ответил Скотт. — Я прошу, чтобы ты не переходил черту. Данбар шагнул вперёд, оказавшись между ними — в центре невидимого треугольника. — А ты? — сказал он, глядя на Скотта в упор, не моргая. — Ты не перешёл черту, когда полез в его голову без разрешения? Скотт удивлённо поднял брови — высоко, так, что на лбу прорезались глубокие морщины. Он перевёл взгляд с Лиама на Тео, с Тео на Лиама — и тихо, почти шёпотом, сказал: — Он сам этого хотел. Лиам замер. Весь — от пяток до макушки. Медленно повернул голову к Тео. В его глазах — голубых, широко распахнутых, с ещё не прошедшей сонной поволокой — застыло непонимание. Тео встретил его взгляд. Не отвёл. В голове Данбара сейчас, наверное, не укладывалось, как это Рэйкен — Тео Рэйкен, который никому не доверял, который всегда держал дистанцию, который прятал свои шрамы и прошлое за семью замками, — с позволения открылся. Хотя самому Лиаму, чтобы пробить эту броню, нужно было преодолеть все круги Ада. Данбар удивлённо выдохнул — рвано, шумно, — опустил взгляд на ботинки Скотта. На шнурки, развязанные на левом и туго затянутые на правом. И тихо спросил — так тихо, что Тео пришлось напрячь слух: — И что ты увидел там, что решил передумать? Рэйкену не хотелось слышать ответ. Он уже подумывал запустить пакетом с пирогом в Лиама за этот вопрос — просто чтобы перевести разговор в другое русло, просто чтобы не стоять вот так, голым перед этими двумя, которые молчаливо, но отчего-то осуждающе смотрели на него. Но Скотт уже ответил — тихо, спокойно, без тени торжества: — Я увидел достаточно, чтобы понять, что он пытается стать лучше. Ради тебя. Лиам выдохнул — не то облегчённо, не то всё ещё зло. Плечи его чуть опустились, кулаки разжались. Он провёл ладонью по волосам — взъерошил их ещё сильнее. — Тогда почему ты хочешь его выгнать? — спросил он. — Потому что боюсь, — честно ответил Скотт. — Боюсь, что он сорвётся. Боюсь, что в следующий раз это будет не Трэвис, а кто-то, кого я не смогу защитить. Боюсь, что ты пострадаешь. Я за тебя ответствен, Лиам. — Я уже пострадал, — тихо сказал Данбар. — Не от него. От всего этого дерьма, в котором мы живём. И он был рядом. Каждый раз. Тишина. Только ветер шумел в кронах старых тополей — низко, тягуче, как далёкий стон, — только где-то вдалеке, за два квартала, залаяла собака, и её лай растаял так же быстро, как и появился. — Если ты его выгонишь, — тихо проговорил Лиам, поднимая взгляд, — я уеду с ним. Тео замер. Сердце пропустило удар — провалилось куда-то вниз, в пустоту. Он не ожидал этого. Скотт — тоже. Его брови поползли вверх, рот приоткрылся, и он хотел что-то сказать — возразить, переспросить, осадить, — но Лиам продолжил: — Я не шучу. И не угрожаю. Я просто говорю, как есть. Если ему нет места здесь — значит, и мне здесь нет места. Рэйкен смотрел на Лиама и не понимал. Не понимал, как тот может говорить подобные вещи — так спокойно, так уверенно, будто речь шла не о том, чтобы бросить всё, к чему он привык, а о том, чтобы переставить книги на полке. Скотт рядом как-то грустно улыбнулся — одними уголками губ, без надежды, без радости, — затем тихо спросил: — Ты правда так считаешь? — Да, — отрезал Лиам. МакКолл закрыл глаза на секунду — прижал веки, будто пытался спрятаться от того, что видел. Потом открыл. Посмотрел на Рэйкена. — Я не отменяю своё решение, — повторил он. — Но я даю тебе шанс. Доказать, что ты можешь быть другим. Не сразу. Не за день. Но если ты сорвёшься — я не стану