Монстры в Русской Тайге

Солнце уже клонилось к закату, когда на поляне собрались почти все. Кедры стояли тихие, тёмные, и только их верхушки ещё горели золотом, поймав последние лучи перед тем, как ночь окончательно вступит в свои права. Фонарики со светлячками, которые Лили оставила с прошлого раза, висели на ветках, разливая мягкий жёлтый свет, но никто не зажигал их — ещё не стемнело настолько, чтобы свет был нужен. Пахло хвоей, нагретой за день землёй и чем-то сладким — Мила принесла корзину с дикой малиной, и ягоды лежали на больших листьях лопуха, привлекая взгляды всех, кто сидел вокруг. Лео сидел на своём обычном месте, на бревне у потухшего костра, и смотрел на Тига, который расположился рядом. Они не касались друг друга — при других зверях они старались держаться так, чтобы никто ничего не заметил, — но их хвосты лежали на траве рядом, почти соприкасаясь, и иногда, когда никто не смотрел, кончик хвоста Лео касался полосатого хвоста Тига, и оба делали вид, что это случайно. Рядом с ними сидела Леонелла, её маленькие лапки были сложены на коленях, и она смотрела на гостей из дальних стран, которые уже привыкли к тайге и чувствовали себя почти как дома. Чит лежал на траве, положив голову на передние лапы, и его огненно-жёлтая шерсть с чёрными пятнами блестела в лучах заходящего солнца. Рэй сидел под старой елью, его золотистая грива топорщилась в разные стороны — он не выспался после долгого путешествия, но старался держаться бодро. Уолору, который никогда не мог усидеть на месте, прыгал вокруг поляны, собирая шишки и складывая их в аккуратную кучу, хотя никто не просил его это делать. Лили сидела на крыше своего корабля, припаркованного на краю поляны, и её длинный хвост обвивал мачту, как змея. Вейшенг пристроился на камне у ручья, перебирал струны эрху и тихо наигрывал какую-то мелодию, которая была слышна только тем, кто сидел ближе всех. Яра стояла чуть поодаль, скрестив руки на груди, и смотрела на лес. Её фиолетовые глаза были спокойны, но в них чувствовалась настороженность — она всегда была настороже, даже когда всё было хорошо. Мартик сидел на ветке, свесив вниз свой огромный пушистый хвост, и кидал шишки в Вилли, который отбивался от них лапками и пищал от возбуждения. Куба молчал, как всегда, и просто смотрел на всех своими маленькими добрыми глазами. Мапа Пандига появился из леса неожиданно, как и всегда. Он вышел из-за кедров бесшумно, несмотря на свой огромный вес, и его серая с проседью шерсть в сумерках казалась почти серебряной. В правой лапе он держал свою клюку — хотя никто не видел, чтобы он на неё опирался, — а в левой — сложенный лист бумаги, пожелтевший по краям, с сургучной печатью, которую никто из присутствующих никогда раньше не видел. — Добрый вечер, молодёжь, — сказал Мапа, подходя к центру поляны и останавливаясь у пня, где всё ещё стояли цветы, засохшие после прошлой вечеринки. Он не стал садиться на своё обычное место — не на том камне, который ждал его с прошлого раза, — а остался стоять, и это сразу насторожило всех. Мапа Пандига никогда не стоял, когда можно было сидеть. Если он стоял, значит, случилось что-то важное. — Привет, Мапа, — сказал Лео, вставая с бревна. Тиг встал следом, и они оказались рядом, плечом к плечу. — Что-то случилось? — Я тут письмо получил, — сказал Мапа, поднимая лист бумаги. Сургучная печать была красной, с оттиском, который напоминал след лапы — но не медвежьей, не волчьей, не тигриной. Какой-то другой, незнакомой. — От Тасмана. Тишина повисла над поляной. Даже Вейшенг перестал играть на эрху, и его смычок замер на струнах, не издав ни звука. Мартик перестал кидать шишки, и одна из них упала прямо на голову Вилли, но зайчонок даже не пискнул — он замер с открытым ртом, забыв закрыть