Монстры в Русской Тайге

Вейшенг проснулся рано. Солнце ещё только начинало подниматься над верхушками кедров, окрашивая тайгу в золотисто-розовые тона. Роса ещё не высохла, и каждый лист, каждая травинка сверкала тысячами маленьких бриллиантов. Птицы только начинали свою утреннюю перекличку, и в лесу было тихо — так тихо, что слышно было, как ветер перебирает хвою на старых кедрах. Все спали. Лили свернулась калачиком в дупле старого дуба, её пушистый хвост прикрывал нос. Чит растянулся на траве, раскинув лапы в стороны, как звезда — в Африке он привык спать под открытым небом. Рэй устроился под густой елью, его золотистая грива топорщилась в разные стороны. Уолору спал стоя, как все кенгуру, изредка дёргая своим длинным хвостом во сне. Мартик и Вилли забились в один уголок под корнями огромной сосны, прижавшись друг к другу и укрывшись пушистыми хвостами. Тиг храпел так громко, что его храп, наверное, было слышно в соседней тайге. Мила спала на спине Кубы, используя его как живую кровать. Яра свернулась клубочком у камня, её фиолетовые глаза были закрыты, а кисточки на ушах чуть подрагивали во сне. Лео и Леонелла лежали рядом, и Лео обнимал сестру за плечи, защищая во сне от всех монстров мира. Искорка не спал — он вообще спал редко, потому что был духом огня. Он сидел на ветке и смотрел на восход, его маленькие рожки слабо светились в утренних сумерках. Вейшенг тихонько поднялся, стараясь не разбудить остальных. Он был маленьким рыжим лисёнком с голубыми глазами и пушистым хвостом, кончик которого был тёмно-коричневым, почти чёрным. Его шерсть была мягкой и густой, на грудке и мордочке — белой, а по спине разбегались яркие рыжие пятна. Он носил с собой эрху — старинный китайский смычковый инструмент, который достался ему от деда, и никогда с ним не расставался. Сейчас эрху висела у него за спиной в специальном чехле, который он сам сшил из берёсты и оленьей кожи. Он пошёл гулять по тайге. Лисёнок любил тайгу. Она была не похожа на китайские леса, где он вырос — здесь не было бамбука, не было священных гор, не было старых храмов, спрятанных в чащобах. Но здесь было что-то другое. Какой-то древний, первозданный дух, который чувствовался в каждом дереве, в каждом камне, в каждой травинке. Тайга дышала. Она была живой. Вейшенг шёл по тропинке, принюхиваясь к запахам. Пахло смолой, мхом, дикой смородиной и чем-то сладким — может, диким мёдом, а может, просто утренней росой. Где-то вдалеке стучал дятел. Где-то на сосне стрекотала белка. Лес просыпался, и Вейшенг был рад быть частью этого пробуждения. Он вышел к реке. Река была такой же, как вчера — холодная, быстрая, с переливающейся водой, которая утром казалась серебряной. На том берегу, в тумане, смутно угадывался дом монстров — огромный сруб из толстых брёвен, с высокой крышей и резными наличниками на окнах. Из трубы уже вился дымок — кто-то готовил завтрак. Может, Ториэль. Может, сам Азгор. Может, Санс — хотя Санс, скорее всего, ещё спал, обняв бутылку кетчупа. Вейшенг подошёл к воде, сел на плоский камень, нагретый за вчерашний день, и начал умываться. Вода была холодной — такой холодной, что лисёнок взвизгнул и отдёрнул лапы, но потом привык и стал умываться медленно, с наслаждением, смывая остатки сна и пыли с шерсти. Он тщательно протёр мордочку, уши, за ушами, грудку, лапы. Потом достал эрху и тихонько заиграл. Музыка разлилась над рекой — негромкая, печальная, с китайскими нотами. Вейшенг играл мелодию, которую сочинил сам, когда впервые понял, что ложь — это плохо. Эта мелодия была о прощении. О том, как важно уметь прощать себя и других. О том, что каждый заслуживает второй шанс. Он не заметил, как к реке подошёл кто-то ещё. — Неплохо играешь, — раздался голос сбоку. Вейшенг вздрогнул и обернулся. На камне, чуть выше по течению, сидела Андайн. Не в доспехах, не в своей обычной чёрной майке-алкоголичке, а в простой белой футболке, слишком большой для неё — похоже, она стащила её у Азгора или у Санса. Её красные волосы были распущены и падали на плечи, мокрые после утреннего купания — она, наверное, уже успела нырнуть в реку, пока Вейшенг спал. Её жёлтые глаза с чёрными вертикальными зрачками смотрели на лисёнка без обычной злости. Просто смотрели. Устало. Почти грустно. Вейшенг перестал играть. Эрху затихла. — Я сяду? — спросил он, указывая на камень рядом с ней. — Садись, — сказала Андайн, пожав плечами. Вейшенг подошёл, сел на соседний камень, положил эрху на колени и замолчал. Он не знал, что говорить с монстром, который ещё вчера душил его друга. Но что-то подсказывало ему, что сейчас — особенный момент. Что Андайн не будет нападать. Что она просто... сидит. И смотрит на реку. — Можно спросить? — тихо спросил Вейшенг. — Валяй, — ответила Андайн, не глядя на него. — А что ты ненавидела раньше? Андайн замерла. Её хвост, красный, как её волосы, перестал болтаться и замер в напряжении. Она смотрела на воду, но, казалось, видела что-то другое — не реку, не тайгу, не утро, а что-то далёкое, тёмное, спрятанное глубоко внутри. — Я? — переспросила она. — Я ненавидела людей. Вейшенг ждал. Он не торопил её. — Почему? Андайн вздохнула. Её грудная клетка — синяя, с бледными чешуйками — медленно поднялась и опустилась. — Это долгая история, — сказала она. — У нас есть время, — ответил Вейшенг. И Андайн начала рассказывать. — Давным-давно, когда я была ещё маленькой, монстры и люди жили на поверхности вместе. Мы не дружили — мы просто... существовали рядом. Но люди боялись нас. Боялись, что мы сильнее. Хотя мы были слабее — нас можно убить одним ударом, если знать, куда бить. Наши души слабее человеческих. Мы состоим из магии и пыли . Но люди думали иначе. Она замолчала, подбирая слова. — Однажды началась война. Люди напали первыми. Они убили многих монстров — тысячи, десятки тысяч. Мы почти не сопротивлялись — мы не хотели воевать. Но людей это не остановило. Семь их магов создали Барьер — заклинание, которое заточило всех монстров под землёй, в горе Эботт . Мы стали пленниками в собственном мире. Без солнца. Без неба. Без надежды. Она сжала кулаки. Её чешуя на костяшках побелела от напряжения. — Мы жили в Подземелье тысячи лет. Тысячи лет под землёй, в темноте, среди камней и пыли. У нас были города, дома, семьи — но всё это было под землёй. Мы не видели звёзд. Не чувствовали ветра. Не знали, что такое дождь — настоящий дождь, с неба, а не водопады, капающие сверху. — И вы ненавидели людей за это, — сказал Вейшенг. Не вопрос — утверждение. — Да, — кивнула Андайн. — Я ненавидела их. Всей душой. Каждый день. Каждую минуту. Я вступила в Королевскую гвардию, чтобы убивать людей. Тренировалась годами, чтобы стать сильнее. Ждала того дня, когда Барьер падёт — не дай боги, конечно, — и я смогу выйти на поверхность и… и… Она замолчала. — Убивать? — спросил Вейшенг. — Да, — прошептала Андайн. — Убивать. Мстить. За всех наших, кто погиб. За тысячелетия рабства. За каждую слезу Ториэль. За каждую улыбку, которую у нас украли. Вейшенг молчал. Он ждал. — Но потом... — Андайн провела рукой по волосам, убирая их с лица. Её глаза — жёлтые, хищные, страшные для многих — вдруг стали мягче. — Потом в Подземелье упал человек. Фриск. Ребёнок. Маленький, беззащитный, такой же, как когда-то Чара. — Кто такая Чара? — спросил Вейшенг. — Первый человек, упавший в Подземелье, — сказала Андайн. — Она подружилась с принцем Азриэлем. Стала частью нашей семьи. А потом… потом она умерла . Азриэль поглотил её душу, вышел на поверхность, чтобы похоронить её тело на цветах, которые она любила. И люди убили его. Убили нашего принца. Нашего брата. Сына короля и королевы. Ребёнка, который никому не желал зла . В её голосе прозвучала горечь. — После этого Азгор поклялся убивать всех людей, которые упадут в Подземелье, и собирать их души, чтобы разрушить Барьер и отомстить . Шесть душ он собрал. Шесть детей погибли. И когда упал Фриск — седьмой — все ждали, что их убьют. И Азгор был готов это сделать. — Но не сделал? — спросил Вейшенг. — Нет, — Андайн покачала головой. — Фриск оказалась другой. Они не стали сражаться. Они не стали убивать. Они подружились с монстрами. Со мной. С Альфис. С Папирусом, с Сансом, с Ториэль, с Азгором. Даже с Флауи — это цветок, который был когда-то Азриэлем, но потерял душу и стал… другим . — И вы выбрались на поверхность? — Да. Азгор понял, что месть — это не выход. Он отпустил Фриск. Души шестерых людей исчезли — может, вернулись к своим телам, а может, просто растворились . А Барьер пал, потому что Азриэль — настоящий Азриэль, который каким-то чудом вернулся — поглотил души всех монстров и стал настолько сильным, что разрушил заклинание магов . Она замолчала. Над рекой снова стало тихо. Только вода журчала о камни. — И теперь ты не ненавидишь людей? — спросил Вейшенг. — Я ненавижу тех, кто делает зло, — ответила Андайн, глядя ему в глаза. — Я ненавижу тех, кто убивает ради удовольствия. Кто мучает слабых. Кто врёт и предаёт. Но ненавидеть всех подряд — глупо. Я поняла это, когда Фриск спасла нас. Не мечом. Не копьём. Просто… добротой. — Просто добротой, — повторил Вейшенг. Он вспомнил себя. Каким он был раньше — хитрым, лживым, готовым на всё, чтобы получить желаемое . Он играл на эрху, усыпляя бдительность зверей, и обманывал их, пока однажды не остался один на острове посреди озера. Там, в тишине и одиночестве, он понял, что ложь не приносит счастья. Что друзья — это важнее. Что прощение — это сила, а не слабость. Он посмотрел на Андайн. На её синюю чешую, на красные волосы, на повязку на глазу, под которой скрывалась пустая глазница — напоминание о битвах, которые она проиграла и выиграла. Он увидел в ней не монстра. Не врага. Не ту, кто душила Лео вчера утром. Он увидел кого-то, кто тоже ошибался. Кто тоже менялся. Кто тоже заслуживал второй шанс. — Я понимаю тебя, — сказал Вейшенг. — Я сам был таким. Я обманывал друзей, притворялся, что я хороший, а на самом деле думал только о себе. Но потом я понял — быть честным трудно. Но это того стоит. Андайн усмехнулась — криво, обнажая свои острые жёлтые зубы. — Ты странный лис, — сказала она. — Я знаю, — улыбнулся Вейшенг. Они сидели на берегу реки и смотрели, как солнце поднимается всё выше, окрашивая воду в золотисто-бирюзовые цвета. Где-то вдалеке запела птица. Где-то на том берегу хлопнула дверь дома монстров — кто-то вышел на крыльцо, может, Папирус, может, Азриэль. — Андайн, — сказал Вейшенг, когда тишина стала почти непереносимой. — М? — А можно я сегодня приду к вам в гости? Не с Лео и остальными, а просто… сам. Я хочу познакомиться с твоими друзьями. С Альфис, с Азгором, с Ториэль. С Азриэлем. Андайн посмотрела на него долгим взглядом. Её жёлтые глаза сузились, но не от злости — от оценки. — Можешь, — сказала она наконец. — Но если ты навредишь кому-то из моей семьи, я тебя убью. Даже если ты странный лис. — Я не наврежу, — пообещал Вейшенг. Он поднялся, взял эрху и пошёл обратно в лес — к своим друзьям, которые уже просыпались на поляне. Андайн осталась сидеть на камне, смотреть на воду и думать о том, как странно устроен мир. Вчера она ненавидела этих зверей. А сегодня один из них — маленький рыжий лисёнок с голубыми глазами — сказал ей, что понимает её. И она поверила. Она не знала, хорошо это или плохо. Но что-то в груди — там, где у людей сердце, а у монстров — душа, состоящая из магии и пыли, — вдоль защемило. — Что за хрень, — пробормотала Андайн, встала и пошла домой, на ходу вытирая слёзы — хотя она никогда не плакала, ни за что, никогда. А когда она ушла, река снова стала обычной. Холодной, быстрой, ничейной. Вейшенг вернулся на поляну. Никто не заметил его отсутствия — только Лео открыл один глаз, увидел, что лисёнок возвращается со стороны реки, и спросил: — Ты где был? — Гулял, — ответил Вейшенг, садясь на траву и беря в руки эрху. — Просто гулял. — Ага, — сказал Лео и снова закрыл глаза. А Вейшенг тихонько заиграл — ту самую мелодию о прощении. И в этот раз она звучала не печально, а светло, как утро над тайгой, как первый луч солнца, пробившийся сквозь тучи. — Сегодня на поляне устроим вечеринку, — сказал Лео, выходя на центр поляны и обводя всех взглядом. — Будут все. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы согреть тайгу, но ещё не достигло зенита. На траве блестела роса, птицы пели свои утренние песни, а воздух был свежим и прозрачным, как родниковая вода. Звери только что позавтракали — кто ягодами, кто орехами, кто вчерашними припасами, которые Лили достала из своего корабля — и теперь сидели на поляне, обсуждая планы на день. Мартик сидел на поваленном стволе, обхватив свой пушистый хвост лапами, и вертел головой, глядя то на Лео, то на гостей из дальних стран. Его фиолетовые глаза блестели от любопытства. — А в честь чего вечеринка? — спросил бельчонок, наклоняя голову набок. Из его ушей торчали маленькие пушистые кисточки, которые шевелились, когда он прислушивался. — Ну... Гости к нам приехали, — сказал Лео, кивая в сторону Чита, Рэя, Уолору, Вейшенга и Лили. — Это же событие. Не каждый день в тайгу приезжают друзья из Африки, Австралии и Китая. — Придут все звери, — добавила Мила, сидевшая на траве рядом с Кубой. Её рыжевато-оранжевая шерсть уже высохла после вчерашнего купания и снова стала пушистой. — Мартик, ты придёшь? — Конечно, — кивнул Мартик. — Я никогда не пропускаю вечеринки. А наряжаться нужно? — Если хочешь, — усмехнулась Яра, сидевшая на камне и расчёсывающая свою коричневую с пятнами шерсть. Её фиолетовые глаза с длинными ресницами блестели. — А монстры? — спросил Тиг, нахмурившись. Он сидел чуть поодаль от всех, прислонившись спиной к старому кедру, и смотрел в сторону леса — туда, где за поворотом стоял дом монстров. Его оранжевая с чёрными полосами шерсть топорщилась на загривке, как будто он всё ещё ждал нападения. Лео помолчал несколько секунд. Потом ответил: — Думаю, у монстров свои дела. Им... не до нас. Он не сказал, что боится приглашать их. Не сказал, что Андайн до сих пор вызывает у него дрожь в коленях, хотя они вчера мирно плавали в одной реке. Не сказал, что он не знает, как монстры отреагируют на приглашение — обрадуются или увидят в этом угрозу. Но он знал одно: пока лучше их не трогать. Пусть живут своей жизнью, а звери — своей. — Ещё и Мапа Пандига будут... — добавил Лео, чтобы сменить тему. — Кто-то ещё, наверное. — И Кино прилетит, — вдруг сказала Лили. Она сидела на ветке старого кедра, свесив вниз свой длинный цепкий хвост и болтая им из стороны в сторону, как маятником. На её мордочке застыло выражение деловой важности. Она была капитаном своего воздушного корабля и привыкла командовать, даже когда речь шла о вечеринках. — Кино? — переспросил Рэй, поднимая голову. — А кто такой Кино? Рэй сидел на траве, скрестив передние лапы, и его золотистая шерсть блестела на солнце. Маленькая грива вокруг шеи — всего несколько жёстких рыжеватых волосков — топорщилась от любопытства. Он приехал из Африки, из саванны, где львы были царями, но о Кино он слышал впервые. Лили спрыгнула с ветки, приземлилась на задние лапы и, подойдя к центру поляны, начала рассказывать. — Кино — это орлёнок, — сказала она, жестикулируя лапками. — Он живёт в тайге, в горах, на скалах, которые называются Орлиные Скалы. Он быстрый, ловкий и очень крутой летун. Мы с ним однажды соревновались — он летел с горы, а я плыла на корабле. Я, конечно, выиграла, но он был близко. — Ты выиграла? — усомнился Чит, прищурив свои оранжевые глаза. — В воздухе орёл сильнее обезьяны. — У меня был корабль, — парировала Лили, вздёрнув носик. — На вёслах. Я гребла так быстро, что чуть вёсла не сломала. — А зачем вы соревновались? — спросил Уолору, подпрыгивая на месте. — Да так, — Лили махнула лапкой. — Скучно было. А Кино — он вообще любит соревноваться. Особенно с Лео. — С Лео? — удивился Рэй, переводя взгляд на леопарда. Лео кивнул, вспоминая. — Мы с ним несколько раз бегали наперегонки, — сказал он. — Он сверху планирует, а я бегу по земле. Обычно я выигрываю, потому что он не может лететь слишком низко — мешают деревья. Но один раз он чуть меня не обогнал. Хороший соперник. — И друг, — добавила Мила. — Кино хороший. Он помогал нам, когда дракон проснулся. — Дракон? — Уолору округлил глаза и перестал прыгать. — В тайге есть драконы? — Был, — сказала Яра. — Старый легендарный дракон. Он спал под землёй тысячи лет, а потом проснулся от того, что кто-то потревожил его покой. Кино тогда помогал нам его успокоить — он летал над расщелиной, искал Тига, когда тот провалился под землю. — Я не провалился, — буркнул Тиг, покраснев. — Меня затянуло. Это разные вещи. — Тебя затянуло, потому что ты хвастался, что победишь дракона, — усмехнулась Мила. — Помнишь? «Я один справлюсь, Лео мне не нужен». — Хватит, — сказал Тиг, отворачиваясь. — Так Кино друг или нет? — спросил Чит, возвращаясь к теме. — Друг, — сказал Лео. — Он не такой, как другие орлы. Он не охотится на маленьких зверей, не хватает белок и зайцев. Он ест рыбу, ягоды, иногда — если совсем голоден — ловит мышей. Но с нами он дружит. И он всегда готов помочь, если случится беда. — Он