тебя защитить. Ни от стаи, ни от других охотников. — Я не прошу защиты, — сказал Тео. Голос был твёрдым, но внутри всё дрожало — мелко, противно, как озноб. — А я не предлагаю, — ответил Скотт, постукивая по металлу. — Я предлагаю перемирие. На твоих условиях — кроме одного. Рэйкен ждал. Пальцы его на капоте расслабились, потом снова напряглись. — Если ты почувствуешь, что готов сорваться — уходи. Не жди, пока кто-то пострадает. Просто уезжай. Куда угодно. На час, на день, на неделю. Возвращайся, когда остынешь. Или не возвращайся вовсе. Тео молчал. Он мог бы сказать то, что хотел услышать Скотт. Мог бы давно сделать так, чтобы тот отменил своё решение — нашёл бы слова, интонацию, нужный взгляд. Но после Тенебриза что-то сломалось. Ложь давалась с трудом. Просто слова не подходили друг к другу, не складывались в нужную картину. Или Рэйкен выбирал неподходящие, или правильных слов просто не существовало. А потому он просто выдохнул — длинно, шумно, всем телом — и тихо сказал: — Я не могу этого обещать. Скотт смотрел на него в упор. Не отводил взгляда. В его глазах не было разочарования. Только принятие. — Я и не прошу обещаний, — сказал он. — Я прошу попытки. Тео смотрел в глаза МакКолла и понимал, что не может воспринимать его как раньше. Добродушным, до скрежета в зубах, глупым альфой этого безнадёжного городка. Он смотрел и видел просто человека. Человека, который пытался сейчас пойти навстречу им всем. Который боялся, ошибался, переступал через свои принципы — и снова ошибался. Который, несмотря ни на что, держал дверь открытой. Тео опустил взгляд на пакет с пирогом — на коричневую бумагу, на жирное пятно, которое расползлось по углу. Подумал о том, что Мелисса пекла этот пирог. И о том, что Скотт вёз его через город, чтобы отдать Дженне. Он кивнул. Один раз. Коротко. — Хорошо. Я попробую. МакКолл выдохнул — длинно, шумно, как будто нёс на плечах груз, который только что скинул. Его плечи опустились, пальцы, лежавшие на капоте, расслабились. Затем он посмотрел на Лиама, который сейчас напряжённо кусал губу — искусанную, с запёкшейся кровью, — и не двигался, будто боялся, что любое движение разрушит хрупкий мир, который только что установился. Скотт повернулся всем корпусом к Тео — так, чтобы видеть только его, исключить Лиама из этого разговора, сделать его тихим свидетелем, а не участником. И шёпотом, почти не разжимая губ, сказал: — Всё, что я увидел, останется между нами. Он уже разворачивался, чтобы уйти. Открыл дверцу машины — та мягко, с приглушённым стуком подалась вперёд, — бросил ключи на сиденье, где они звякнули о металлический брелок. — Скотт, — окликнул его Лиам. Тот обернулся. Замер, опершись одной рукой о крышу машины, другой придерживая дверцу. Тео видел, как Лиам пытался найти подходящие слова. Как его губы шевелились, беззвучно перебирая варианты — сначала один, потом другой, потом третий. Может, хотел спросить что-то. Может, извиниться. Тео подхватил пакет с пирогом — бумага зашуршала, этикетка отклеилась и повисла на уголке. Повернулся к Скотту и просто тихо сказал сам: — Спасибо, Скотт. МакКолл замер. Не ожидал этого — просто «Скотт», без фамилии, без дистанции. Посмотрел на Тео — долго, внимательно, будто видел его впервые. Потом уголки его губ дрогнули — не в улыбку, но в что-то похожее. Он кивнул. И сел за руль. Двигатель ожил с низким, ровным урчанием. Машина развернулась — широко, плавно, не спеша, — и покатила по улице, исчезая за