его. — А кто такой Тасман? — спросил Рэй. Львёнок привстал с земли, его золотистая шерсть взъерошилась на загривке, как будто он почуял опасность, хотя не знал, откуда она исходит. Его янтарные глаза с вертикальными зрачками перебегали с Мапы на Лео, с Лео на Тига, с Тига на остальных, пытаясь понять, почему все замолчали и почему это имя вызвало такую реакцию. — Тасман — это... — начал Лео, но запнулся, подбирая слова. — Он тасманский дьявол. Не дьявол в том смысле, в котором вы думаете, а зверь. Сумчатый. Из Австралии, как Уолору. Уолору, который до этого момента прыгал по поляне, остановился как вкопанный. Его большие тёмные глаза расширились, и он прижал хвост к животу, как делал всегда, когда был напуган. — Тасман? — переспросил Уолору, и его тонкий голос дрогнул. — Он сюда едет? — Судя по письму — да, — сказал Мапа Пандига, разворачивая лист и пробегая глазами текст, хотя он уже знал его наизусть. — Пишет, что наслышан о нашей тайге, о ваших приключениях и хочет... навестить. — Он не хочет навестить, — сказал Тиг, и его голос был глухим, как удар камня. — Он хочет украсть. Или испортить. Или то и другое. Чит поднял голову с лап, его оранжевые глаза прищурились. — Я слышал о Тасмане, — сказал он. — В Австралии его боялись. Он был... как сказать... не самый приятный тип. — Не самый приятный — это мягко сказано, — фыркнул Мартик, спрыгивая с ветки и подбегая ближе. — Он жадный. И хитрый. И злой. И вечно врёт, притворяется, что хочет дружить, а сам только и ждёт, чтобы что-то стащить. — Он и Вейшенга когда-то обманул, — добавил Лео, кидая взгляд на лисёнка, который сидел на камне и смотрел на свои руки. — Помнишь, Вейшенг? Вы с ним встречались? Вейшенг не ответил сразу. Он положил смычок на колени, провёл лапой по струнам, заставляя их издать тихий, печальный звук, и только потом поднял голову. Его голубые глаза были спокойными, но в них застыла какая-то давняя, невысказанная боль. — Он оставил меня на острове, — сказал Вейшенг тихо. — Посреди озера. Я не умел плавать. Думал, что умру там, один, под дождём, и никто не придёт. А он просто ушёл. С харзами. Потому что я ему стал не нужен. — Ты плакал, — сказала Мила, садясь рядом с ним и кладя лапу ему на плечо. — Помнишь? Я тебя нашла. Ты сидел на камне и плакал. — Не плакал, — возразил Вейшенг, но его голос дрогнул, и он отвернулся. — Плакал, — твёрдо повторила Мила. — И это нормально. Ты был маленький. Он тебя обманул. Он всех обманывает. Лили спрыгнула с крыши корабля и подошла к Мапе Пандиге, заглядывая в письмо. — Что ещё он пишет? — спросила она, и её карие глаза сузились. — Кроме того, что приедет? Мапа сложил письмо, спрятал его в складках своей шерсти и покачал головой. — Пишет, что слышал о сокровищах, — сказал он. — О тех самых, которые вы искали в Австралии. Говорит, что хочет помочь вам найти что-то новое. Но я ему не верю. — И правильно, — сказал Тиг. — Ему нельзя верить. Он придёт, сделает вид, что он хороший, а потом ударит в спину. — Как он выглядит? — спросил Рэй, подходя ближе. — Я никогда не видел тасманского дьявола. — Он чёрный, — сказал Уолору, поёживаясь. — Весь чёрный, только на груди белое пятно. Шерсть жёсткая, колючая. Глаза маленькие, красные, как угли. И он пахнет — так пахнут больные звери, которые едят падаль. — Не пугай раньше времени, — сказала Яра, хотя её фиолетовые глаза тоже стали напряжёнными. — Может, он изменился. — Такие не меняются, — ответил Лео. Он посмотрел на Тига, и Тиг посмотрел на него. Они не сказали друг другу ни слова, но оба знали — если Тасман приедет в тайгу, это будет означать только одно: покою придёт конец. И не потому, что он сильный. А потому, что он хитрый. А хитрых победить труднее, чем сильных. — Когда он приезжает? — спросил Чит, поднимаясь на ноги