крылатый, — сказал Вейшенг, задумчиво перебирая струны своей эрху. — Это может быть полезно, если нам когда-нибудь понадобится разведка с воздуха. — Ага, — кивнул Лео. — И ещё он просто весёлый. Он любит шутить, смеяться, дразнить харз. Иногда они даже играют с ним — в догонялки, правда, харзы всегда проигрывают, потому что Кино умеет летать, а они нет. — Харзы — это те, которые хулиганы? — спросил Рэй, припоминая вчерашние рассказы. — Да, братья харзы, — сказал Мартик. — Четыре куницы. Вечно пакостят, вечно попадают в неприятности, вечно смеются над нами. Но они не злые. Просто вредные. — Мы можем пригласить их, — сказала Лили, обводя взглядом поляну. — Если не будут хулиганить. — Харзы всегда хулиганят, — усмехнулся Лео. — Но если мы их не пригласим, они всё равно придут. Сами. И тогда напакостят назло. — Тогда лучше пригласить, — сказал Тиг. — Пусть будут. Мы за ними присмотрим. — И Кино, — добавила Лили. — Обязательно Кино. — А где он сейчас? — спросил Уолору. — Летает где-то, — пожала плечами Мила. — Может, над горами, а может, над тайгой. Он всегда летает. Я попрошу Мапу Пандигу передать ему весточку, когда он придёт. — Мапа Пандига придёт? — спросил Вейшенг. — Да, — кивнул Лео. — Он обещал. Он любит вечеринки. Особенно когда есть повод. — А повод — мы, — улыбнулся Вейшенг, и его голубые глаза засветились от удовольствия. Он посмотрел на Чита, Рэя, Уолору и Лили — своих новых друзей из дальних стран, с которыми он успел подружиться за эти дни. Чит — гордый гепард из Африки, который раньше хвастался своей скоростью, но после того, как Куба обогнал его, стал скромнее. Рэй — серьёзный львёнок с ещё не до конца сформировавшейся гривой, который нёс в себе достоинство своей породы. Уолору — вечно подпрыгивающий валлаби из Австралии, который никогда не унывал. Лили — маленькая китайская обезьянка, капитан воздушного корабля, которая умела командовать и брать на себя ответственность. Их пятеро. И все они были здесь, в тайге, среди кедров и сосен, на поляне, где сегодня вечером должно было собраться всё население леса. — Тогда решено, — сказал Лео, вставая. — Сегодня вечером на поляне — вечеринка. Приглашаются все. Друзья, соседи, даже харзы, если будут вести себя хорошо. — А если не будут? — спросил Мартик. — Тогда выгоним, — усмехнулся Тиг. Все засмеялись. Солнце поднималось всё выше, обещая тёплый, солнечный день — первый настоящий летний день в тайге, когда звери могли забыть о монстрах, о страхах, о тревогах и просто радоваться жизни, дружбе и тому, что они вместе. Где-то вдалеке, в стороне дома монстров, пахло ирисковым пирогом. И, может быть, сегодня этот запах не казался угрозой. Просто запахом чужой жизни, которая постепенно становилась частью их общей тайги. — Ну что, — сказал Лео, оглядывая своих друзей, старых и новых. — Приступаем к подготовке? — Приступаем! — хором ответили все. Они стали украшать поляну. Это было шумно, весело и немного хаотично — как всегда, когда за дело берётся сразу столько зверей, каждый со своим представлением о том, что такое «красиво». Мила первой принесла цветы. Она собрала их на дальнем лугу, за рекой, где цвели дикие пионы, иван-чай и жёлтые купавки — целую охапку, такую огромную, что из-за неё не было видно самой Милы. Она шла, перебирая маленькими лапками, и цветочная голова колыхалась над ней, как живое облако. — Куда ставить?! — крикнула она, запыхавшись. — На пень! — ответил Лео, показывая на старый, широкий пень в центре поляны, который они специально оставили для украшений. Мила водрузила цветы на пень. Они рассыпались по его шершавой поверхности, и поляна сразу стала ярче, будто внутри зажглись разноцветные огни. Мартик притащил гирлянды из шишек. Он связал их сухой травой, аккуратно, с любовью, как учила его бабушка. Между шишками он вплёл яркие ягоды рябины и калины, и гирлянды получились пёстрыми, нарядными, с лёгким хрустальным звоном, когда Мартик их встряхивал. — Вешайте на деревья! — скомандовал он, и Чит с Рэем, самые высокие из компании, принялись развешивать гирлянды по нижним веткам кедров и сосен, окружавших поляну. Чит работал быстро, но неаккуратно — его гепардовая натура требовала скорости, а не качества. Он задирал лапы как можно выше, цеплял гирлянду за первый попавшийся сук и бежал дальше. Рэй, наоборот, подходил к делу с львиной основательностью. Он поправлял каждую шишку, расправлял каждый листок, и если гирлянда висела криво, снимал её и вешал заново. — Ты слишком медленный, — сказал Чит, пробегая мимо. — Зато красиво, — ответил Рэй, даже не повернув головы. Уолору прыгал вокруг, собирая с земли упавшие шишки и ягоды. Уолору вообще постоянно прыгал — это был его способ существования. Он мог стоять на месте, но при этом его тело всё равно подрагивало, готовое в любой момент взмыть вверх на своих длинных задних лапах. Сейчас он складывал собранное в аккуратные кучки, чтобы Мартик потом мог сделать из них новые гирлянды или просто разложить по краям поляны для красоты. — Так, а чего не хватает? — спросил Лео, оглядывая результаты их трудов. — Огней, — сказала Лили. Она стояла на крыше своего воздушного корабля, который приземлился на краю поляны, и перебирала какие-то приборы. Её летающий корабль был небольшим, но очень быстрым, с парусами, которые работали даже при полном безветрии, и с трюмом, полным разных полезных вещей — от верёвок до фонарей. — У меня есть фонари, — сказала Лили, вытаскивая из трюма целую связку маленьких бумажных фонариков, сложенных гармошкой. — Их зажигать не надо — они сами светятся. Волшебные. Мне их подарили в Китае, на празднике фонарей. — Волшебные? — Тиг скептически поднял бровь. — Ну, не совсем волшебные, — призналась Лили. — Внутри светлячки. Специальные, обученные. Они сидят в фонариках и светятся всю ночь, если их не трясти. — А если потрясти? — Улетят, — просто сказала Лили. — Так что не трясите. Она раздала фонарики всем, и звери принялись развешивать их по кустам и веткам. Жёлтый, тёплый свет от светлячков мягко освещал поляну, делая её похожей на сказочный чертог. Искорка сидел на старом пне, в центре цветочной композиции, и наблюдал за происходящим. Он — маленький дух огня с едва пробивающимися рожками на лбу — иногда помогал, поджигая сухие ветки для костров, но сейчас огонь был не нужен. Солнце ещё не село, и до вечера было далеко. — А Мапа Пандига придёт со своими травами? — спросил он, свешивая ноги. — Придёт, — ответил Лео. — Он обещал принести свой знаменитый травяной чай. — Ура! — пискнула Леонелла. Она сидела на траве рядом с Вилли и помогала ему плести венок из ромашек для Лили. Вилли, маленький серо-голубой зайчонок с лиловым отливом, старательно перебирал лепестки дрожащими лапками, то и дело поглядывая на лес — не выйдут ли оттуда монстры. Но монстров не было. Пока. Вейшенг не украшал. Он сидел на камне у края поляны, положив эрху на колени, и наигрывал что-то тихое, спокойное — какую-то древнюю китайскую мелодию, которая, казалось, помогала цветам распускаться быстрее, а шишкам — сиять ярче. Музыка разливалась по поляне, смешиваясь с запахом хвои и разнотравья, и все работали в такт, как будто танцевали невидимый танец. Яра не работала. Она стояла в стороне, скрестив лапы на груди, и командовала. Её фиолетовые глаза с длинными ресницами скользили по поляне, замечая каждую мелочь: гирлянда на третьем кедре висит криво, цветы на пне надо полить, а фонарики Лили слишком близко к веткам — если поднимется ветер, они запутаются и порвутся. — Лео, поправь гирлянду, — сказала она. — Чит, ты пропустил две шишки. Они валяются у твоих ног. Подними и повесь обратно. — Я не виноват, что они упали! — возмутился Чит. — Я не сказала, что ты виноват. Я сказала — подними. Чит поднял. — А Мапа Пандига уже идёт? — спросил Куба, который всё это время молчал и просто носил тяжёлые вещи — корзины с ягодами, брёвна для сидений, камни для кострища. Он был грузным кабаном с обломанным клыком, молчаливым и добрым, и его сила была незаменима. — Ещё нет, — ответил Лео, глядя на солнце. — Рано. Он придёт ближе к вечеру. — А харзы? — спросил Мартик, с опаской оглядываясь. — Они уже здесь? Я их не вижу, но это не значит, что их нет. — Если они здесь, мы их заметим, — сказала Яра. — Они не умеют прятаться тихо. Вечно смеются и пакостят. — А Кино? — Кино прилетит, когда стемнеет, — сказала Лили. — Он любит ночные полёты. Ему нравится, когда звёзды отражаются в его перьях. — Красиво, — мечтательно вздохнула Леонелла. — Круто, — поправил Чит. — И красиво, и круто, — сказала Мила, примиряя их. Поляна преображалась на глазах. Гирлянды из шишек качались на ветру. Фонарики со светлячками разливали тёплый жёлтый свет. Цветы на пне благоухали на всю тайгу. В центре, между двумя соснами, Лили натянула верёвку и повесила на неё разноцветные лоскутки — они плыли по ветру, как маленькие флаги, приветствуя гостей. — Ну как? — спросил Лео, когда работа была почти закончена. Все остановились, перевели дыхание и огляделись. Поляна была прекрасна. Она не выглядела роскошно — она выглядела уютно, по-домашнему, как гостиная, в которую пригласили лучших друзей. Каждая гирлянда, каждый фонарик, каждый цветок были сделаны с любовью, и это чувствовалось. — Можно ещё ягод на стол, — сказала Мила. — Можно, — кивнул Лео. — Уолору, сбегай за малиной. Уолору подпрыгнул и помчался в лес, даже не спросив, где именно растёт малина. Он знал тайгу — он успел изучить её за эти дни. Или просто надеялся на удачу. А в это время, на краю поляны, под старой ивой, Вейшенг заиграл новую мелодию — весёлую, задорную, с переливами и трелями, которая так и звала танцевать. — Хорошая песня, — сказал Тиг, притопывая ногой в такт. — Для вечеринки самое то, — согласился Лео. Он подошёл к Вейшенгу, сел рядом и спросил: — А для монстров сыграешь? Вейшенг посмотрел на него. Его голубые глаза были спокойными. — Если придут — сыграю, — ответил он. — Ты думаешь, они придут? — Не знаю, — честно сказал Вейшенг. — Но мы их не приглашали. С чего бы им приходить? Лео промолчал. Он думал об Андайн, которая сидела на камне у реки и смотрела в воду. О Сансе, который пил кетчуп и открывал порталы в другие страны. О Папирусе, который учился плавать на надувном круге. Об Альфис, которая читала книгу под зонтиком. Об Азгоре, который рубил дрова в лесу. О Ториэль, которая пекла ирисковый пирог. Об Азриэле, который смотрел в духовку и ждал. Они не были злыми. Просто другими. — Может, позвать? — спросил он у Вейшенга. Лисёнок перестал играть. — Монстров? На нашу вечеринку? — Да. Вейшенг задумался. Его пушистый хвост с тёмным кончиком замер на несколько секунд. — Ты уверен? — спросил он. — Нет, — ответил Лео. — Но попробовать можно. Он встал, отряхнул лапы и пошёл в сторону дома монстров. — Я с тобой, — сказал Вейшенг, подхватывая эрху. — Не надо. Я сам. — Один? К Андайн? Ты с ума сошёл. — Может быть, — Лео улыбнулся, но улыбка была напряжённой. — Но если не я, то кто? Он ушёл в лес, а Вейшенг остался сидеть на камне, перебирая струны дрожащими пальцами. — Удачи, — сказал он вслед. Поляна замерла. Звери перестали работать и смотрели в ту сторону, где скрылся Лео. — Он вернётся, — сказала Яра, хотя в её голосе не было уверенности. — Обязательно, — ответила Леонелла. Они ждали. А тайга шумела. Где-то там, в доме из толстых брёвен, пахло ирисковым пирогом. И, может быть, кто-то смотрел в окно и видел, как на поляне зажигаются огни, собираются гости и начинается праздник. И думал: а можно ли им туда? Может быть. В дверь постучали. Три удара — коротких, неуверенных, совсем не похожих на тот громкий стук, которым вчера колотили звери, когда пришли разбираться за Леонеллу. Эти удары были тише, вежливее, с паузами между ними, как будто тот, кто стучал, не был до конца уверен, что ему вообще стоит здесь находиться. Альфис отложила книгу. Она сидела в гостиной, в своём любимом кресле у окна, заваленном бумагами и чертежами, которые она никак не могла разобрать. На коленях у неё лежал толстый журнал «Магия и Технологии», раскрытый на статье о пространственно-временных аномалиях в Подземелье, но она уже полчаса не переворачивала страницу — думала о том, как странно устроен мир на поверхности. Здесь всё было иначе: другое небо, другой воздух, другие законы. И другие существа, которые оказались не такими уж чужими. Она поправила очки — тяжёлые, в массивной оправе, которые вечно сползали на кончик её рептильей морды — и встала. Белый халат, накинутый поверх фиолетового купальника, который она так и не сняла после вчерашнего купания, хлопнул полами. Фиолетовый хвост медленно качнулся из стороны в сторону, как маятник, отсчитывающий секунды до чего-то неизвестного. — Кто бы это мог быть? — пробормотала Альфис, проходя через гостиную мимо Санса, который спал в кресле, укрывшись пледом и обняв пустую бутылку кетчупа. Мимо Папируса, который стоял у плиты на кухне и с вдохновением помешивал что-то в огромной кастрюле, напевая под нос свою вечную «Ня-ха-ха-хи-хи!». Мимо Ондина, который сидел на подоконнике, смотрел в окно и перебирал в уме вчерашний разговор с Андайн о зверях — о том, что они не враги, а может, и не друзья, но точно не враги. Она открыла дверь. На крыльце стоял Лео. Он был один. Без Леонеллы, без Тига, без Милы, без Яры, без огромной свиты, которая сопровождала его вчера. Просто Лео — маленький, стройный леопард с ярко-жёлтой шерстью, густо усыпанной чёрными пятнышками, и с большими тёмно-изумрудными глазами, которые сейчас смотрели на Альфис с лёгкой робостью. Его хвост с чёрным кончиком нервно дёргался, и он переминался с лапы на лапу, оставляя на деревянном настиле крыльца мокрые следы — похоже, он бежал сюда через росу, чтобы не передумать по дороге. — Да? — спросила Альфис, приоткрывая дверь ровно настолько, чтобы видеть гостя, но не впускать его внутрь. Не потому, что она боялась — просто в доме был неубранный после вчерашнего бардак, а Альфис не любила, когда посторонние видят её творческий хаос. На столе в гостиной всё ещё стояла тарелка с недоеденными спагетти, на полу валялись пустые бутылки из-под кетчупа, а Санс храпел так громко, что, наверное, его храп был слышен даже на том берегу реки. — А вы придёте на вечеринку? — спросил Лео, и его голос прозвучал тише, чем он планировал. Альфис моргнула. Её фиолетовые глаза за очками расширились на долю секунды — не от испуга, от удивления. Вечеринка? Они, монстры, приглашены на вечеринку к зверям? Это было так неожиданно, что она не сразу нашлась с ответом. — Нет, — сказала Альфис, качнув головой. Её хвост замер. — У меня куча дел. И отчётов. Мне нужно закончить расчёты по стабилизации пространственных порталов, а ещё я обещала Ториэль помочь с рецептами, и вообще… у нас тут свои заботы. Она говорила быстро, чуть запинаясь, как будто оправдывалась — хотя никто от неё оправданий не требовал. Лео просто стоял и смотрел на неё своими зелёными глазами, и в этом взгляде не было ни обиды, ни разочарования — только понимание. В этот момент из-за угла выглянула Андайн. Она была без доспехов, в своей обычной чёрной майке-алкоголичке и синих джинсах, с высоким хвостом из красных волос, собранных на затылке. На её левом глазу — чёрная повязка, под которой скрывалась пустая глазница, а правый глаз — жёлтый, с вертикальным чёрным зрачком — смотрел на Лео с лёгким подозрением. Она только что вернулась с тренировки — её синяя чешуя блестела от пота, на лбу выступили капли влаги, а на плече виднелся свежий синяк — видимо, в спарринге с Ондином досталось обоим. — Не у меня, — сказала Андайн, скрещивая руки на груди. Её голос был ровным, холодным, без намёка на извинения. — Тренировка с Ондином. Мы каждое утро тренируемся. Без выходных. — Правда? — спросил Лео, переводя взгляд с Альфис на Андайн и обратно. — Правда, — подтвердил Ондин, отрываясь от подоконника и подходя к двери. Он был выше Андайн на несколько сантиметров, такой же синий, с такими же красными распущенными волосами, спадавшими на плечи. Его жёлтые глаза были спокойны, даже чуть сонны — он ещё не до конца проснулся, хотя уже успел выпить три чашки чая. На нём были серая футболка и чёрные спортивные штаны — форма для тренировок, в которой он чувствовал себя свободно. — Я с Андухой тренируюсь, — сказал Ондин, кивая в сторону сестры. — Каждый день. Утром. Иногда вечером, если есть настроение. Так что мне не до вечеринок. — Мне лень, — донёсся из глубины гостиной сонный голос Санса. Санс даже не открыл глаз. Он лежал в кресле, закинув ногу на ногу, и его костяные пальцы всё ещё сжимали пустую бутылку из-под кетчупа. Розовые тапочки свалились на пол, и одна из них лежала около кресла, а вторая — неизвестно где. Его синяя толстовка с капюшоном была расстёгнута, под ней виднелись рёбра и позвонки, которые мерно поднимались и опускались в такт его дыханию. — Мне лень куда-то идти, — продолжил Санс, чуть поворачивая голову в сторону двери, но не открывая глаз. — Мне лень даже думать о том, чтобы куда-то идти. Мне лень тебе отвечать, но я уже отвечаю, так что это двойная лень. — Так ты придёшь? — спросил Лео, хотя уже знал ответ. — Нет, — сказал