поворотом. Красные габаритные огни мигнули на прощание и погасли. — Ты правда уехал бы со мной? — тихо спросил Тео, поворачиваясь к Лиаму. Данбар нахмурился. Бросил на него злобный взгляд — исподлобья, с вызовом, будто осуждал за то, что тот вообще посмел усомниться. Затем хмыкнул — коротко, сквозь нос. — Правда, — сказал он. — Ты что, сомневался? Тео подавил улыбку — она сама лезла на лицо, тёплая, неуклюжая, неуместная, как солнечный луч в серый осенний день. Он спрятал её, сжав губы, но уголки всё равно предательски поползли вверх. — Ты такой романтик, Данбар, — сказал он с лёгкой насмешкой, наклоняя голову набок. — «Я уеду с тобой». Прямо как в дешёвом фильме. Осталось только опуститься на одно колено. Лиам вспыхнул — щёки налились краской, уши покраснели. Он открыл рот, чтобы ответить, но Рэйкен не дал ему этой блаженной отдачи. — Завтрак стынет, — сказал он, разворачиваясь к дому. Он сделал два шага по гравию — хруст под подошвами, — потом остановился. Оглянулся через плечо. Лиам стоял на том же месте, сжав кулаки, и смотрел на него так, будто хотел одновременно задушить и расцеловать. — Ты идёшь? — спросил Тео. Лиам догнал его через несколько секунд — в два широких шага, почти переходя на бег. Тео сунул ему в руки пакет с пирогом — тот принял машинально, прижал к груди, будто это было что-то хрупкое. А сам Рэйкен обернулся, выхватывая глазами округу. Улица медленно просыпалась. В окнах соседних домов загорался свет — жёлтый, тёплый, выхватывающий из темноты силуэты людей, которые потягивались, ставили чайники, начинали свой обычный день. Где-то за забором залаяла собака — на этот раз громче, настойчивее, будто требовала, чтобы её покормили. Воробьи купались в луже у крыльца — поднимали брызги, отряхивались, снова ныряли. Тео заметил через два дома мужика — тот стоял у почтового ящика, красил его. В одной руке кисть, в другой — банка с краской, тёмно-синей, почти чёрной. На голове — старая бейсболка, на ногах — резиновые сапоги. Он был сосредоточен — водил кистью по металлу, аккуратно, старательно, вырисовывая буквы и цифры. За его спиной, под голыми уже тополями, росли корейские хризантемы — плотные кусты с тёмно-зелёными резными листьями, тронутыми по краям инеем. Цветы у них были некрупные, звёздчатые или пушистые, сиреневые, розовые — последние яркие пятна в этом сером, увядающем мире. Тео ухмыльнулся — широко, почти вызывающе. Посмотрел на Лиама. — Знаешь, — сказал он, и голос стал почти мурлыкающим, — Дженна просила цветы и конфеты. Но пирог, наверное, тоже подойдёт. — Что? — не понял Лиам. Тео не ответил. Он уже двинулся в сторону мужика — быстрым, уверенным шагом, не оглядываясь. — Тео! — крикнул Лиам ему в спину. Рэйкен не ответил. Но уголок его губ дрогнул — вверх, почти неуловимо. Он подошёл к мужику. Тот оторвался от своего занятия — поднял голову, прищурился, разглядывая незнакомца. На лице было написано вежливое, но настороженное любопытство — как у человека, который живёт в этом районе уже двадцать лет и привык, что чужие здесь не ходят. — Доброе утро, — сказал Тео, останавливаясь в паре метров. — Отличный почтовый ящик. — Он кивнул на синюю жестяную коробку, которую мужик старательно выводил кистью. — Цвет, форма, расположение. Всё на высшем уровне. Мужик расплылся в улыбке — довольной, почти детской. Почти провёл рукой по свежевыкрашенной поверхности, проверяя, не осталось ли подтёков. — Да вот, краску новую взял, — сказал он, с гордостью