и отряхивая шерсть. — Через несколько дней, — сказал Мапа. — Письмо отправлено неделю назад. Так что... скоро. — Нам нужно подготовиться, — сказала Лили, забираясь обратно на корабль и вставая у штурвала. — Я замаскирую корабль. Спрячу его под ветками. Чтобы Тасман не нашёл. — А я спрячу ягоды, — добавила Мила. — Он их любит. Если увидит — сожрёт всё. — А я спрячусь сам, — буркнул Мартик. — Я его не боюсь, но лучше не попадаться ему на глаза. — Трус, — сказал Вилли, но без злости. — Зато живой, — ответил Мартик. Мапа Пандига поднял лапу, призывая всех к тишине. — Не надо паники, — сказал он. — Тасман — не монстр. Он зверь, как и мы. У него есть свои слабости. И если мы будем держаться вместе, мы не дадим ему ничего испортить. — Ты прав, Мапа, — сказал Лео. — Мы вместе. И мы справимся. Он посмотрел на Тига, и Тиг кивнул. Их хвосты под трава на секунду соприкоснулись, и оба почувствовали тепло — то самое, которое не даёт упасть духом даже перед самой большой опасностью. — Ну что, — сказал Лео, обводя всех взглядом. — Встречаем Тасмана? — Встречаем, — ответил Тиг, и его голос был твёрдым, как сталь. — Встречаем, — повторили остальные — не хором, поодиночке, но в каждом слове чувствовалась решимость. Луна поднялась выше, и её свет залил поляну серебром. Где-то там, за горизонтом, из Австралии в тайгу ехал чёрный зверь с красными глазами, который не знал, что его здесь ждут. И не знал, что ждать его будут не с распростёртыми объятиями, а с настороженными взглядами и крепко сжатыми кулаками. Тайга готовилась к встрече. И Тасман ещё пожалеет, что решил сюда приехать. — С нашими новыми соседями он не выживет и неделю, — сказал Мартик, спрыгивая с ветки на траву и отряхивая свой пушистый хвост от налипших сосновых иголок. Бельчонок говорил это с такой уверенностью, будто сам лично знаком с Тасманом и знал, как тот отреагирует на появление синих чешуйчатых существ в доспехах с копьями из чистой магии. В его фиолетовых глазах не было страха — была только холодная, спокойная уверенность, основанная на знании того, что происходит в этой тайге на самом деле. Он видел, как Андайн душила Лео, слышал её крик, от которого шатались деревья, знал про копья, которые появлялись из воздуха, и про странного скелета в розовых тапочках, который пил кетчуп и умел открывать порталы в другие страны. — Слушайте... — Кино подал голос с ветки старого кедра, где он сидел, сложив крылья и слегка наклонив голову набок, как это делают птицы, когда присматриваются к чему-то незнакомому. Его жёлтые глаза — острые, внимательные, привыкшие различать мышей с высоты в сотню метров — перебегали с одного лица на другое, пытаясь понять, о чём говорят звери. Орлёнок был красив. Его белая голова с мощным изогнутым клювом контрастировала с тёмно-коричневыми крыльями и спиной, делая его похожим на живую эмблему свободы, вырезанную из облаков и скал. Лапы с жёлтыми когтями, острыми как бритва, цепко держались за ветку. В обычной жизни Кино был весёлым, любил шутить и соревноваться, но сейчас в его голосе звучала серьёзная нота. — А про каких соседей вы говорили? Он перевёл взгляд с Мартика на Лео, с Лео на Тига, с Тига на Милу, пытаясь уловить детали, которые могли объяснить, почему бельчонок так уверен, что новый тасманийский гость не протянет в тайге и семи дней. Кино жил в горах, на Орлиных Скалах, и редко спускался в низины, где стоял дом зверей. Он не видел Андайн, не слышал её крика, не знал про синих монстров, которые поселились в тайге несколько дней назад. Для него тайга была такой же, как всегда — зелёной, шумной, полной зверей, птиц и духов. Он не знал, что в ней появилось что-то новое, чужое, опасное. — Они опасные? — спросил Кино, и его голос чуть понизился, стал настороженным. — Сильные? Он