Санс и снова захрапел. С кухни выбежал Папирус. Он был в своём боевом наряде — нагрудник, наплечники, перчатки без пальцев, — но поверх всего этого был надет ярко-оранжевый фартук с надписью «COOL CHEF», а в руках он держал огромную деревянную ложку, всю в томатном соусе. — А у меня готовка! — заявил Папирус, размахивая ложкой так, что капли соуса разлетелись по стенам и потолку. — Великолепные спагетти! НЬЯ-ХЕ-ХЕ! Я готовлю их по своему собственному рецепту! Секретному! Никому не расскажу! — Папирус, ты вчера уже готовил спагетти, — заметила Альфис. — Это были не спагетти! Это была проба! А сегодня — настоящие! С итальянским соусом! И с кетчупом! — С кетчупом? — переспросила Андайн, поморщившись. — И с кетчупом! Санс любит кетчуп, а я люблю Санса, поэтому я добавляю кетчуп во всё, что готовлю для него! Это знак любви! — Ты странный, Папирус, — сказал Ондин без злобы. — Я знаю! — радостно ответил Папирус. — Но это не мешает мне быть великим шеф-поваром! И я не пойду ни на какую вечеринку, потому что у меня спагетти! Он убежал обратно на кухню, и оттуда снова донёсся его боевой клич и звон посуды. Ториэль вышла из своей комнаты, вытирая руки о белый фартук. Она была в своём обычном домашнем платье — длинном, фиолетовом, с кружевным воротником, который она сама связала. Её козлиные ноги мягко ступали по деревянному полу, а в ушах покачивались маленькие серёжки — подарок Азгора на тысячелетие их знакомства. — Я занята, — сказала Ториэль, подходя к двери и глядя на Лео сверху вниз с мягкой, почти извиняющейся улыбкой. — Я буду учить детей. У нас здесь, у монстров, есть маленькие, и им нужно образование. Математика, чтение, история Подземелья. Я не могу их бросить ради вечеринки. — А вечером? — спросил Лео, не сдаваясь. — Вечером они спят, — ответила Ториэль. — А я проверяю их тетради. И готовлю ужин для Азгора. У него тяжёлая работа в лесу. — Я могу помочь, — сказал Лео, хотя сам не знал, чем он может помочь королеве монстров проверять тетради. — Ты милый, — улыбнулась Ториэль, погладила его по голове — Лео вздрогнул, но не отстранился, — но мы справимся сами. Спасибо за приглашение. Она ушла обратно в свою комнату, и дверь за ней закрылась. Азгор появился в дверях, ведущих из прихожей в гостиную. Он был огромным — в два раза выше Андайн, в три раза шире Лео. Его серая шерсть блестела, на голове возвышались массивные рога, а из-под верхней губы торчали два длинных клыка — нижние, как у козла, только огромные. На нём были простые штаны и рубашка с закатанными рукавами, открывавшими мощные, мускулистые предплечья. — А у меня в огороде работа, — сказал Азгор, и его голос прозвучал как далёкий гром — низко, мощно, без злости. — Посадил новые овощи. Помидоры, огурцы, тыкву. Нужно полить, прополоть, проверить, не съели ли их местные зайцы. — Зайцы не едят чужие овощи, — сказал Лео, вспомнив Вилли, который даже ягоду с куста боялся сорвать без спроса. — А эти, может быть, и не едят, — согласился Азгор. — Но я привык всё делать сам. Это дисциплинирует. Так что на вечеринку я не пойду. Но спасибо, что позвал. Он кивнул Лео, развернулся и ушёл на задний двор, где уже ждали лейки и грабли. На пороге остались только Альфис, Андайн и Ондин. Лео смотрел на них, и в его глазах не было ни разочарования, ни обиды — только тихая грусть. — Ну... — сказал он, делая шаг назад. — Тогда, может, в другой раз. — Может быть, — сказала Альфис, поправляя очки. Она закрыла дверь. Лео постоял на крыльце несколько секунд, слушая, как за дверью стихают шаги. Потом развернулся и пошёл обратно в лес, к своей поляне, к своим друзьям, к вечеринке, на которую никто из монстров не пришёл. — Жалко, — прошептал он, не оборачиваясь. А в доме, за закрытой дверью, Андайн смотрела в окно, как удаляется маленькая жёлтая фигурка среди зелёных кедров. И её жёлтый глаз — единственный, который видел — слегка сузился. — Он хороший, — сказал Ондин, стоя рядом с ней. — Знаю, — ответила Андайн. — Может, сходим? — Нет. У нас тренировка. — Тренировка может подождать. — Не может. Ондин вздохнул и отошёл от окна. А Андайн ещё долго смотрела в ту сторону, где уже скрылся Лео, и думала о чём-то, что не могла выразить словами. — Может, всё-таки сходим? — спросил Ондин из глубины комнаты. — Отвали, — ответила Андайн, но в её голосе не было злости. Было что-то другое. То, что она сама не могла назвать. Лео и Вейшенг вернулись на поляну. Они вышли из леса не сразу — сначала показался Вейшенг, маленький рыжий лисёнок с эрху за спиной, его голубые глаза были спокойны, но в них читалась какая-то тихая грусть. Он шёл медленно, опустив голову, и не смотрел по сторонам, хотя обычно он всегда замечал каждую мелочь — птицу на ветке, бабочку на цветке, след белки на коре. Сейчас он будто ушёл в себя, перебирая в памяти каждое слово, каждый взгляд, каждую деталь разговора на крыльце дома монстров. Лео появился через несколько секунд. Он вышел из-за кустов, отряхнул лапы от налипшей хвои и поднял голову. Его тёмно-изумрудные глаза встретились с десятком других глаз, которые смотрели на него с надеждой, любопытством и лёгкой тревогой. — Ну? — спросил Тиг первым. Он сидел на поваленном стволе, скрестив передние лапы на мощной груди, и его оранжево-рыжая шерсть с чёрными полосами топорщилась на загривке — не от страха, от напряжения. Тиг не хотел, чтобы монстры пришли. Он боялся Андайн. Боялся её жёлтых глаз, её копья, её крика, от которого деревья шатались. Но он также не хотел, чтобы Лео обидели. И сейчас он ждал ответа, как приговора. Лео подошёл к центру поляны, остановился у старого пня, на котором красовались цветы, собранные Милой, и обвёл всех взглядом. Мартик сидел на ветке, свесив вниз свой огромный пушистый хвост, его фиолетовые глаза блестели от любопытства. Мила прижалась к боку Кубы, её рыжевато-оранжевая шерсть стояла дыбом. Яра стояла чуть поодаль, скрестив лапы на груди, и смотрела на Лео своим фиолетовыми глазами с длинными ресницами — её лицо было спокойным, но она слегка прикусила губу, что выдавало волнение. Лили сидела на крыше своего корабля, поджав под себя длинный цепкий хвост, и её карие глаза смотрели настороженно. Чит привстал на задних лапах, вытянув шею, чтобы лучше видеть, его оранжевые глаза горели нетерпением. Рэй вышел из тени старой ели, куда спрятался во время ожидания, его золотистая шерсть сверкала на солнце, а маленькая грива вокруг шеи топорщилась. Уолору перестал прыгать — что само по себе было признаком сильного волнения — и замер, опираясь на свой длинный хвост, как на треногу. Куба молчал, но его маленькие глазки были прикованы к Лео. Леонелла сжимала в лапах венок из ромашек, который они с Вилли так и не доплели, и её зелёные глаза были полны тревоги. Вилли, маленький серо-голубой зайчонок, сжался в комочек и спрятался за спину Леонеллы, боясь даже дышать. Искорка сидел на ветке старого кедра, его маленькие рожки на лбу слабо светились, а янтарные глаза смотрели на Лео с высоты — он единственный не волновался, потому что духи не умеют волноваться так, как звери. — Ну? — повторил Тиг, потому что Лео молчал. Лео вздохнул. Он посмотрел на Вейшенга, который всё ещё стоял на краю поляны, не решаясь подойти. Лисёнок кивнул — мол, говори, как есть. — Они не придут, — сказал Лео. Тишина повисла над поляной. Даже птицы замолчали, как будто прислушиваясь. Ветер перестал шевелить ветки, и трава замерла в неподвижности. Солнце, только что ярко светившее, на секунду скрылось за облаком, и тени стали длиннее и темнее. — Почему? — спросила Мила, и её голос прозвучал тоньше, чем обычно. — У каждого свои дела, — ответил Лео, пожимая плечами. — Альфис сказала, что у неё куча отчётов и расчётов. Она учёная, ей нужно работать. Андайн и Ондин тренируются — они каждое утро тренируются, без выходных. Сансу лень, он так и сказал: «мне лень». Папирус готовит спагетти по своему секретному рецепту, не может оставить кастрюлю. Ториэль будет учить детей — математика, чтение, история. Азгор работает в огороде — он посадил новые овощи, их надо поливать и полоть. — И всё? — спросил Рэй, выходя вперёд. — У всех нашлись дела? — Да, — кивнул Лео. — У всех. — А Азриэль? — спросила Лили, свешиваясь с крыши корабля. — Ты его видел? — Нет, — признался Лео. — Он не выходил. Наверное, спал или читал. — Или пирог ждал, — тихо добавил Вейшенг, подходя ближе. Лисёнок сел на траву, положил эрху на колени и провёл смычком по струнам, извлекая одну долгую, печальную ноту. Он не смотрел ни на кого — только на свои пальцы, которые дрожали, когда он водил смычком. — Я думал, они придут, — сказал Вейшенг. — Хотя бы из любопытства. — Монстры не любопытные, — буркнул Тиг, отворачиваясь. — Монстры злые. — Не злые, — возразил Лео. — Просто занятые. — Занятые — это отмазка, — сказала Яра жёстко. — Если бы они захотели прийти, они бы нашли время. — А если бы они захотели — они бы сказали, — добавил Чит, вставая на все четыре лапы и потягиваясь. — Я так всегда делаю. Если я хочу куда-то пойти — я иду. А если не хочу — говорю «нет». Это честно. — Может, они просто ещё не готовы, — сказал Вейшенг, поднимая голову. Его голубые глаза были серьёзными. — Монстры тысячелетия жили под землёй. Они не привыкли к компании. Не привыкли к праздникам. Не привыкли к тому, что их куда-то зовут. — А к чему они привыкли? — спросила Леонелла. — К темноте, — ответил Вейшенг. — К камням. К тому, что каждый день похож на предыдущий. А тут — тайга, солнце, река, звери, приглашения. Это слишком много для одного дня. Поляна снова замолчала. — А Мапа Пандига придёт? — спросил Мартик, нарушая тишину. — Придёт, — ответил Лео. — Он обещал. И травяной чай принесёт. — А харзы? — спросил Куба. — Харзы придут сами. Их не надо приглашать. — А Кино? — спросил Уолору. — Кино прилетит, когда стемнеет, — сказала Лили. — Он любит ночные полёты. — Значит, вечеринка будет, — сказал Лео, обводя всех взглядом. — Без монстров. Без Андайн, без Санса, без Папируса, без Альфис, без Азгора, без Ториэль, без Азриэля. Только мы. — Это не страшно, — сказала Мила, хотя в её голосе слышалась неуверенность. — Мы и без них повеселимся. — Конечно, повеселимся, — согласился Чит. — А кто такие харзы и Кино, мне ещё раз расскажите? Я не всё запомнил. — Харзы — это четыре брата-куницы, — начала Лили, спускаясь с крыши корабля и становясь на задние лапы, чтобы всех видеть. — Они живут в тайге, в дупле старого кедра. Очень вредные, вечно пакостят и смеются. Но не злые — просто дураки. — А Кино — орёл, — добавил Лео. — Он живёт на Орлиных Скалах, в горах. Быстрый, ловкий, любит соревноваться. Мы с ним иногда бегаем наперегонки — он сверху, я по земле. — Кто выигрывает? — спросил Уолору. — Обычно я, — улыбнулся Лео. — Но один раз он меня чуть не обогнал. Хороший соперник. — И друг, — добавила Мила. — Он помогал нам с драконом. — Да, — кивнул Лео. — Хороший друг. — Так чего мы ждём? — спросил Чит, встряхиваясь и расправляя свои пятнистые бока. — Украшать поляну дальше? Готовить угощения? Звать гостей? — Звать гостей будем, когда стемнеет, — сказала Яра. — А пока — украшаем. Она хлопнула в ладоши, и все разбежались по местам. Мила и Леонелла отправились собирать ещё цветов. Мартик полез на дерево вешать дополнительные гирлянды из шишек. Лили вытащила из корабля ещё несколько фонариков. Уолору прыгал вокруг, помогая всем сразу и мешая одновременно. Чит и Рэй пошли рубить свежие ветки для костра. Куба потащил брёвна для сидений. Яра командовала. Искорка сидел на пне и светился, освещая самые тёмные уголки поляны. Вейшенг играл на эрху — ту самую мелодию о прощении. И сегодня она звучала не печально, а светло, как надежда. — Не расстраивайся, — сказал Лео, подходя к лисёнку. — Я не расстраиваюсь, — ответил Вейшенг, не переставая играть. — Просто думаю. — О чём? — О том, что мы очень разные — монстры и мы. Но у нас есть одно общее. Мы оба боимся. Они боятся нас. Мы боимся их. И никто не делает первый шаг. — Я сделал, — сказал Лео. — Пришёл, позвал. Они отказались. — Значит, нужно делать ещё шаги. Десять. Сто. Тысячу. Пока они не поймут, что мы не враги. — Долго. — А кто говорил, что будет легко? — Вейшенг поднял голову и посмотрел на Лео. Его голубые глаза улыбались. — Дружба — это труд. Но оно того стоит. Лео кивнул, похлопал лисёнка по плечу и пошёл помогать остальным. А Вейшенг снова заиграл, и его музыка разливалась по тайге, приглашая всех — и зверей, и птиц, и даже монстров, которые не пришли сегодня, но, может быть, придут завтра. Поляна преображалась. Гирлянды из шишек качались на ветру, фонарики со светлячками разливали тёплый жёлтый свет, цветы на пне благоухали на всю тайгу. В центре, между двумя соснами, Лили натянула верёвку и повесила на неё разноцветные лоскутки — они плыли по ветру, как маленькие флаги, приветствуя гостей, которые обязательно придут. Даже если не сегодня. Даже если не все. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розово-золотистые тона. Вечеринка начиналась. И никто — ни звери, ни монстры, ни сама тайга — не знали, чем она закончится. На поляну пришли все жители тайги. Солнце уже почти село, и только самая верхушка неба на западе ещё горела оранжевым, переходя в глубокий багровец там, где край леса встречался с горизонтом. Тени под кедрами сгустились, но фонарики со светлячками, развешанные по кустам и веткам, разливали тёплый золотистый свет, делая поляну похожей на сказочный чертог. В воздухе пахло хвоей, мятой из чая Мапы Пандиги и сладкими ягодами, которые Мила разложила на больших листьях лопуха. Где-то в темноте за поляной ухал филин, и этот звук только подчёркивал уют и тепло, которые царили среди гостей. Лео встал в центр поляны, поднял лапу, призывая всех к тишине. Голоса стихли, даже харзы перестали хихикать и уставились на него. — Всем привет! — сказал Лео, обводя взглядом всех, кто собрался вокруг костра. — Спасибо, что пришли. Мы здесь, чтобы отметить то, что мы вместе. Первым к нему подошёл Мапа Пандига. Старый гималайский медведь двигался медленно, но в его походке чувствовалась сила, накопленная за долгие годы жизни в тайге. Его серая шерсть с проседью блестела в свете фонариков, а из холщовой сумки, висевшей на плече, торчали горлышки глиняных кувшинов. — Добрый вечер, молодёжь, — сказал Мапа, его голос звучал низко и тепло, как гудение старого шмеля. — Пахнет вкусно. Это твой чай, Мапа? — крикнул кто-то из толпы. — Мой, — кивнул медведь, усаживаясь на мшистый валун у костра. — С мятой и медом. Кто хочет — подходите. Вслед за Мапой из леса вышли остальные. Первыми, шумно переговариваясь и подталкивая друг друга, появились братья харзы. Их было четверо, и они всегда появлялись все вместе — так их и воспринимали: как одну шумную, вечно пакостливую, но неотъемлемую часть тайги. Впереди шёл Спайк — главарь, с вечно прищуренными хитрыми глазами и усмешкой, которая не сходила с его морды. Следом, чуть отставая, бежали трое его братьев, и младший из них, которого все звали просто Мелкий, тащил на плече мешок, подозрительно гремящий. — Ну что, мелкие? — сказал Спайк, останавливаясь перед Лео и подбоченившись. — Пригласили нас на вечеринку. Где тут у вас самое вкусное? — А ты пришёл есть или хулиганить? — спросила Яра, скрестив лапы на груди, и её фиолетовые глаза сверкнули. — А можно и то, и другое? — оскалился Спайк. — Нет, — отрезала Яра. — Скучные вы, — вздохнул Спайк, но спорить не стал, и братья расселись на свободные брёвна, то и дело перешёптываясь и поглядывая по сторонам в поисках, кого бы подразнить. Следом, бесшумно ступая по траве, подошёл Полоз. Тёмно-коричневый, почти чёрный змей с золотистым брюхом, он двигался плавно, как живая река. Глаза у него были умные, всё замечающие, и, подползая к Мапе Пандиге, он тихо прошипел: — Ну, старый друг, как твоя спина? — Не болит, — усмехнулся Мапа, протягивая Полозу кружку с чаем. — Твоими заботами. — Моими? — притворно удивился Полоз, сворачиваясь кольцами у ног медведя. — Я всего лишь показал дорогу к женьшеню. А пить его ты уже сам. Где-то неподалёку, пристроившись на ветке, сидел Филин Филя. Он был большим, пушистым, его огромные жёлтые глаза то и дело таращились на кого-нибудь из гостей с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем подозрительное. Но сегодня он был в хорошем настроении — в клюве он держал ветку рябины, полную красных ягод, и, когда никто не смотрел, он клал её то на одно место, то на другое, не решаясь, кому подарить. — Красиво у вас, — сказала Черепаха, выползая из-под куста с важным видом. Она была старой, с потрескавшимся панцирем, но двигалась неожиданно быстро для своего возраста. За ней, пытаясь не отставать, бежал маленький черепашонок, которого она везде таскала за собой. — Я тоже хочу украшать поляну в следующий раз, — сказал черепашонок, задирая голову и глядя на гирлянды. — Вырастешь — сможешь, — ответила Черепаха, и в её голосе слышалась такая уверенность, будто она говорила это уже тысячу раз разным маленьким черепашатам. Сорока прилетела с опозданием и сразу же затарахтела, усевшись на ветку повыше: — А вы знаете, что у косули родились двойняшки? А в