оглядывая дело своих рук. — Алкидная. Говорят, не выцветает. — Он помолчал, потом вдруг добавил, будто оправдываясь: — Жена просила голубой, но голубой — это несерьёзно. Почтовый ящик должен быть солидным. — Согласен, — кивнул Тео. Он перевёл взгляд на хризантемы, растущие за спиной мужика. — Слушайте, а цветы ваши? — спросил он как бы невзначай. — Очень красивые. Мужик обернулся, будто только сейчас их заметил. — А, это, — он махнул рукой, но в голосе слышалась гордость. — Жена сажала. Говорит, они до самых заморозков стоят. — Моя будущая тёща очень любит такие, — сказал Тео, и голос его стал мечтательным, почти печальным. — Сиреневые особенно. Но мы никак не можем найти. Все магазины объездили — нет нигде. А ей так хочется… Он сделал паузу — ровно настолько, чтобы мужик успел проникнуться. — Не хотите продать несколько цветов? — спросил Тео. — Я хорошо заплачу. Мужик замахал руками — чуть не уронил кисть. — Какие деньги? — сказал он. — Да я вам так нарву, с удовольствием! Тёщу надо уважать. Он отставил банку с краской в сторону — та глухо стукнула о гравий, — отошёл к кустам, наклонился. Собрал в букет — небрежно, но с душой. Перевязал бечёвкой, которую нашёл тут же, на земле. — Держите, — сказал он, протягивая цветы Тео. — Передайте тёще привет. И пусть цветёт, как эти хризантемы. Рэйкен взял букет — аккуратно, почти благоговейно. Поблагодарил. Развернулся и пошёл обратно к Лиаму, который стоял как вкопанный посреди тротуара, с пакетом пирога в руках и открытым ртом. Глаза Лиама были круглыми — голубыми, широко распахнутыми, полными такого искреннего изумления, что Тео на секунду захотелось рассмеяться. Он смотрел на цветы, потом на мужика, который уже вернулся к своему почтовому ящику, потом снова на цветы. — Ты… что? Как? — выдавил он. — Дженна просила цветы и конфеты, — спокойно сказал Тео, подходя ближе, и чуть склонил голову набок. — Ты не помнишь? Конечно не помнишь. Ты тогда забор ломал, радио крушил, родителям психику. Он сунул букет Лиаму в руки — поверх пакета. Тот принял машинально, прижал к груди, и теперь стоял, обнимая пирог и хризантемы, и выглядел так, будто его только что огрели по голове чем-то тяжёлым. — Ты… не уедешь? — спросил Лиам, наконец обретя дар речи. — В Сакраменто? Пожалуй откажусь. Он посмотрел на цветы в руках Лиама — сиреневые, пушистые, с капельками утренней росы на лепестках. Вдохнул их запах — горьковатый, осенний, горький. С такими, как он, обычно не встречаются. Они не дарят цветы. Они не говорят комплиментов. Они не остаются навсегда. Он посмотрел в голубые глаза — те самые, которым он назвал бы тысячу комплиментов. Тёплые, насмешливые, сейчас — удивлённые и растерянные. И вдруг понял: он останется. Не потому что должен. Не потому что его просили. А потому что сам этого хотел. Он обернулся на додж. Машина, до которой он так и не дошёл. Потому что не хотел до неё доходить. С такими, как он, всё-таки встречаются. Несмотря ни на что. Вопреки всему. И именно поэтому. Тео взял Лиама за руку — свободную, ту, которая не была занята ни пирогом, ни цветами, — и потянул к дому. — Пошли, — сказал он. — Дженна ждёт. И они пошли. По гравийной дорожке, мимо воробьёв, которые всё ещё купались в луже, мимо мужика, который красил почтовый ящик и улыбался им вслед, мимо хризантем, оставшихся доживать свой короткий век под голыми тополями. Тео не знал, будет ли это легко. Знал, что будет больно. Но почему-то не хотелось убегать. Он хотел остаться.