горах видели снежного барса! А Пчелух опять пытался украсть мёд, но его пчёлы ужалили в нос, ха-ха-ха! — Сорока, мы это уже слышали, — сказал Тиг. — А это вы не слышали! — Сорока даже подпрыгнула от возмущения, её перья взъерошились. — Филин Филя вчера пытался поймать мышь и пролетел мимо дупла три раза, потому что забыл, куда летит! Все засмеялись, а Филя обиженно заухал и спрятал голову под крыло. Лемминги прибежали всей стаей — маленькие серые зверьки, которые вечно куда-то торопились, даже когда торопиться было некуда. Во главе с их королём — он был чуть крупнее остальных и носил на голове маленькую корону из веточек, которую смастерил сам, — они чинно расселись на траве, но тут же начали перешёптываться и толкаться, потому что сидеть спокойно они не умели. А в центре поляны, у самого костра, толпились самые близкие друзья Лео. Мила стояла рядом с Кубой, её рыжевато-оранжевая шерсть блестела в свете фонариков, глаза сияли от счастья — она любила, когда все собираются вместе, и любила, когда её ягоды хвалят. Тиг сидел чуть поодаль, с важным видом, но его хвост то и дело дёргался от удовольствия, и он то и дело поглядывал в сторону угощений, прикидывая, с чего бы начать. Яра стояла у камня, скрестив лапы, и следила за порядком — её фиолетовые глаза были спокойны, но в них читалась гордость: всё получилось так, как она хотела. — А где Кино? — спросил Мартик, вертя головой. — Я здесь, — раздался голос сверху. Все подняли головы. На ветке старого кедра сидел молодой орлан, белый и тёмно-коричневый, с острыми жёлтыми глазами, которые смотрели на поляну с доброй усмешкой. Кино спрыгнул с ветки, расправил крылья и приземлился прямо в центр круга. — Опаздываешь, — сказал Лео, улыбаясь. — Я не опаздываю, я прилетаю ровно тогда, когда нужно, — ответил Кино, поправляя крылом перья. — А вы тут без меня уже, наверное, всё съели? — Не всё, — Мила протянула ему горсть малины. — Держи. Кино кивнул, взял ягоду клювом и проглотил, довольно прищурившись. Костёр, который разжёг Искорка — маленький дух огня, чьи крошечные рожки на лбу слабо светились в темноте, — горел ровно и тепло, разбрасывая золотые искры в ночное небо. Вокруг костра сидели звери: кто на брёвнах, кто на траве, кто прямо на земле, поджав лапы. Мапа Пандига разливал чай из своих кувшинов, и кружки ходили по кругу. Харзы, на удивление, вели себя тихо — только иногда перешёптывались и хихикали, показывая пальцами то на одного, то на другого, но пока ничего не украли и никого не обидели. Вейшенг сидел на камне у края поляны, положив эрху на колени, и тихо перебирал струны. Его голубые глаза были закрыты, музыка лилась мягко и спокойно, и, казалось, даже ветер затих, чтобы послушать. — Хорошая мелодия, — сказал Мапа Пандига, поворачивая голову в сторону лисёнка. Вейшенг открыл глаза и улыбнулся. — Я играю её в честь сегодняшнего вечера, — сказал он. — Чтобы все запомнили, как хорошо нам вместе. — Мы запомним, — сказал Лео, вставая и поднимая кружку с чаем. — Друзья, я хочу сказать: пусть наша дружба будет крепкой, как кедр, и светлой, как солнце над тайгой! — Ура! — закричали все. Искорка подбросил в костёр горсть сухих веток, и пламя взметнулось вверх, осветив лица всех, кто собрался на поляне. Освежеваных, старых и маленьких, шумных и тихих. И все они были частью тайги. Спустя пятнадцать минут всё пошло не по плану. Вечеринка шла своим чередом. Мапа Пандига разливал чай, лемминги пищали, перебирая ягоды, Кино рассказывал очередную историю о своём полёте над горами. Вейшенг играл на эрху, и музыка тихо разливалась над поляной, смешиваясь с треском костра и негромкими голосами гостей. Харзы вели себя на удивление смирно — сидели на своём бревне, перешёптывались, изредка хихикали, но пока не пакостили. Спайк не пакостил дольше всех. Он сидел, прищурив свои хитрые глаза, и делал вид, что внимательно слушает рассказ Кино. Его братья, глядя на главаря, тоже старались вести себя прилично. Но Спайк ждал момента. Он ждал, когда взрослые отвернутся, когда Яра перестанет сверлить его взглядом, когда Мила уйдёт за новой порцией ягод, а Лео отвлечётся на чей-то вопрос. Он дождался. Мила отошла к Кубе, чтобы поправить угощения. Лео помогал Мапе Пандиге разливать чай. Яра повернулась к Феофану, чтобы что-то ответить. И в этот момент Спайк, как тень, скользнул с бревна, подбежал к столику из плоского камня, где лежали корзины с ягодами, и одним ловким движением выхватил самую большую корзину — ту самую, с голубикой, которую Мила собирала всё утро. — Ах ты! — закричала Мила, обернувшись на шум. Спайк уже бежал. Корзина болталась в его лапах, ягоды выскакивали и рассыпались по траве, оставляя за ним тёмно-синий след. Его братья, не ожидавшие такого поворота, на секунду замерли, а потом, повинуясь стадному инстинкту, сорвались с места и бросились следом за главарём. — Держите его! — заорал Лео, бросая кружку и пускаясь в погоню. Тиг рявкнул и тяжело затопал следом, его оранжево-полосатая шкура мелькнула между деревьями. Чит, гепард из Африки, обогнал всех за секунду — его скорость была нечеловеческой, он почти настиг Спайка, но харз юркнул в кусты, и Чит пролетел мимо, не успев затормозить. Кино взмыл в воздух, но ночная тайга не место для полётов — ветки мешали, и он быстро отстал. Спайк хихикал на бегу, перепрыгивая через корни и камни. Он знал, что поймать его нелегко — он всю жизнь бегал от тех, кого обокрал. Корзина уже почти опустела, но ему было плевать. Он бежал ради азарта, ради чувства победы. Он не заметил, кто поставил ему подножку. Что-то твёрдое, как камень, ударило его по лапам, и Спайк, кувыркаясь, полетел в траву. Корзина выпала из рук и покатилась в сторону, оставив за собой шлейф из ягод. Харз шлёпнулся на землю, проехался мордой по мху и замер, пытаясь понять, что произошло. Прямо перед ним стояла высокая синяя фигура. Андайн. Она была без доспехов, в своей обычной чёрной майке и синих джинсах. Красные волосы были распущены и падали на плечи. На левом глазу — чёрная повязка, правый — жёлтый, с чёрным вертикальным зрачком — смотрел на Спайка сверху вниз. И в этом взгляде не было ни злобы, ни веселья. Только холодная, тяжёлая скука, как у человека, который делает неприятную работу, потому что её никто больше не делает. Спайк попытался вскочить, но Андайн наступила ему на хвост своей тяжёлой ногой в красном сапоге. Харз пискнул и замер. — Теперь поднимай ягоды и убирай их, и верни, — сказала Андайн. — Нет, — ответил Спайк, хотя в его голосе уже не было той наглой уверенности, с которой он крал корзину. Андайн наклонилась к нему. Её лицо было в нескольких сантиметрах от его морды. Она не повышала голоса, но каждое её слово звучало как приговор. — Тогда я сейчас проверю, насколько твой позвоночник крепкий. Она выпрямилась и занесла ногу. — И ударю со всей силой по спине. Ногой. Спайк замер. Его хитрые глаза расширились. — А потом посмотрю, сколько твоих костяшек сломалось, — продолжила Андайн, всё так же спокойно, будто обсуждала погоду. — Одна. Две. Все. — Ты... ты не посмеешь, — выдавил Спайк, но его голос дрожал. — А потом сверну тебе голову, — сказала Андайн, и её жёлтый глаз не моргнул. — И отдам тебя на опыты Альфис. — На опыты? — Она учёный. У неё есть скальпели. И пилы. И разные жидкости, которые пахнут странно и разъедают шерсть. Спайк побелел. Под шерстью, но это было заметно. — А потом она мне отдаст твою шкуру, — Андайн улыбнулась, обнажая свои острые жёлтые клыки. — И я повешу её на стену. Как талисман. Спайк сглотнул. Позади Андайн начали собираться звери — Лео, Тиг, Чит, Мила, Яра, Куба, Кино. Все они замерли в нескольких метрах, боясь подойти ближе. Даже харзы-братья, которые прибежали следом, остановились и смотрели на главаря с ужасом и надеждой. — Ну? — Андайн подняла бровь. — Будешь собирать ягоды? Спайк медленно, очень медленно, поднялся на ноги. Хвост он прижал, голову опустил. Он не смотрел на Андайн — он смотрел на траву, на рассыпанную голубику, на пустую корзину, которая валялась в двух шагах. — Буду, — сказал он тихо. Он подошёл к корзине, поставил её прямо, и начал собирать ягоды. Одну за одной. Тщательно, как никогда в жизни. Его братья, глядя на него, молча подошли и тоже начали собирать. Никто из них не произнёс ни слова. Андайн стояла над ними, скрестив руки на груди, и смотрела. — Если я ещё раз увижу, — сказала она, обращаясь ко всем харзам сразу, — я не буду разговаривать. Я буду действовать. Вам понятно? — Понятно, — прошептали харзы, не поднимая голов. — Не слышу. — ПОНЯТНО! — крикнули они хором. Андайн кивнула, развернулась и пошла прочь. В тайгу. К себе домой. Её красные волосы качались в такт шагам, и красные сапоги глухо стучали по земле. Никто не посмел её окликнуть. Спайк собирал ягоды дрожащими лапами и думал о том, что сегодня он встретил кого-то пострашнее, чем Лео, чем Тиг, чем даже старый Мапа Пандига. И что больше никогда в жизни не украдёт даже одной малины. Ну, может быть, через месяц. Или через два. Но точно не сегодня. Поляна постепенно возвращалась к жизни. Костёр всё так же горел, музыка Вейшенга заиграла снова, только тише. Гости переглядывались и перешёптывались, глядя на харзов, которые, на удивление, честно собирали каждую ягоду. — Кто это был? — спросил Уолору, подпрыгивая на месте и глядя вслед Андайн. — Монстр, — ответил Лео. — Один из тех, кто живёт в старом доме лесника. — И она... она всегда такая? — Когда её разозлить — да. Уолору перестал прыгать и тихо сел на траву. — Я больше никогда не буду воровать, — сказал Спайк, когда корзина была наполнена. Он протянул её Миле дрожащими лапами. — Держи. Всё до ягодки. Мила взяла корзину, заглянула внутрь. Голубика была чистая, без сора. Даже листиков не было. — Молодец, — сказала она, не зная, что ещё добавить. Спайк кивнул и отошёл к братьям. Они сели на своё бревно, прижавшись друг к другу, и больше не проронили ни слова до конца вечера. А за пределами поляны, в темноте тайги, красные сапоги всё ещё стучали, удаляясь всё дальше и дальше. И никто — ни звери, ни харзы, ни даже сам Лео — не знали, почему Андайн пришла сегодня на вечеринку, которую она отказалась посетить. Может, она просто гуляла. А может, хотела убедиться, что всё в порядке. Но спрашивать никто не решился. Андайн не ушла в лес. Она развернулась на полпути, замерла на секунду, словно что-то взвешивая в голове, и пошла обратно к поляне. Её красные сапоги глухо стучали по земле, и все, кто сидел у костра, подняли головы. Кто-то напрягся — Тиг инстинктивно отодвинулся, закрывая собой Леонеллу. Кто-то замер — Лили, сидящая на крыше своего корабля, перестала болтать ногами. Даже харзы, которые только что испытали на себе её жёсткость, прижались к брёвнам, стараясь не попадаться на глаза. Андайн подошла к костру, остановилась у самого огня — слишком близко, как будто не боялась ни искр, ни жара — и скрестила руки на груди. Её жёлтый глаз обвёл поляну медленно, с чувством собственного превосходства, которое невозможно было подделать. — Я не пойму, зачем вы терпите? — спросила она, ни к кому конкретно не обращаясь, но так, что каждому показалось, будто она смотрит прямо на него. Тишина стала плотной, как смола. — Задавай, — сказала Яра, первой выходя вперёд. Её фиолетовые глаза смотрели на Андайн спокойно, даже чуть насмешливо, но в голосе чувствовалась сталь. — Вы что, терпилы? — Андайн усмехнулась, обнажая острые жёлтые клыки. — Серьёзно? Вас тут — вон сколько. А вы даже этим... — она кивнула в сторону харзов, не глядя на них, — в морду кулаком дать не можете. Ни апперкот. Ни в живот. Ни просто пнуть, чтобы летели. Я не понимаю. — А к чему вопрос? — спросила Яра, не меняя позы. — А к тому, — Андайн повысила голос, но не настолько, чтобы это походило на крик, — что вас много. Вы сильные, быстрые — я видела, как ваш гепард бегает, он мог бы догнать любого. У вас есть дух огня, который может поджечь пол-леса. У вас есть птицы, которые видят всё сверху. А вы сидите, пьёте чай, играете на скрипке и терпите, когда какие-то мелкие куницы воруют вашу еду. — Мы не хотим применять насилие, — сказала Яра, и её голос стал тише, но твёрже. — Мы за мир. За пацифизм. — Фу, — сказала Андайн. Она произнесла это коротко, но в этом «фу» было столько отвращения, сколько хватило бы на целую лекцию о морали. Она сморщила свой нос — два маленьких отверстия на синем лице — и посмотрела на Яру так, будто та только что призналась в чём-то постыдном. — Слабаки, — сказала Андайн. — И лошары. Она повернулась, делая шаг обратно к лесу, но на полпути остановилась и бросила через плечо: — Я таких не уважаю. Поляна замерла. Костёр трещал, разбрасывая искры. Сорока, сидевшая на ветке, попыталась что-то сказать, но передумала. Даже лемминги, которые обычно не замолкали ни на секунду, притихли, прижавшись друг к другу. Лео поднялся с бревна. Его ярко-жёлтая шерсть с чёрными точками блестела в свете костра, а зелёные глаза смотрели на Андайн — туда, где её силуэт уже почти растворился в темноте. — Ты не уважаешь нас за то, что мы не бьём, — сказал Лео, и его голос прозвучал громко и ясно, так что Андайн остановилась. — Но мы не бьём, потому что не хотим быть как те, кто бьёт нас. — Что? — Андайн обернулась, её жёлтый глаз сверкнул в полумраке. — Ты говоришь, что насилие — это сила, — продолжил Лео, делая шаг вперёд, к костру. — А я говорю, что сила — это не поддаться на насилие. Не стать таким же, как те, кто хочет тебя уничтожить. — Детский сад, — фыркнула Андайн. — Может быть, — согласился Лео. — Но мы не хотим быть монстрами. Слово повисло в воздухе. Острым, холодным, нечаянным. Андайн замерла. Её рука сжалась в кулак, и на несколько секунд всем показалось, что сейчас в её ладони появится копьё. Но копья не было. Был только жёлтый глаз, в котором что-то дрогнуло — то ли боль, то ли ярость, то ли что-то третье, чему нет названия. — Ты прав, — сказала Андайн тихо. — Не хотите быть монстрами. А я — монстр. И горжусь этим. Она развернулась и ушла. На этот раз — окончательно. Красные сапоги стучали по земле, пока стук не затих в глубине леса. На поляне было тихо. — А кто это был? — спросил кто-то из леммингов, но ему никто не ответил. Вейшенг, сидевший на камне с эрху, провёл смычком по струнам — один раз, тихо-тихо. Звук был тонким, печальным, как будто кто-то плакал вдалеке. — Она права, — сказала Яра. — В чём-то. — В чём? — спросила Мила. — В том, что мы могли бы защитить себя. Сильнее. Жёстче. Но она не понимает, что жёсткость рождает жёсткость. А мир — мир рождает мир. — И что нам теперь делать? — спросил Тиг. — То же, что и всегда, — ответил Лео, садясь на место. — Жить. Дружить. Защищать друг друга, но не нападать первыми. Костёр трещал, и тени плясали по поляне. Харзы сидели смирно, никто больше не пытался украсть ягоды. Кино смотрел в темноту, туда, где скрылась синяя фигура, и его жёлтые птичьи глаза были задумчивы. Где-то в тайге, в доме из толстых брёвен, хлопнула дверь. И больше не было слышно ничего — только ветер в кедрах да треск костра на поляне, где звери, которые не хотели быть монстрами, продолжали свой праздник. А где-то в глубине леса, на скале, с которой видно всю тайгу, сидела синяя рыба с копьём и смотрела на огни, мерцающие внизу. — Идиоты, — сказала она. Но в её голосе не было злости. Было что-то другое. Что-то, что она сама не могла назвать. — Может, она права? — сказал Тиг. Голос его был низким, глухим, как удар тяжёлого камня о землю. Он сидел на бревне у самого костра, но огонь, который ещё час назад согревал всех, сейчас будто отодвинулся от него, оставив тигра в холодной, плотной тени. Его оранжево-рыжая шерсть с чёрными полосами в этом полусвете казалась тёмно-бурой, почти чёрной на спине и красноватой там, где пламя всё же доставало до его боков. Глаза — маленькие, округлые, с оранжево-коричневой радужкой — сузились в щёлки, и в них застыло что-то тяжёлое, давно копившееся, как вода за плотиной, которая вот-вот прорвётся. Хвост его, обычно подвижный и живой, замер и прижался к бревну, будто Тиг сам не знал, хочет ли он выражать свои чувства или лучше спрятать их поглубже, подальше от чужих глаз. — И нам стоит применять насилие, — добавил он, и в голосе его не было вопроса. Это было не предложение, не сомнение, не размышление вслух. Это было утверждение. Твёрдое, как кедровая шишка, которая падает с высоты и уже не отскочит, а ляжет там, куда упала. Костёр трещал, выбрасывая вверх сноп золотых искр. Где-то в темноте за поляной ухнул филин — то ли Филин, то ли кто-то из его дальних родичей, которых не пригласили, но которые всё равно следили за происходящим. Ветер, до этого тихий и ласковый, вдруг подул сильнее, проходя по кронам кедров и заставляя их шуметь — негромко, но тревожно, как будто сама тайга не одобряла того, что сейчас происходило на поляне. Мила вскочила с места так резко, что её рыжевато-оранжевая шерсть встала дыбом на загривке и на спине, делая её похожей на маленького, но очень сердитого ёжика. Её голубовато-зелёные глаза — большие, круглые, с длинными пушистыми ресницами — расширились от ужаса, будто Тиг только что предложил не просто насилие, а нечто гораздо более страшное, то, о чём даже думать было нельзя. Её длинная густая чёлка, которую она обычно поправляла каждые пять минут, сейчас сбилась набок и лезла в глаза, но Мила не обращала на это внимания. Она вытянула вперёд лапу, маленькую, с розовыми подушечками на пальцах, и закричала, почти завизжала: — Нет, Тиг! Не надо! Голос её дрожал, срывался на высокие ноты, потому что Мила была маленькой, шустрой и обычно смелой, но сейчас она испугалась по-настоящему. Не харзов, не леопарда, не монстров. Она испугалась своего друга, который сидел на бревне и смотрел на всех тяжёлым, чужим взглядом. Испугалась того, что Тиг может действительно измениться, уйти к Андайн, стать таким же жёстким, как она. Все согласились. Не словами, не хором, не дружным «да, Мила права» или «Тиг, ты ошибаешься». Они согласились молчанием, взглядами, тем, как отодвинулись от Тига те, кто сидел рядом — не специально, не демонстративно, а просто потому, что тело реагирует быстрее головы. Яра сжала губы и кивнула, едва заметно, но твёрдо. Лео положил лапу на плечо Леонеллы, прижимая её к себе, будто хотел защитить не только от харзов или монстров, но и от слов старшего друга. Куба, который обычно молчал и не вмешивался в споры, сейчас медленно покачал головой — грузной, тяжёлой, с обломанным клыком и маленькими ушами, которые сейчас были плотно прижаты к голове. Мартик замер на ветке, сжимая в лапах свой пушистый хвост, и его фиолетовые глаза — такие же, как у Милы, но чуть более тёмные, — смотрели на Тига с болью и непониманием. Вилли прижался к Леонелле, его серо-голубая шерсть с лиловым отливом сливалась с сумерками, и он был почти невидим, только голубые глаза светились в темноте — испуганно, настороженно. Чит, гепард из Африки, открыл рот, чтобы что-то сказать, но закрыл — потому что не знал, как говорить с другом, который вдруг стал чужим. Рэй, львёнок с золотистой шерстью и едва пробившейся гривой, смотрел на Тига с высоты своего роста — метр семьдесят пять — и в его янтарных глазах читалась не злость, а разочарование. Он пришёл в тайгу, чтобы помочь, чтобы поддержать, но он не знал, что здесь такие споры могут разделить друзей. Уолору перестал прыгать и сел на траву, обхватив свой длинный хвост лапами, и его большие тёмные глаза смотрели на Тига с недоумением — он не понимал, как можно выбирать между миром и насилием, когда есть дружба, которая должна быть важнее всего. Лили спрыгнула с крыши своего корабля и подошла ближе к костру, её длинный цепкий хвост обвивал её талию, как пояс. Её карие глаза были серьёзны, и даже обычная игривость, которая никогда не покидала маленькую китайскую обезьянку, куда-то исчезла. Она не сказала ни слова, но её молчание было тяжелее любого крика. Вейшенг сидел на камне у края поляны, положив эрху на колени, и не играл. Его голубые глаза смотрели на Тига, и в них не было осуждения — было только понимание. Понимание того, что каждый зверь, каждый человек, каждый монстр проходит через такие моменты, когда нужно выбирать. И что выбор не всегда бывает правильным. Но он не вмешивался, потому что Вейшенг знал — иногда лучше промолчать, чтобы потом иметь возможность сказать то, что действительно важно. Мапа Пандига не двигался с места. Старый медведь сидел на своём мшистом валуне, поставив рядом сумку с травяным чаем, и смотрел на Тига из-под густых бровей. Его седая шерсть блестела в свете костра, и глаза — маленькие, мудрые, видевшие многое за долгую жизнь — были спокойны. Он не осуждал, не соглашался, не спорил. Он просто ждал. Потому что знал — слова, сказанные в гневе или обиде, не всегда отражают то, что зверь носит в сердце. И что иногда нужно дать тигру прорычать, чтобы потом он услышал сам себя. — Вы как хотите, — сказал Тиг, поднимаясь с бревна. Он двигался медленно, нехотя, как будто его тело не слушалось, а каждый шаг давался через силу. Но он всё равно встал, отряхнул прилипшие к шерсти травинки и листья — мелкие, зелёные, с жёлтыми прожилками, — и выпрямился во весь свой рост. Метр семьдесят пять, а может, и метр восемьдесят — Тиг был самым крупным среди них, и сейчас его фигура, освещённая снизу пламенем костра, казалась огромной, почти угрожающей. Он повернулся к лесу — туда, где в темноте скрылась Андайн, и его хвост, который до этого был прижат к ноге, медленно поднялся и замер горизонтально, как у тигра перед прыжком. Он не смотрел на друзей. Он смотрел в тайгу, и его оранжево-коричневые глаза — маленькие, круглые, сейчас полные решимости — впивались в темноту, пытаясь разглядеть там что-то, чего никто другой не видел. — А я буду слушаться Андайн, — сказал Тиг. Он шагнул. Один шаг. Тяжёлый сапог — нет, не сапог, его мягкая, но мощная лапа с втянутыми когтями — ступила на траву, приминая её до земли. Второй шаг. Третий. — Тиг, не надо, — крикнула Мила, но её голос прозвучал тихо, почти шёпотом, потому что она боялась, что он не услышит. Или что услышит, но не остановится. — Тиг, — сказал Лео, вставая и делая шаг к нему, но его ярко-жёлтая шерсть с чёрными точками сливалась с тенями, и он сам не знал, что сказать. Что можно сказать другу, который уходит к тому, кто вчера был врагом? Тиг не обернулся. Он шёл к лесу медленно, но не колеблясь. Его полосатая спина — оранжевая, чёрная, с редкими белыми вкраплениями — удалялась, становясь всё меньше на фоне тёмных кедров. Где-то впереди, в глубине тайги, его ждала Андайн — синяя, с копьём, с холодными глазами, с правилами, которые были простыми и понятными: если тебя бьют — бей в ответ. Если воруют — накажи. Если боятся — покажи, кто здесь сильнее. Тиг почти скрылся в темноте, когда Лео крикнул ему вслед: — Ты вернёшься? Тиг остановился на секунду. Не обернулся. Не ответил. Шаг. Ещё шаг. И его оранжевая шерсть растворилась в ночи, как последний луч заката, который наконец уступил место темноте. На поляне снова стало тихо. Только костёр трещал, разбрасывая искры. Только ветер шумел в кронах кедров. Только где-то вдалеке филин — или Филин — ухнул ещё раз, печально, прощаясь с кем-то, кто ушёл в ночь. — Он вернётся, — сказала Мила, но в её голосе не было уверенности. Была надежда. И страх. И любовь к другу, который выбрал не ту дорогу. — Вернётся, — повторил Лео, садясь обратно на бревно и глядя в огонь. — Но каким — я не знаю. Куба положил свою тяжёлую лапу Лео на плечо — молча, но весомо. Яра скрестила руки на груди и смотрела в темноту, туда, где исчез Тиг, и её фиолетовые глаза блестели от слёз, которые она не позволяла себе пролить. Вейшенг провёл смычком по струнам, и тихая, печальная мелодия разлилась над поляной, как плач по тому, кого ещё не потеряли, но уже могли потерять. Харзы сидели молча. Даже Спайк не нашёлся, что сказать. А за пределами поляны, в тайге, Тиг шёл один. И его путь лежал к монстрам. И никто не знал, что он найдёт там — новый дом, новую силу или новую боль. Но он шёл. Потому что Тиг, который всегда был осторожным, всегда боялся, всегда сомневался, впервые в жизни принял решение сам. И ему было неважно, правильное оно или нет. Важно было — своё. Он пришёл к Андайн, которая тренировалась с грушей. Груша висела на толстой цепи, прикрученной к мощному суку старого кедра, который рос на краю небольшой поляны в сотне метров от дома монстров. Андайн выбрала это место не случайно — здесь было тихо, деревья стояли плотной стеной, скрывая её от случайных взглядов, а земля была утрамбована до твёрдого, как камень, состояния сотнями ударов её ног и кулаков. Груша была старой, потрёпанной, с заплатками из грубой ткани, которые Андайн нашивала сама, потому что новая груша лопалась через три дня. На цепочке болтались остатки прошлых груш — кожаные лоскуты, куски верёвок, пятна запёкшейся синей крови, которые не отстирывались и не смывались дождями. Андайн стояла перед грушей босиком, потому что сапоги она скинула в сторону, и её ступни — синие, с перепонками между пальцами и короткими когтями — врезались в утоптанную землю, оставляя неглубокие отпечатки. На ней была только чёрная майка-алкоголичка, которая облепила её тело, мокрая от пота, и синие джинсы, которые от тренировок протёрлись на коленях до дыр. Её красные волосы были собраны в высокий хвост, но несколько прядей выбились и прилипли к вискам и шее. Левый глаз закрывала чёрная повязка, но правый — жёлтый, с чёрным вертикальным зрачком — смотрел на грушу с холодной сосредоточенностью охотника. Она била. Удары сыпались один за другим — быстрые, жёсткие, без единой секунды на отдых. Правый прямой, левый хук, апперкот, снова правый прямой, ногой в корпус, коленом, локтем, головой — Андайн использовала всё, что могло нанести урон. Груша моталась на цепи, как живая, уходя от ударов, но Андайн была быстрее. Её кулаки — синие, с мозолистыми костяшками, покрытые мелкими шрамами от старых боёв — врезались в кожу груши с глухим, тяжёлым звуком, от которого в груди возникало неприятное, давящее чувство. Она не считала удары. Она не думала о технике. Она просто била. Тиг вышел из леса бесшумно, как умеют только большие кошки, когда хотят быть незамеченными. Его оранжево-рыжая шерсть с чёрными полосами сливалась с тенями под кедрами, и только глаза — маленькие, округлые, с оранжево-коричневой радужкой — выдавали его присутствие. Он остановился на краю поляны, не решаясь подойти ближе, и смотрел, как Андайн избивает грушу. Тяжёлая цепь гремела при каждом ударе, где-то в лесу испуганно залаяла белка, и её лай, резкий и тревожный, разносился по тайге, предупреждая всех о том, что здесь опасно. Но Тиг не уходил. Он стоял, вцепившись когтями в кору старой сосны, и его хвост, обычно подвижный и живой, сейчас висел неподвижно, как полосатая верёвка. — Андайн, — сказал он. Голос его дрогнул. Он пытался сделать его твёрдым, но внутри всё колотилось, и слова выходили хриплыми, почти шёпотом. Андайн не остановилась. Она нанесла ещё три удара — правый прямой, левый хук, ногой в подвес — и только потом опустила кулаки. Её грудь тяжело вздымалась, майка прилипла к животу и груди, а на лбу блестели капли пота, которые скатывались по синей коже и падали на землю. — Чего тебе, полосатый? — спросила она, не оборачиваясь. Тиг сглотнул. Его горло пересохло, и комок, который стоял там, мешал говорить. Он сделал шаг вперёд, потом второй, и оказался на поляне, под тенью кедра, на котором висела груша. Цепь продолжала тихо звенеть, раскачиваясь после ударов. — Я хочу научиться драться, — сказал Тиг. Андайн повернулась. Она смотрела на него сверху вниз — она была выше него, хотя Тиг считался самым крупным среди своих друзей. Её жёлтый глаз, единственный, который видел, скользнул по его полосатой шерсти, по его большим лапам, которые сейчас дрожали, по его хвосту, прижатому к ноге. Она усмехнулась, обнажая острые жёлтые клыки, и в этой усмешке было и презрение, и интерес, и что-то ещё, чему Тиг не мог найти названия. — Драться, говоришь? — переспросила Андайн, делая шаг к нему. Она не угрожала. Она просто подошла ближе, так близко, что Тиг чувствовал жар, исходящий от её тела, и запах пота, смешанный с запахом крови — старой, засохшей, которая осталась на её костяшках от предыдущих тренировок. — Хорошо, — сказала Андайн. Она обошла его вокруг, медленно, как хищник, оценивающий добычу. Тиг стоял не двигаясь, боясь даже дышать. Он слышал, как хрустит земля под её босыми ступнями, как скрипит цепь груши, которую ветер всё ещё раскачивал. — Если ты будешь слушаться меня, — сказала Андайн, останавливаясь перед ним и скрещивая руки на груди, — то я выдам тебе магию. И ты научишься делать копья, как и я. И возможно, приму в Королевскую Стражу. Глаза Тига расширились. Не от страха — от того, что он услышал. Копья, как у Андайн. Магия. Место среди монстров. Он представлял это: стоит в доспехах, в руке светится синее копьё, и все — харзы, и Спайк, и даже Лео — смотрят на него снизу вверх. Не как на трусоватого тигра, который боится темноты и громких звуков. Как на воина. — Я хочу! — выпалил Тиг. — Я хочу! Я хочу научиться, хочу магию, хочу в Стражу, хочу всё! Андайн подняла бровь. Её единственный глаз сузился, и в нём мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Первое задание, — сказала она, и голос её стал холодным, как вода в реке на рассвете. — Ударь Лео. Тиг замер. — Ударь, — повторила Андайн, наклоняясь к нему, так что её лицо оказалось в нескольких сантиметрах от его морды. — Ну как ударь. Избей до крови. — Я... — Тиг попытался сделать шаг назад, но его ноги не слушались. — Я не буду... — Ты получишь большее, — перебила Андайн, не повышая голоса. — Гораздо большее, чем просто умение драться. Она выпрямилась и отвернулась, делая вид, что её не интересует его ответ. Её голос стал ленивым, почти скучающим, как будто она предлагала ему выбрать, какой сок пить утром. — Ты хочешь быть сильным? — спросила она. — Сила требует жертв. Нельзя стать воином, не пролив кровь. Даже если это кровь друга. Тиг стоял, и в его голове боролись два голоса. Один, тихий и испуганный, говорил: «Не делай этого, Лео твой друг, Лео тебя никогда не предавал, Лео верил в тебя, даже когда никто не верил». Другой, громкий, злой, который проснулся сегодня, когда Андайн сказала «слабаки и лошары», кричал: «Она права! Если ты не покажешь силу — никто не будет тебя уважать! Даже Лео!» — Ладно, — прошептал Тиг, опуская голову. Голос был таким тихим, что Андайн, наверное, не услышала бы, если бы не её острый, тренированный слух. Она услышала. И кивнула. — Но для начала, — сказала она, указывая на грушу, — ударь грушу. Тиг подошёл к груше. Цепь тихо позвякивала, и старая, потрёпанная кожа висела неподвижно, ожидая удара. Тиг поднял свою лапу — большую, мощную, с когтями, которые могли порвать добычу в клочья. Он ударил. Звук был глухим, не таким, как у Андайн. Её удары звучали как выстрелы — коротко, жёстко, без колебаний. Его удар был медленным, неуверенным, и груша даже не качнулась как следует. — Плохо, — сказала Андайн, подходя к нему сзади. Она взяла его лапу в свои руки — синие, холодные, с грубой кожей — и поправила угол. — Сожми пальцы. Не всей лапой — костяшками. Удар должен быть коротким. Вкладывай вес тела. Она отступила. — Ещё. Тиг ударил снова. Лучше. Груша качнулась. — Ещё. Он ударил в третий раз. Четвёртый. Пятый. Когти его были втянуты, и костяшки — твёрдые, как камешки — врезались в кожу груши, оставляя на ней вмятины. — Лучше, — сказала Андайн, и в её голосе впервые за весь вечер появилось что-то, похожее на удовлетворение. — Но это только начало. Она взяла цепь, остановила грушу, и повернулась к Тигу. — Ты будешь бить каждый день. По часу. Пока твои костяшки не сотрутся в кровь. Пока груша не начнёт летать, как живая. А потом — я дам тебе копьё. И ты ударишь Лео. Тиг смотрел на свои лапы. Костяшки покраснели, но кожа была цела. Он представил, как эти же костяшки врезаются в лицо Лео — в его ярко-жёлтую шерсть, в его тёмно-изумрудные глаза, в его улыбку, которая всегда успокаивала, даже когда было страшно. — Я сделаю это, — сказал Тиг, и в его голосе не было уверенности. Была только тьма. Та, что копилась в нём годами и наконец вырвалась наружу. Андайн кивнула, повернулась и снова начала бить грушу. Её удары были страшными, идеальными, смертоносными. Тиг стоял рядом и смотрел. И учился. Тиг стоял перед грушей, и его дыхание было тяжёлым, прерывистым, как у зверя, которого загнали в угол. Костяшки его лап покраснели, на некоторых местах кожа стёрлась до тонкой, прозрачной плёнки, сквозь которую проступала розоватая влага, ещё не кровь, но уже не просто ссадина. Андайн стояла рядом, скрестив руки на груди, и её жёлтый глаз следил за каждым его движением с холодным, оценивающим вниманием. — Теперь можешь идти выполнять задание, — сказала она, и её голос был ровным, будничным, как будто она отправляла его не бить друга, а сходить за хлебом. Тиг задрожал. Это была не мелкая дрожь, которая проходит, если потеплее укутаться. Это была крупная, судорожная дрожь, которая сотрясала всё его тело — от кончиков ушей до последнего позвонка в хвосте. Его оранжево-рыжая шерсть с чёрными полосами встала дыбом на загривке и на спине, делая его похожим на огромного, испуганного ёжика. Челюсти его сжались так сильно, что мышцы на скулах заходили ходулями, а зубы — белые, острые, хищные — скрипнули друг о друга с тонким, неприятным звуком. Он не мог дышать. Воздух застревал где-то в горле, не доходя до лёгких, и Тигу казалось, что он тонет. Тонет в собственном страхе, в собственной трусости, в собственном выборе, который он только что сделал. Он думал, что будет легко. Он думал, что переступить через себя — это как шагнуть с камня на камень через ручей. Но сейчас, когда момент настал, он понял, что ручей превратился в пропасть, а камней нет. Андайн смотрела на него. Её взгляд не давил, не требовал, не приказывал. Он просто был. Как приговор, который уже вынесли, и осталось только привести его в исполнение. — Иди, — сказала она ещё раз, и в этом «иди» не было ни жестокости, ни сочувствия. Только факт. Тиг встал. Ноги его подкашивались, но он заставил их держать вес. Хвост прижался к животу, как у побитой собаки, но Тиг не замечал этого. Он не замечал ничего, кроме тьмы, которая росла внутри него, заполняя пустоты, которых он сам не знал. Он пошёл на поляну. Лес встретил его темнотой и тишиной. Луна уже поднялась высоко, и её холодный синеватый свет пробивался сквозь кроны кедров, оставляя на земле причудливые узоры из теней и бликов. Где-то вдалеке ухал филин — то ли Филин, то ли кто-то из его родичей, которые не спят ночью и видят всё, что происходит в тайге. Тиг шёл медленно, переставляя лапы, как старик, и каждый шаг давался ему с трудом. Поляна появилась из темноты внезапно. Костёр всё ещё горел, хотя дрова почти прогорели и остались только красные угли, которые мерно пульсировали, как живое сердце. Вокруг костра сидели его друзья — Лео, Мила, Яра, Куба, Мартик, Вилли, Леонелла, гости из дальних стран. Они о чём-то тихо говорили, и их голоса были тихими, приглушёнными, как будто они боялись нарушить ту хрупкую тишину, которая установилась после ухода Тига. — Он вернётся, — сказала Мила, но в её голосе не было уверенности. — Вернётся, — ответил Лео, но его взгляд был прикован к огню, и он не видел, что происходит на краю поляны. Тиг вышел из леса. Он не прятался, не крался, не старался быть незаметным. Он просто вышел, и его полосатая фигура на фоне тёмных кедров была видна всем. Кто-то из леммингов пискнул, кто-то замер. Мартик поднял голову и открыл рот, чтобы окликнуть его, но слова застряли в горле. Лео поднялся с бревна. — Тиг, — сказал он, и в его голосе была радость — та самая, искренняя, которую трудно подделать. — Ты вернулся! Я знал, что ты вернёшься. Он сделал шаг к Тигу, протягивая лапу, и его ярко-жёлтая шерсть с чёрными точками блестела в свете углей, а зелёные глаза светились надеждой. Тиг смотрел на него. Он смотрел на Лео — на его улыбку, на его открытую лапу, на его доверие, которое никогда не было подорвано, даже когда Тиг сомневался в себе. И внутри него что-то кричало: «Остановись! Беги! Скажи, что ты пошутил! Скажи, что Андайн не права! Скажи, что ты не хочешь быть монстром!» Но вместо этого он подошёл ближе. — Тиг, с тобой всё в порядке? — спросил Лео, и его зелёные глаза сузились, потому что он заметил что-то неладное. Взгляд Тига был чужим. Тяжёлым. Пустым. Тиг ударил. Удар пришёлся в живот Лео. Короткий, резкий, вложенный всем весом его крупного тела. Костяшки его правой лапы — те самые, которые только что училась бить грушу под руководством Андайн — врезались в мягкую, незащищённую плоть под рёбрами леопарда. Лео не ожидал. Он не защищался, не уклонился, не поставил блок. Он просто стоял и смотрел на Тига с недоумением, которое не успело смениться болью, когда удар достиг цели. Звук был глухим, страшным. Никто на поляне не слышал ничего подобного раньше — чтобы друг бил друга. Чтобы Тиг, который всегда был осторожным, пугливым, добрым, поднимал лапу на Лео. Лео согнулся пополам, хватая ртом воздух. Его зелёные глаза расширились, но не от боли — от непонимания. Он не мог поверить, что это происходит. Он не мог поверить, что Тиг, его друг, его брат, которого он знал всю жизнь, сделал это. — Тиг... — прошептал Лео, и в его голосе была не боль, а предательство. Но Тиг не остановился. Он ударил снова. На этот раз — в плечо. Лео отлетел назад, кувыркаясь по траве, и его жёлтая шерсть запачкалась в земле и пепле от костра. Где-то закричала Мила. Кто-то из леммингов заверещал. Яра вскочила с места, но не двинулась с места — она не знала, что делать, потому что никогда не видела, чтобы свои били своих. Тиг наступал. Он не думал. Он не чувствовал. Он просто выполнял задание. Удар в плечо, удар в корпус, удар в голову — Лео уклонялся, но не отвечал, потому что не мог поднять лапу на друга. Он закрывался, отступал, падал, поднимался, и каждый удар Тига оставлял на его шерсти синяки, которые будут болеть неделями. — Перестань! — закричал Лео, когда очередной удар пришёлся ему в челюсть, и он почувствовал вкус крови — своей, тёплой, солёной. — Тиг, перестань! Но Тиг не слышал. Куба двинулся было к нему, чтобы оттащить, но Тиг — огромный, сильный, впервые в жизни использующий свою силу во вред — отпихнул его так, что Куба упал на спину и замер. Мартик попытался вцепиться ему в ногу, но Тиг стряхнул его, как надоедливую муху. Даже Чит, быстрый гепард из Африки, не успел вмешаться — всё произошло слишком быстро, и только Кино, который сидел на ветке, мог бы помочь, но он не знал, на чью сторону вставать, когда дерутся свои. — Хватит! — закричала Яра, и её голос прорвал тишину. Тиг замер. Он стоял над Лео, который лежал на траве, прижав лапы к животу, и его ярко-жёлтая шерсть была в крови — не в его крови, в крови Лео. Костяшки его правой лапы были разбиты, и из них сочилась синяя кровь — но он не замечал. Он смотрел на Лео. На его разбитую губу. На его распухшую скулу. На его зелёные глаза, которые смотрели на Тига с болью, страхом и любовью — той самой любовью, которую не убивают удары. — Тиг... — прошептал Лео. — Зачем? Тиг не ответил. Он развернулся, пошёл прочь с поляны, и его полосатая спина удалялась в темноту, оставляя за собой только запах страха, крови и предательства. Поляна замерла. Кто-то плакал. Кто-то не мог вымолвить ни слова. Кто-то смотрел вслед Тигу, который уходил к монстрам, и не знал, вернётся ли он когда-нибудь. А за пределами поляны, на своей поляне, стояла Андайн, смотрела в темноту и улыбалась. — Молодец, полосатый, — сказала она тихо. — Один шаг сделан. Она ушла в дом, оставив грушу качаться на цепи. Где-то в тайге, среди кедров и сосен, Тиг шёл один, и его костяшки кровоточили, а в ушах звучал голос Лео: «Зачем?» И он не знал, что ответить. Потому что не знал сам. Он просто хотел быть сильным. И получил это. Но почему-то внутри было пусто. И холодно. И страшно. Холоднее, чем в самую лютую зиму. Лео сел на пенёк. Это был тот самый пень, который они с Милой украшали цветами сегодня днём, когда всё было хорошо. Пионы, иван-чай и жёлтые купавки теперь лежали на земле — раздавленные, растоптанные в суматохе. Кто-то наступил на них — может, сам Тиг, когда наносил удары, может, Куба, когда пытался вмешаться, может, кто-то из леммингов, в панике разбегавшихся в разные стороны. Лепестки смешались с землёй и пеплом от костра, и от того, что ещё час назад было красивым и праздничным, осталась только грязная кашица, которую ветер медленно разносил по поляне. Костёр почти догорел. Красные угли ещё тлели, но пламени уже не было — только жар, который чувствовался, если подойти ближе. Но Лео не подходил. Он сидел на пне, и его ярко-жёлтая шерсть с чёрными точками была в крови. Не в его крови — в его собственной тоже, потому что губа была разбита, а над левой бровью зияла глубокая расселина, из которой тонкой струйкой текла тёмно-алая жидкость, смешиваясь с потом и слезами. Но больнее всего было не там. Больнее всего было внутри, там, где сердце, которое сейчас колотилось так быстро, что, казалось, ещё немного — и оно выпрыгнет из груди, чтобы больше никогда не биться. Лео заплакал. Сначала это были просто слёзы, которые текли сами собой, без звука, без всхлипов — только горячие капли скатывались по морде, падали на разбитую губу, смешивались с кровью и делали её солёной. Но потом дыхание перехватило. Горло сжалось, и Лео попытался вдохнуть, но воздух не шёл — он упирался во что-то невидимое, твёрдое, как стена, и возвращался обратно, оставляя в груди пустоту. — Лео? — Мила подошла ближе, её рыжевато-оранжевая шерсть была взъерошена, а глаза — большие, круглые, голубовато-зелёные — смотрели на него с ужасом. Она протянула лапу, чтобы коснуться его плеча, но Лео не отреагировал. Он не слышал её. У него началась паника. Миру вокруг больше не существовало. Не было ни поляны, ни кедров, ни костра, ни друзей, которые стояли вокруг и не знали, что делать. Был только Тиг. Тиг, который уходил в темноту. Тиг, который бил его. Тиг, который смотрел на него чужими, пустыми глазами и не остановился, даже когда Лео закричал. Он потерял лучшего друга? Этот вопрос врезался в сознание, как копьё Андайн. Не фигурально — буквально, потому что Лео почувствовал физическую боль, будто что-то острое, холодное и тяжёлое вошло ему в грудь и застряло там, не давая дышать. Тиг был с ним всегда. Сколько Лео себя помнил, Тиг был рядом — сначала неуклюжий, пушистый, с огромными лапами, в которые он постоянно путался, потом подросший, сильный, осторожный и немного трусоватый, но верный. Лео помнил, как они вместе переплывали бурную реку, когда мост сломался, и Тиг держал Леонеллу на спине, чтобы её не унесло течением. Помнил, как они вдвоём забрались на самую высокую скалу, чтобы посмотреть на восход, и Тиг дрожал от страха, но не ушёл, потому что не хотел оставлять Лео одного. Помнил, как Тиг прикрыл его собой от разъярённого медведя, хотя сам боялся до смерти, и его оранжевая шерсть стояла дыбом на загривке, а зубы стучали, но он не отступил. Огонь и воду. Буквально и фигурально. Они прошли всё вместе. Все приключения, все опасности, все ссоры, которые заканчивались тем, что через час они уже смеялись и строили планы на завтра. А теперь Тиг ударил его. Не случайно, не в игре, не защищаясь — намеренно, жестоко, выполняя приказ монстра, который влез в их жизнь и перевернул её с ног на голову. Лео попытался встать, но ноги не слушались. Они стали ватными, чужими, и пень под ним качнулся, хотя пень не мог качаться. Всё поплыло — деревья, костёр, лица друзей, которые стали расплывчатыми, как отражение в мутной воде. — Лео, ты слышишь меня? — Это была Яра. Её голос доносился откуда-то издалека, как сквозь толстую стену. — Лео, дыши. Медленно. Вдохни. Но он не мог. Каждый вдох был как попытка проглотить раскалённый уголь. Каждый выдох — как прощание с чем-то важным, что уходит и не вернётся. — Он теряет сознание, — сказал кто-то. Кажется, Вейшенг. Лисёнок стоял рядом, его голубые глаза были широко открыты, а эрху он держал в опущенной руке, и смычок волочился по траве, оставляя мокрый след. — Не надо, Лео, не надо, — кричала Мила, но её голос становился всё тише и тише, как будто она уходила в другой конец тоннеля. Лео не мог дышать. Не мог думать. Не мог чувствовать ничего, кроме этой страшной, ледяной пустоты, которая разрасталась внутри, вытесняя всё остальное. Тиг ушёл. Тиг ударил. Тиг предал. Где-то в глубине сознания, в самом дальнем, тёмном углу, Лео слышал голос Андайн, которая сказала: «Слабаки и лошары. Я таких не уважаю». А потом — голос Тига, который ответил: «Вы как хотите, а я буду слушаться Андайн». И сейчас Тиг выполнял её задание. Он бил Лео. Избивал в полную силу. Не остановился, даже когда Лео заплакал. Не остановился, даже когда Лео закричал от боли — не физической, от той, что внутри, от предательства. — Лео! Чей-то голос прорвался сквозь шум в ушах. Лео поднял голову. Перед ним было несколько расплывчатых фигур, но он не мог разобрать, кто есть кто. — Лео, держись! Он попытался сказать что-то, но губы не слушались. Он хотел спросить: «Зачем Тиг это сделал? Почему он не остановился? Почему он выбрал Андайн, а не нас?» Но слова не выходили. Только всхлип. Только слёзы. Только тьма, которая подступала с краёв зрения, сужая мир до маленькой точки света где-то далеко-далеко. Лео потерял сознание. Тело его обмякло, и он начал заваливаться набок — медленно, как дерево, которое подпилили у корня. Мила успела подхватить его, но её маленькие лапы не могли удержать его вес, и Лео сполз на траву, прямо в пепел и растоптанные цветы. — Лео! Лео! — кричала Мила, тряся его за плечи. — Очнись! Но он не откликался. Его зелёные глаза были закрыты, дыхание — редким, поверхностным, почти неощутимым. Шерсть на боках вздымалась и опускалась, но едва заметно. Яра опустилась на колени рядом с ним, приложила лапу к его лбу — холодный, покрытый испариной, хотя ночь была тёплой. — Надо привести его в чувство, — сказала она. — Воды. Быстро. Мартик сорвался с места и побежал к ручью, его пушистый хвост мелькнул между деревьями и исчез в темноте. Куба подошёл ближе, опустился на колени — его грузное тело с трудом сгибалось, но он сел рядом с Лео, чтобы своей массой закрыть его от ветра. Кино спрыгнул с ветки, подошёл, склонил голову набок, и его жёлтые глаза смотрели на неподвижное тело с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем страх. — Он потерял лучшего друга? — спросил кто-то из леммингов, но ему никто не ответил. — Он не потерял, — сказала Леонелла, и её голос дрожал, но в нём слышалась сталь. — Тиг вернётся. Он должен вернуться. Он не мог... он не мог просто взять и... Она не договорила. Слёзы душили её, и она прижалась к Вейшенгу, который обнял её свободной рукой, продолжая держать эрху в другой. — Тиг выбрал, — сказала Яра тихо, не поднимая головы. — И мы должны уважать его выбор, даже если он неправильный. — Неправильный? — переспросил Чит, который стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди. — Он избил своего друга до полусмерти. Это не выбор. Это предательство. — Тиг не предатель, — сказала Мила, вытирая слёзы тыльной стороной лапы. — Он просто запутался. Эта Андайн... она заморочила ему голову. Она сказала, что сила — это насилие, а мир — это слабость. И Тиг поверил. — Потому что он всегда боялся, — добавил Вейшенг. — Боялся, что он недостаточно сильный. Боялся, что его не уважают. Боялся, что он трус. А Андайн пришла и сказала: «Я могу сделать тебя сильным». И он купился. — Что теперь будет? — спросил Уолору. Он перестал прыгать, сидел на траве, прижав хвост к животу, и его большие тёмные глаза были полны ужаса. — Теперь будем ждать, — ответила Яра. — Пока Лео очнётся. Пока Тиг вернётся. Если вернётся. — А если нет? Яра не ответила. Мартик вернулся с водой — он нёс её в сложенном лопухе, и вода расплёскивалась на бегу, но он успел принести достаточно, чтобы смочить лицо Лео. Мила осторожно протёрла его лоб, щёки, разбитую губу. Вода смешалась с кровью и слезами, и Лео, не приходя в сознание, тихо застонал. — Лео, мы здесь, — сказала Мила, сжимая его лапу. — Мы не уйдём. Мы с тобой. Костёр погас окончательно. Угли покрылись серым пеплом, и только фонарики со светлячками ещё разливали мягкий золотистый свет, но он уже не согревал. Поляна стала холодной, чужой, как будто сама тайга отвернулась от них. Где-то в темноте, за пределами света, стоял Тиг. Он смотрел на поляну оттуда, где кончались фонарики и начиналась тьма, и его костяшки всё ещё кровоточили. Он хотел вернуться. Он хотел подбежать, упасть на колени, обнять Лео и сказать, что он не хотел, что Андайн заставила, что он просто испугался. Но ноги не слушались. И он стоял, сжимая кулаки, и чувствовал, как внутри него что-то умирает. То, что когда-то называлось дружбой. Он очнулся непонятно где. Сначала была только темнота — густая, вязкая, как смола, из которой не выбраться. Потом появился звук — тихое, ровное гудение, похожее на работу неизвестного механизма, который находится где-то за стеной или, может, внутри самой стены. Потом запах — сухой, стерильный, с лёгкой кислинкой, как в больницах или лабораториях, где чистота важнее уюта. И только потом — свет. Неяркий, жёлтоватый, который пробивался сквозь закрытые веки и заставлял глаза болеть даже в темноте. Лео открыл их медленно, с трудом, как будто каждое веко весило по десять килограммов. Сначала всё плыло — потолок, белый, с деревянными балками, качался из стороны в сторону, как палуба корабля в шторм. Потом картинка стабилизировалась, и Лео понял, что лежит на диване. Диван был мягким, старым, с продавленными подушками и обивкой в мелкий цветочек — розовый на бежевом, такой домашний, что не вязался с запахом лаборатории и стерильной чистотой. Кто-то накрыл его пледом — серым, шерстяным, колючим, но тёплым. На ногах пледа не было, только на туловище, и одна лапа свисала вниз, касаясь холодного деревянного пола. На голове у Лео лежала какая-то тряпка. Она была влажной, тяжёлой, пахла уксусом и чем-то горьким — может, травами. Ткань была белой, когда-то давно, а теперь — сероватой от множества стирок, с бахромой по краям. Она закрывала лоб и почти доходила до глаз, и Лео видел мир сквозь её полупрозрачные края, будто через запотевшее стекло. Голова болела. Не так, как болит после долгого бега или от недосыпа — по-другому. Глубоко, тяжело, с пульсацией, которая отдавала в затылок и в зубы. Каждый удар сердца отзывался тупой волной боли, и Лео зажмурился, пережидая очередной приступ. — Вроде очнулся, — сказал голос. Мягкий, чуть высокий, с лёгкой ноткой беспокойства. Лео повернул голову — медленно, потому что любое движение отдавалось в висках новой вспышкой — и увидел Альфис. Она стояла рядом с диваном, в своём белом лабораторном халате, накинутом поверх фиолетовой водолазки. Очки её были сдвинуты на лоб, открывая фиолетовые глаза — усталые, но внимательные. Фиолетовый хвост медленно покачивался из стороны в сторону, как маятник. — Привет, — сказала Альфис, и в её голосе не было той враждебности, с которой она встречала зверей раньше. Была только усталость и какая-то тихая, почти материнская забота. Лео попытался сесть, но комната качнулась, и Ондин — он стоял по другую сторону дивана, скрестив руки на груди — мягко, но твёрдо положил лапу ему на плечо, возвращая обратно на подушки. — Не дёргайся, — сказал Ондин. Голос его был ровным, как всегда, но в нём не было холода. Он тоже был в лабораторном халате — синем, накинутом поверх серой футболки, и это выглядело странно, потому что Ондин совсем не походил на учёного. Слишком широкие плечи, слишком мощные руки. Красные волосы были собраны в низкий хвост, и несколько прядей выбились и падали на лицо. — Ты что-нибудь помнишь? — спросила Альфис, присаживаясь на край дивана. Подушка прогнулась под её весом, и Лео чуть скатился в её сторону, но Ондин поправил его. Лео закрыл глаза. Он попытался вспомнить, что было до того, как он оказался здесь. В голове была пустота — не та, в которой нет ничего, а та, в которой что-то было, но кто-то вырвал это с корнем, оставив только дыру. Он видел смутные обрывки: свет костра, чьи-то крики, боль в животе и лице, потом темноту. Но лица — ни одного лица. И имени — ни одного имени. — Нет, — сказал Лео, и его голос прозвучал хрипло, как будто он долго кричал или не пил несколько дней. — Голова болит. — У тебя сотрясение мозга, — сказал Ондин, поправляя халат, который сполз с плеча. — После удара и падения. — Ты потерял сознание, — добавила Альфис. Её хвост перестал двигаться, и она положила лапу на плед, поверх его руки, совсем легонько, чтобы не напугать. — Тебя принесли сюда. Друзья. Они не знали, что делать. Лео смотрел в потолок. Деревянные балки были тёмными, с трещинами и сучками, и в одном из сучков Лео разглядел что-то похожее на морду — может, волка, может, лисы. Голова продолжала болеть, и мокрая тряпка на лбу нагрелась и уже не помогала. — Тиг меня бросил, — сказал Лео, и слова вырвались сами собой, прежде чем он успел их обдумать. Альфис и Ондин переглянулись. Молча. Быстро. — Мы больше не друзья? — спросил Лео, и в его голосе появилась та детская, беззащитная нота, которую он никогда не показывал чужим. Но сейчас ему было всё равно. Сейчас он был не храбрым леопардом, который не боится опасностей, а маленьким перепуганным зверьком, который потерял самое важное. Альфис вздохнула. Это был тяжёлый, глубокий вздох, который, казалось, шёл из самой глубины её души. Она опустила голову, поправила очки — хотя они были на лбу, привычка сработала автоматически — и посмотрела на Лео. В её фиолетовых глазах было что-то, что Лео не мог прочитать: сожаление, злость, усталость, а может, всё вместе. — К сожалению, это так, — сказала Альфис, и голос её дрогнул. — Андайн сказала, что Тиг сказал... что это приятно. И что он давно хотел это сделать. Слова повисли в воздухе. Тишина стала плотной, как стена. Даже гудение механизма за стеной, которое Лео слышал с момента пробуждения, вдруг стихло, будто кто-то нажал кнопку паузы. Лео заплакал. Не так, как плакал на поляне — тихо, сдавленно, пытаясь сдержаться. Теперь он плакал в голос, навзрыд, как маленький, как Леонелла, когда у неё болел зуб, как Мила, когда разбила коленку. Слёзы текли по его морде, смешиваясь с уксусом от тряпки, и от этого глаза щипало ещё сильнее, но он не мог остановиться. Он плакал о Тиге. О том, кого знал всю жизнь. О том, кто прикрывал его спиной. О том, кто боялся высоты, но лез на скалу, потому что Лео позвал. О том, кто дрожал перед драконом, но встал рядом, чтобы не отступать одному. И о том, кто ударил его. Кто сказал, что это приятно. Кто сказал, что давно хотел. — Он не мог, — прошептал Лео, задыхаясь в слезах. — Он не мог так сказать. Он не мог так думать. Альфис не ответила. Она сжала его лапу — свою маленькую, рептилью, с тремя пальцами, с коготками, которые она никогда не точила — и просто держала. Ондин отвернулся к окну, и его жёлтые глаза смотрели в темноту, где за стёклами была тайга, а в тайге — Тиг, который, может быть, сейчас тоже плакал. Или нет. Или он действительно улыбался, вспоминая, как бил друга. Лео плакал долго. Так долго, что тряпка на лбу высохла, а плед сполз на пол. Так долго, что голова заболела ещё сильнее, и он перестал чувствовать боль — только слёзы. Только пустоту. Только предательство, которое не вылечить ни одной мазью, ни одним чаем, ни даже самой сильной магией. — Почему? — спросил он, когда слёз больше не осталось, и только всхлипы сотрясали его тело. Альфис не знала, что ответить. — Потому что сила без сердца — это просто жестокость, — сказал Ондин, не оборачиваясь. — А Тиг хотел силы. И Андайн дала ему её. Но забрала сердце. — Вернёт? — спросил Лео. — Не знаю, — ответил Ондин. — Это зависит от него. Альфис встала, взяла с подноса новую тряпку — тоже мокрую, холодную, пахнущую мятой — и положила Лео на лоб. — Отдыхай, — сказала она. — Утром посмотрим. Может, ты вспомнишь больше. Может, Тиг одумается. — А может, нет, — сказал Лео. Альфис не ответила. Она вышла из комнаты, и Ондин вышел следом, тихо притворив дверь. Лео остался один на старом диване, под шершавым пледом, с мокрой тряпкой на лбу. За окном шумела тайга. Где-то там, в темноте, был Тиг. И Лео не знал, видит ли он сейчас те же звёзды, что и он. И думает ли о нём. Или уже забыл. Но вдруг что-то холодное, мокрое и неожиданное ударило Лео в лицо. Вода была ледяной — такой холодной, что перехватило дыхание, а глаза открылись сами собой, широко и испуганно, как у того, кто тонет и хватается за последний шанс. Она потекла по морде, по шее, за шиворот, и Лео закашлялся, заморгал, пытаясь понять, где он находится и почему его только что обрызгали, как уличный цветок из лейки. Он очнулся на поляне. Сначала всё плыло — те же кедры, тот же костёр, который снова горел, разбрасывая искры в тёмное небо, те же фонарики со светлячками, развешанные по веткам и кустам. Луна стояла высоко, круглая, жёлтая, как глаз ночного зверя, и её свет смешивался с теплом углей, создавая странное, нереальное освещение, в котором даже знакомые лица казались чужими. Но потом Лео разглядел их. Тиг стоял рядом. Его огненно-рыжая шерсть с чёрными полосами блестела в свете костра, делая его похожим на живое пламя. Он был крупным — метр семьдесят пять, а может, и все восемьдесят — и его фигура на фоне тёмных кедров казалась твёрдой, надёжной, как скала. В его маленьких округлых глазах с оранжево-коричневой радужкой не было пустоты, которая так напугала Лео перед тем, как он потерял сознание. Было беспокойство. Настоящее, живое, тёплое. — Тиг? — спросил Лео, и голос его дрожал — не от холода, от непонимания. — Что случилось? Он попытался сесть, и кто-то — кажется, Мила — подсунула ему под спину свёрнутый плед, чтобы было мягче. Голова всё ещё болела, но уже не так сильно, как в том странном сне, где были белый потолок, диван в цветочек и монстры в лабораторных халатах. Это была просто боль — тупая, ноющая, от ушиба. — Ты просто упал и потерял сознание, — сказал Тиг, и в его голосе не было той тяжести, которая была раньше. Он звучал обычно — чуть хрипловато, чуть лениво, как всегда, когда Тиг не был напуган или рассержен. — Видимо, заработался. Он протянул Лео лапу — большую, мощную, с мягкими подушечками на пальцах, и Лео взял её, чувствуя тепло, которое шло от огненно-рыжей шерсти. — Заработался? — переспросил Лео, принимая помощь и садясь прямо. Трава под ним была влажной от росы, и холод пробирался сквозь шерсть, но он не обращал внимания. — Я ничего не делал. Мы же... Он замолчал, пытаясь собрать обрывки воспоминаний. Костёр. Гости. Мапа Пандига с чаем. Харзы, которые вели себя тихо. А потом... потом ничего. Пустота. Белый потолок. Альфис в очках. Ондин в лабораторном халате. И слова, которые резали, как нож: «Андайн сказала, что Тиг сказал, что это приятно. Что он давно хотел это сделать». — Сколько прошло времени? — спросил Лео, глядя на небо. Луна почти не сдвинулась с места, и звёзды стояли там же, где и раньше. Ночь не успела состариться. — Около часа, — сказала Леонелла. Она сидела на траве рядом с ним, и в её зелёных глазах стояли слёзы — но не от страха, от облегчения. Её шерсть — жёлтая, с чёрными точками, такая же, как у Лео, — была взъерошена, а хвост с чёрным кончиком прижат к боку. — Ты так странно смотрел перед тем, как упасть, — добавила она. — Как будто видел что-то страшное. Мы испугались. — Мама скоро придёт, — сказала Мила, сидевшая на бревне рядом с Кубой. — Она сказала, что у неё есть травы от головной боли. Лео покачал головой — медленно, потому что голова отозвалась тупым толчком. Он смотрел на Тига, который стоял в двух шагах, скрестив руки на груди, и в его огненно-рыжей шерсти, освещённой костром, не было ни капли синего, ни капли чужого. Он был просто Тиг. Таким, каким Лео знал его всегда. — А где Андайн? — спросил Лео, сам не зная, зачем спрашивает. — Далеко, — пожал плечами Тиг. — У них там свои дела. Мы её с тех пор не видели, как она ушла. — Что случилось? — Лео перевёл взгляд на Милу, на Яру, на Мартика, который сидел на ветке и вертел головой. — Спайк украл ягоды? — Да ничего не было, — сказал Тиг, и его голос был ровным, спокойным. — Ты упал. Всё. — А ты к Андайн не ходил? — спросил Лео, и в его голосе прозвучало что-то, чего он сам не ожидал — надежда, смешанная со страхом. Тиг посмотрел на него. Его оранжево-коричневые глаза были чистыми, как вода в горном ручье. Ни тени лжи, ни тени предательства. — Нет, — сказал он. — Я был здесь. Всё время. Он сел на бревно рядом с Лео, и от его огненно-рыжей шерсти пахло костром, смолой и хвоей — запахами тайги, их дома. Никакой синей крови, никакой чужой магии, никаких копий. Только Тиг. Только друг. — Ты как? — спросил он, глядя на Лео с беспокойством. — Голова не кружится? — Немного, — признался Лео. — Но уже лучше. — Это хорошо, — Тиг похлопал его по плечу — легонько, почти невесомо, как будто боялся сделать больно. — А то я перепугался, когда ты рухнул. Думал, ты насмерть убился. — Я не убился, — усмехнулся Лео, и в этой усмешке было облегчение. Такое огромное, что его хватило бы на всех. Костёр трещал, угли краснели, и где-то в темноте филин ухнул — то ли Филин, то ли кто-то из его родичей. Пахло дымом, мятным чаем из кувшинов Мапы Пандиги и сладкими ягодами, которые Мила снова разложила по листьям, потому что Спайк ничего не украл, потому что ничего не было. Лео сидел на траве, привалившись к бревну, и смотрел на друзей. Мила что-то рассказывала Кубе, жестикулируя, и тот кивал, не перебивая. Яра стояла у костра, подкидывала сухие ветки и следила, чтобы огонь не погас. Мартик спрыгнул с ветки и подбежал к Лео, чтобы убедиться, что он в порядке. Лили сидела на крыше своего корабля и смотрела на звёзды. Вейшенг играл на эрху, и его музыка была тихой, успокаивающей, как шепот листвы. И Тиг сидел рядом — огненно-рыжий, полосатый, огромный, тёплый. — Ты не уйдёшь? — спросил Лео тихо, так, чтобы никто не слышал. — Куда? — удивился Тиг. — Я здесь. — Знаю, — сказал Лео и закрыл глаза, чувствуя, как уходит последний страх, как тает тот ледяной сон, в котором монстры крали его друзей, а друзья становились чужими. Это был просто сон. Просто кошмар, рождённый усталостью и ударом головой о землю. Тиг не предавал. Тиг не бил. Тиг не уходил к Андайн. Тиг был рядом. И это было главным. — Лео, — сказал Тиг через несколько минут, когда музыка Вейшенга стала ещё тише, а костёр почти погас. — Ты что-то бормотал во сне. Про диван и про какую-то тряпку на голове. Странное. — Приснилось, — ответил Лео, не открывая глаз. — Теперь уже неважно. — Ага, — Тиг зевнул, показывая свои белые клыки. — Сны — они такие. Бывает. Он положил свою тяжёлую голову Лео на плечо — такой большой, что Лео пришлось чуть наклониться, чтобы Тигу было удобно, — и закрыл глаза. — Не спи здесь, — сказал Лео. — Простудишься. — А ты меня вылечишь, — сонно ответил Тиг. — Не вылечу. Я не лекарь. — Тогда я не буду болеть. Договорились? — Договорились. Тиг уснул первым — быстро, как умеют только те, у кого чистая совесть. Его огненно-рыжая шерсть мерно вздымалась и опускалась, и Лео чувствовал тепло, которое шло от его тела, — живое, настоящее, ничем не отравленное. Где-то в тайге, далеко от поляны, в доме из толстых брёвен, сидела Андайн и смотрела в окно. Рядом стояла груша на цепи, и костяшки её кулаков были сбиты в кровь. — Слабак, — сказала она, глядя на огни костра, которые мерцали среди кедров. — Не смог. Она отвернулась и ушла в глубь дома, оставив грушу качаться. А на поляне, прижавшись друг к другу, спали Лео и Тиг — два друга, которые не знали, что один из них во сне видел будущее, а другой — не помнил прошлого. Ночь обнимала их своей тёплой, звёздной ладонью. И всё было хорошо. По крайней мере, пока. После вечеринки все разошлись по домам, а некоторые — по местам ночлега. Поляна опустела быстро. Лемминги умчались первыми, пища на бегу и толкаясь, потому что их король, который нёс на голове корону из веточек, боялся, что они опоздают к отбою и мама будет ругаться. Братья харзы ушли молча, даже не попрощавшись, и их фигуры — четыре тёмные тени — растаяли в тайге быстрее, чем кто-либо успел сказать «спокойной ночи». Мапа Пандига собрал свои кувшины, кивнул Лео на прощание, что-то пробормотал про «не переживай, молодёжь, всё наладится», и ушёл в лес, опираясь на клюку, которая оставляла в мягкой земле глубокие круглые следы. Полоз скользнул за ним, его длинное тёмное тело бесшумно двигалось между корней и камней, и скоро они оба исчезли в темноте. Гости из дальних стран разбрелись кто куда. Чит сказал, что хочет спать на траве, как в саванне, и лёг у самого костра, подложив под голову лапы. Рэй устроился под старой елью, его золотистая шерсть с едва пробившейся гривой блестела в лунном свете, и он долго не мог уснуть, глядя на звёзды и вспоминая Африку. Уолору, который привык спать стоя, забился в угол между двумя корнями огромного кедра и задремал, время от времени дёргая своим длинным хвостом во сне. Лили забралась на свой корабль, закуталась в парус и уснула, как маленькая обезьянка в гамаке. Вейшенг долго сидел на камне с эрху, перебирая струны, но когда понял, что больше никто не слушает, тихо ушёл в лес и лёг под кустом, укрывшись своим пушистым хвостом с тёмным кончиком. Мартик и Вилли ушли вместе — бельчонок и зайчонок жили в одном дупле, и им было по пути. Кино взмыл в небо, его мощные крылья разрезали ночной воздух, и он скрылся за верхушками кедров, чтобы лететь к своим Орлиным Скалам. Леонелла уснула в охапке из пледов, которые Мила принесла из дома, и её дыхание было ровным и спокойным, как будто ничего страшного сегодня не случилось. Яра ушла последней из тех, кто жил неподалёку. Она поправила фонарики со светлячками, чтобы они не погасли до утра, бросила последний взгляд на поляну и растворилась в лесу, не попрощавшись — ей не нужно было слов. Остались только Лео и Тиг. Костёр догорел окончательно. Угли ещё тлели, покрытые серым пеплом, как старые раны, которые затянулись, но ещё помнят боль. Фонарики со светлячками горели всё так же ровно, их жёлтый свет смешивался с синеватым лунным, создавая странное, призрачное освещение. Где-то вдалеке ухал филин — не Филин, а кто-то из его родичей, потому что Филин уже улетел. Тайга дышала тихо и спокойно, как огромный зверь, который улёгся спать, свернувшись калачиком вокруг своей добычи. — Я пойду к ручью, — сказал Лео, поднимаясь с бревна. Его тело всё ещё болело после падения, но голова почти прошла, и только лёгкая тяжесть в затылке напоминала о том, что сегодня было что-то не так. — Посижу немного. — Я с тобой, — сказал Тиг. Они пошли вместе, их тени — одна маленькая, пятнистая, вторая большая, полосатая — скользили по траве, сливаясь и расходясь, как две руки, которые ищут друг друга в темноте. Ручей был недалеко от поляны, в овражке, заросшем папоротником и мхом. Вода в нём была чёрной в лунном свете, только на перекатах вспыхивала серебряными брызгами, когда набегала на камни. Круглый большой валун, обросший седым лишайником, стоял у самой воды, и на нём было место для двоих. Лео сел первым, свесив ноги к воде. Тиг сел рядом, его крупное тело заняло больше половины камня, но он подвинулся, чтобы Лео не упал. Вода журчала, перекатывая мелкие камешки. Где-то в ручье плеснула рыба — маленькая, сонная, которую разбудила луна. Лео смотрел на воду, и в её чёрной глади он видел не своё отражение, а что-то другое — то, что приснилось ему сегодня, когда он лежал на траве без сознания. — Так... — сказал Тиг, и его голос был тихим, почти шёпотом, чтобы не спугнуть ночь. — Что же было? Он сидел, положив лапы на колени, и его огненно-рыжая шерсть в лунном свете стала темнее, почти коричневой, только полосы блестели, как чёрные трещины на раскалённой глине. — Что? — переспросил Лео, не поворачивая головы. — Когда ты упал, — Тиг помолчал, подбирая слова. — Ты что-то видел. Я знаю. Ты кричал во сне. Звал меня. А потом... потом заплакал. Я не знал, что делать. Лео молчал долго. Вода журчала, и её звук заполнял паузы, делая их не такими тяжёлыми. — Мне приснилось, — начал Лео, — что ты пришёл к Андайн. Что она учила тебя драться. Что ты ударил меня. Избил до крови. — Я? — Тиг усмехнулся, но усмешка была грустной, невесёлой. — Чтобы я тебя ударил? Это вряд ли. — Во сне ты был другим, — продолжал Лео, не глядя на друга. — Не таким, как сейчас. Ты был... чужим. Ты смотрел на меня, и в твоих глазах не было ничего. Пустота. Он замолчал, вспоминая. Белый потолок. Альфис в очках. Ондин в лабораторном халате. И слова, которые до сих пор отдавались болью в груди: «Андайн сказала, что Тиг сказал, что это приятно. Что он давно хотел это сделать». — А потом я очнулся у монстров, — добавил Лео. — На диване. С мокрой тряпкой на голове. И они сказали мне, что ты меня бросил. Что мы больше не друзья. — Глупость какая, — сказал Тиг, и в его голосе послышалась злость — не на Лео, на тех, кто посмел такое сказать, пусть даже во сне. — Чтобы я тебя бросил? Да мы с тобой... Он не договорил. Слова застряли в горле, и он только сжал кулаки, глядя на чёрную воду. — Лео... — сказал Тиг. — Посмотри на меня. Лео повернул голову. Тиг сидел так близко, что Лео чувствовал тепло его тела — сильное, живое, настоящее. Его огненно-рыжая шерсть светилась в лунном свете, делая его похожим на огромного, доброго зверя из древних легенд, которые рассказывают у костра, чтобы не было страшно. Его глаза — маленькие, округлые, с оранжево-коричневой радужкой — смотрели на Лео так, как смотрят только на самого близкого, на того, кому доверяют больше, чем себе. Тиг наклонился и поцеловал Лео в губы. Это было коротко — всего секунда, может, две. Тепло — не то, что идёт от костра, а другое, внутреннее, которое разливается по всему телу, заставляя сердце биться быстрее, а голову кружиться, даже когда ты сидишь на камне у воды. Лео не отодвинулся, не отстранился, не сказал ни слова. Он просто замер, чувствуя на губах мягкость Тига — его шерсти, его дыхания, его доверия, которое он вложил в этот поцелуй, как вкладывают самое ценное в ненадёжную шкатулку. Тиг отстранился первым. Его морда покраснела — сквозь огненно-рыжую шерсть это было заметно, потому что краснели кончики ушей и белая полоса на лбу, которая стала розовой. — Чтобы ты знал, — сказал Тиг, глядя в сторону, на воду, на луну, куда угодно, только не на Лео. — Если кто-то и будет меняться, то не из-за Андайн. И не из-за силы. А из-за тебя. Только из-за тебя. Лео смотрел на него. Вода журчала. Луна плыла по небу. Где-то в лесу филин ухнул в третий раз, и этот звук был похож на смех — добрый, тёплый, как будто сама тайга радовалась за них. — Тиг, — сказал Лео, и его голос дрогнул. — Что? — Поцелуй ещё раз. Тиг посмотрел на него. Его оранжево-коричневые глаза расширились, а потом сузились — не от злости, от счастья. — Наглый, — сказал он, но наклонился и поцеловал снова. Дольше. Теплее. Увереннее. Ручей журчал, убаюкивая тайгу. Кедры шептали что-то на своём древнем языке. А на камне, у самой воды, сидели два друга — те, кто прошёл огонь и воду, те, кто боялся потерять друг друга, и те, кто нашёл. — Не бойся, — сказал Тиг, когда они отстранились. — Я никуда не уйду. — Знаю, — ответил Лео. — Теперь знаю. Луна стояла высоко. Ночь была длинной. А сон — просто сном. Который не имеет власти над теми, кто держится друг за друга. Луна поднялась выше, и её свет стал серебряным, почти прозрачным, пронизывающим каждую ветку, каждую травинку, каждую каплю росы, которая за ночь выступила на листьях папоротника. Ручей журчал тише, как будто тоже готовился ко сну, убаюкивая камни и корни деревьев своей бесконечной, древней колыбельной. Вода перекатывала мелкие камешки, и их тихий стук смешивался с дыханием тайги — тем глубоким, мерным дыханием, которое чувствуется только тогда, когда все звери и птицы замолкают и даже ветер затихает, чтобы не мешать лесу отдыхать. Тиг сидел на камне, всё ещё близко — так близко, что Лео чувствовал жар его огненно-рыжей шерсти, которая даже в прохладе ночи оставалась тёплой, как печка в зимнюю стужу. Его полосы — чёрные, изогнутые, как языки пламени — в лунном свете казались ещё темнее, почти синими, а белые участки на груди, морде и вокруг глаз светились молочным сиянием. Тиг смотрел на воду, и в его маленьких округлых глазах с оранжево-коричневой радужкой отражались звёзды — сотни, тысячи маленьких огоньков, которые жили своей жизнью где-то там, высоко-высоко, куда не достанут даже самые длинные лапы. Лео смотрел на Тига. Он смотрел и не мог насмотреться — на его крупный, мощный нос, на его уши, которые сейчас были расслаблены и чуть оттопырены в стороны, на его усы — длинные, чёрные, которые шевелились, когда Тиг вдыхал ночной воздух. Лео никогда раньше не замечал, как красиво Тиг дышит — глубоко, спокойно, будто внутри него живёт целая тайга, которую не нужно торопить. Он никогда не замечал, как его лапы — большие, с мягкими подушечками — лежат на коленях, расслабленные, готовые в любой момент сжаться в кулаки или обнять. — Лео... — сказал Тиг, и его голос был тихим, почти шёпотом, как будто он боялся, что слова разбудят лес. — Что? — спросил Лео, тоже шёпотом, потому что ночь располагала к тишине, и громкие голоса здесь были бы кощунством. Тиг помолчал. Провёл лапой по воде — просто так, чтобы слышать, как пальцы разрезают поверхность, оставляя за собой расходящиеся круги. Вода была холодной, и Тиг вздрогнул, но не убрал руку. — Давай никому не скажем, что мы вместе? — сказал он, и в его голосе не было вопроса — была просьба. Тихая, осторожная, как у того, кто боится отказа. — И что у нас было, — добавил он, не глядя на Лео. — Давай, — ответил Лео без паузы. Он не думал. Он не размышлял, правильно это или нет, хорошо или плохо. Он просто знал — Тиг прав. Не время. Не место. Не сейчас. Тайга — она большая, но и маленькая одновременно. В ней трудно хранить секреты. Сорока летает везде, харзы подслушивают, а Мапа Пандига, может, и не скажет никому, но он смотрит так, что всё и так понятно. — Спасибо, — сказал Тиг, и это слово было таким простым, таким обычным, но сейчас оно весило больше, чем все клятвы, которые можно придумать. — За что? — удивился Лео. — За то, что не спрашиваешь «почему», — ответил Тиг, наконец поворачиваясь к нему. Его глаза — оранжево-коричневые, с тёмными крапинками вокруг зрачков — смотрели на Лео с благодарностью, которую трудно передать словами. Лео не ответил. Вместо этого он подвинулся ближе — так близко, что его плечо коснулось плеча Тига, его бок — его бока, его хвост — его хвоста. Теперь они сидели, прижавшись друг к другу, и между ними не было ни воздуха, ни сомнений, ни страха. Лео обнял Тига. Он обнял его, обхватив лапами за широкую, мощную спину, и уткнулся носом в его огненно-рыжую шерсть на плече. Шерсть пахла лесом — кедрами, мхом, дымом от костра, и чем-то ещё, чем пахнет только Тиг: теплом, безопасностью, домом. — С тобой хорошо, — сказал Лео в его шерсть, и голос его был глухим, приглушённым. — Только не усни, — ответил Тиг, но сам уже зевал, и его челюсти раскрылись широко, показывая белые, острые клыки. — Уронимся в ручей. — Не уронимся, — пообещал Лео, хотя сам уже чувствовал, как веки тяжелеют, а мысли становятся вязкими, как смола. Они сидели на камне, прижавшись друг к другу, и ночь укутывала их своим одеялом из темноты и звёзд. Ручей журчал, убаюкивая, и его монотонный шёпот смешивался с их дыханием, создавая ту самую музыку, которую слышат только влюблённые и очень уставшие. — Лео, — сказал Тиг, когда его глаза уже закрылись, а голос стал сонным, тягучим. — М? — Ты мой лучший друг. — Ты тоже, — ответил Лео. — И ещё кое-кто. — Кое-кто? — Тиг улыбнулся во сне, и его усы шевельнулись. — Тигр, — сказал Лео. — Который спит на моём плече. — Не сплю, — соврал Тиг, но его дыхание уже стало ровным, и он чуть наклонился вперёд, всей своей тяжестью привалившись к Лео. Лео удержал его. Он держал Тига, чувствуя, как спина друга вздымается и опускается в такт дыханию, как его сердце — большое, сильное — бьётся где-то под рёбрами, и этот ритм был самым правильным звуком в мире. Он гладил Тига по спине — медленно, успокаивающе, как гладят большого кота, который наконец-то перестал бояться и позволил себе уснуть. — Ты — мой дом, — прошептал Лео, но Тиг уже не слышал. Луна остановилась в зените, и её свет стал ярче, чем когда-либо. Звёзды мерцали, перемигиваясь друг с другом, как старые знакомые. Тайга молчала, но её молчание было не пустым — оно было наполнено теми тайнами, которые лес хранит для тех, кто умеет слушать. Ручей журчал, перекатывая камешки, и их стук был похож на шаги — маленьких, невидимых существ, которые гуляют по дну и смотрят на спящих зверей с любопытством и нежностью. Тиг и Лео уснули в такой позе — прижавшись друг к другу, согревая друг друга, забыв обо всём на свете. Их хвосты — один пятнистый, с чёрным кончиком, второй полосатый, с белым крапом — переплелись на камне, как две руки, которые не хотят расставаться даже во сне. Их дыхание смешалось, и уже нельзя было разобрать, кто выдохнул, а кто вдохнул — они дышали одним воздухом, одним лесом, одной ночью. Где-то в глубине тайги, на скале, с которой видно всё — и поляну, и ручей, и дом монстров — сидел Филин Филя и смотрел на них своими жёлтыми глазищами. Он хотел ухнуть, но передумал — не хотел будить. — Хорошие ребята, — прошептал он и улетел, бесшумно, как тень. А на камне у ручья, под звёздами и луной, спали двое — леопард и тигр, которые только сегодня поняли, что они не просто друзья. И что их секрет будет самым сладким, самым драгоценным, самым тайным из всех, что хранит эта тайга. Лео во сне улыбнулся и прижался к Тигу крепче. Тиг во сне вздохнул и положил свою тяжёлую голову Лео на макушку. Ручей журчал. Кедры шептали. Луна плыла по небу. И всё было правильно. Впервые за долгое время — правильно. Домой вернулись Андайн и Ондин. Луна стояла высоко, и её холодный синий свет проникал сквозь кухонное окно, ложась на стол, на пол, на лица монстров бледными, призрачными пятнами. В доме было тихо — Азгор и Ториэль уже спали, Папирус угомонился после своих спагетти, Альфис закрылась в комнате с чертежами и, наверное, уснула прямо за столом, уронив голову на калькулятор. Только холодильник гудел, нарушая тишину своим ровным, монотонным гудением, похожим на дыхание огромного зверя, который спит в углу и видит сны о холодных северных лесах. Ондин прошёл на кухню первым, босиком, бесшумно, как и всегда, когда не хотел никого будить. Его красные волосы были распущены и падали на плечи, скрывая синюю кожу на шее и ключицах. Он остановился у холодильника, положил ладонь на дверцу — синюю, с перепонками между пальцами, с короткими когтями, которые никогда не отрастали слишком длинными, потому что он постоянно их стачивал о грушу. Холодильник под его рукой чуть вибрировал, и эту вибрацию Ондин чувствовал кончиками пальцев — холодную, живую. — Ну чё... — сказал Ондин, открывая дверцу. — Выпьем сто грамм? Холодный белый свет из холодильника осветил его лицо, сделав его похожим на маску — ту, что вешают на стену охотники, чтобы отпугивать духов. Внутри стояли банки с соленьями, тарелки с остатками ужина, бутылка молока, пакет с сыром. И бутылка водки — зелёная, с белой этикеткой, спрятанная в самом углу, за трёхлитровой банкой с компотом. — Давай, — ответила Андайн. Она стояла у окна, спиной к нему, и смотрела на тайгу, которая чернела за стёклами, как огромный зверь, притаившийся в засаде. Её красные волосы были распущены и падали на плечи, и в лунном свете они казались не красными, а чёрными, как кровь, которая успела засохнуть. Левый глаз закрывала повязка, правый смотрел в темноту, и в этом взгляде было что-то тяжёлое, усталое, то, что она никогда не показывала при чужих. Её синяя рука лежала на подоконнике, пальцы слегка постукивали по дереву — не от нервов, от привычки, когда она о чём-то глубоко думала. Ондин достал бутылку. Стекло было холодным, покрытым мелкими капельками влаги, которые тут же выступили на его синей ладони. Он поставил её на стол — старый, массивный, из толстых досок, покрытых царапинами и пятнами от кружек. Рядом он положил закуску — хлеб, нарезанный толстыми ломтями, сало с чёрным перцем, солёные огурцы из банки, которую открыла Ториэль ещё вчера. Всё это пахло домом, уютом, той простой жизнью, которая у них наконец-то появилась на поверхности. — Я налью, — сказал Ондин, откручивая пробку. Пробка открылась с тихим, мокрым хлопком, и запах водки — резкий, хлебный, чуть сладковатый — разлился по кухне, смешиваясь с запахом трав и старого дерева. Ондин разлил по гранёным стопкам — ровно по сто грамм, не больше, не меньше, как учил Азгор: «Пей, но знай меру, сын». — За что пьём? — спросил он, поднимая стопку. Андайн отвернулась от окна, подошла к столу, взяла свою. Стопка казалась игрушечной в её синей руке — пальцы с перепонками между ними, короткие когти, костяшки, сбитые тренировками. — За то, что мы здесь, — сказала она. — На поверхности. На свободе. — За это — с удовольствием, — кивнул Ондин. Они чокнулись. Стекло звякнуло тонко, жалобно, как колокольчик, который звенит где-то далеко в тумане. Оба выпили залпом, не морщась — водка для монстров была не страшнее воды, разве что чуть жгучей, и этот жар разливался по телу приятно, расслабляя мышцы, убирая напряжение после долгого дня. — Хорошо пошла, — сказал Ондин, выдыхая и беря огурец. Он откусил половину, захрустел, и звук этот был громким в тишине, почти неприличным, но Андайн не обратила внимания. Она взяла кусок хлеба, положила на него сало, откусила — медленно, без аппетита, потому что ела не для того, чтобы насытиться, а чтобы занять руки. Жир блестел на её синих губах, и она облизала их кончиком языка, таким же синим, как и всё её тело. На кухню вошёл Санс. Он двигался бесшумно — в своих розовых тапочках он умел ходить так, что его шагов не было слышно даже на старом скрипучем полу. Синяя толстовка была расстёгнута, под ней виднелись рёбра и позвонки, белые, как мел, которые мерно поднимались и опускались в такт его дыханию. В одной руке он держал пустую бутылку из-под кетчупа — уже смятую, приготовленную на выброс, — и от этого Санс выглядел ещё более ленивым и безразличным ко всему на свете. Он остановился у порога, посмотрел на стол, на бутылку, на стопки, на закуску. Его белые зрачки в чёрных глазницах медленно перемещались с предмета на предмет, как два маленьких фонарика, которые ищут что-то в темноте, но не находят. — А по какому поводу? — спросил Санс. Голос его был ленивым, сонным, с той вечной хрипотцой, которая появлялась у него, когда он только что проснулся или давно не пил кетчуп. — Хотим и пьём, — ответил Ондин, наливая себе ещё — на этот раз чуть поменьше, для себя, потому что первую стопку он уже выпил и хотел закусить. Санс не двинулся с места. Он стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрел на Андайн. Его взгляд — спокойный, немигающий — задержался на её лице дольше, чем нужно. — А ты у малых была? — спросил он. Анна замерла с куском хлеба во рту. Пережевала. Проглотила. Поставила недоеденный бутерброд на тарелку. — Нет, — сказала она, и её голос был ровным, без тени сомнения, без единой нотки фальши. — Я же с Ондином тренировалась. Санс посмотрел на Ондина. Тот кивнул, подтверждая. — Всё время, — добавил Ондин, и это была правда. Они действительно тренировались. Непрерывно. Долго. До седьмого пота. — Ясно, — сказал Санс. Он отлепился от косяка, подошёл к холодильнику, открыл его, достал новую бутылку кетчупа — красную, с жёлтой этикеткой, на которой был нарисован помидор в солнечных очках. Открутил крышку, отпил прямо из горла, не глядя на Андайн и Ондина. — А то я тут подумал, — сказал он, вытирая рот костяным пальцем. — Мне приснилось что-то странное. — Что? — спросил Ондин, поднимая бровь. Санс пожал плечами — костяшки хрустнули, как сухие ветки. — Забыл, — сказал он и сделал ещё один глоток кетчупа. — Сны — они такие. Просыпаешься и уже не помнишь. Он поставил бутылку на стол, рядом с водкой, и её красный бок среди гранёных стопок и солёных огурцов выглядел странно, чужеродно, как монстр среди зверей. — Я спать, — сказал Санс, разворачиваясь. — Не шумите. Он вышел из кухни, и его розовые тапочки зашаркали по полу, удаляясь, становясь всё тише, пока не затихли совсем. Андайн и Ондин остались одни. — Давай ещё по сто, — сказал Ондин, доставая бутылку. Андайн кивнула. Он разлил. Они выпили молча, не чокаясь, не глядя друг на друга. Закусили хлебом с салом. И долго сидели на кухне, в темноте, под гул холодильника. А где-то в тайге, на камне у ручья, спал леопард по имени Лео. Ему снился странный сон — о том, как его лучший друг поднял на него лапу, как монстры учили тигра предательству, как мир перевернулся в один миг. Но это был просто сон. Который приснился только одному. И который не приснился никому больше. Луна текла по небу, как холодная серебряная река. Ручей журчал, и две фигуры на камне — леопард и тигр — дышали в такт, спокойно, ровно, забыв о том, что не существует на свете ни копий, ни предательств, ни Андайн, которая пьёт водку на кухне и думает о чём-то своём. Потому что это был просто сон. И в реальности всё было хорошо.