поправил крыло, и перья блеснули в лучах заходящего солнца тёмно-коричневым золотом. — Просто я живу больше в горах, — добавил он, как бы оправдываясь. — И редко вас вижу. А тут вы говорите про каких-то соседей, с которыми даже Тасман не справится. Мне интересно. — Опасные, — сказал Лео, подходя ближе к дереву, на котором сидел Кино, и поднимая голову, чтобы смотреть орлёнку прямо в глаза. — И сильные. Очень. — Сильнее Тасмана? — уточнил Кино, чуть склонив голову к другому плечу. — Не в том смысле, — ответил Тиг, вставая рядом с Лео. Его огненно-рыжая шерсть в свете костра горела ярко, как пламя, а полосы казались чёрными трещинами на раскалённой глине. — Они не сильнее физически — ну, может, и сильнее, я не знаю. Они по-другому сильные. У них есть магия. Копья из воздуха. Телепортация. И они... они не боятся. — Совсем? — Кино чуть вытянул шею, и его жёлтые глаза расширились. — Совсем, — подтвердила Мила, подходя ближе. Её рыжевато-оранжевая шерсть была взъерошена, а голубовато-зелёные глаза смотрели на Кино с той серьёзностью, которая появлялась у неё только тогда, когда речь заходила о настоящей опасности. — Я видела, как одна из них — Андайн — подняла Лео за горло одной рукой. Он не мог дышать. А она даже не напряглась. — За горло? — Кино перевёл взгляд на Лео, на его шею, где синяки от пальцев Андайн уже почти прошли, но всё ещё были видны — пять тёмных пятен на ярко-жёлтой шерсти. — Это было давно, — сказал Лео, касаясь шеи лапой. — Она уже не душит. Ну... почти. — Почти? — переспросил Кино, и его голос стал тоньше. — Если не злить, — сказал Тиг. — А если злить? — Тогда она душит, — ответил Тиг. Кино помолчал несколько секунд, переваривая услышанное. Он смотрел на Лео, на Тига, на Милу, на остальных — на Яру, которая стояла чуть поодаль и следила за разговором своим фиолетовым взглядом, на Кубу, который молчал и кивал, подтверждая каждое слово, на Вейшенга, который перебирал струны эрху и тихо наигрывал что-то тревожное, на Лили, которая забралась на крышу корабля и слушала, обхватив хвостом мачту. — И сколько их? — спросил он. — Много, — сказал Лео. — Андайн, Ондин, Альфис, Санс, Папирус, Азгор, Ториэль, Азриэль, Чара, Фриск... и ещё кто-то. Я не всех запомнил. — Десять? — Кино прикинул в уме. — Одиннадцать? — Около того, — кивнул Лео. — И все с магией? — Не все, — сказала Яра, подходя ближе. Её фиолетовые глаза были спокойны, но в голосе чувствовалась сталь. — Альфис — учёный, она не дерётся. Ториэль — королева, она печёт пироги и учит детей. Азгор — король, он работает в огороде. Но те, кто дерётся... они дерутся так, что лес дрожит. — Я видел, — сказал Мартик, влезая в разговор. — Я сидел на дереве и смотрел. Андайн крикнула, и деревья зашатались. А её брат, Ондин, создал в воздухе тридцать копий. Тридцать! Я считал. Все светились и были направлены на нас. Кино перевёл взгляд на свои крылья. Он мог летать быстрее ветра, мог видеть с высоты всё, что происходит в тайге. Но тридцать копий из воздуха, направленных на него, он не смог бы пережить. Даже с высоты. — И они... они не ушли? — спросил он. — Не уехали? Не вернулись туда, откуда пришли? — Нет, — сказал Лео. — Они купили дом. Старый дом лесника. Живут там. Готовят еду, тренируются, спят. Как мы. — Как мы, — повторил Кино, и в его голосе появилось что-то новое — не страх, а странное, почти философское любопытство. — Странно. Я думал, монстры — это... не знаю... из сказок. — Они из Подземелья, — сказал Вейшенг, поднимая голову от эрху. Его голубые глаза были серьёзными, почти пророческими. — Их заперли там тысячи лет назад. Люди. Потом они выбрались. Теперь живут здесь. — И ты их не боишься? — спросил Кино, поворачиваясь к лисёнку. — Иногда боюсь, — честно ответил Вейшенг. — Но иногда я с ними разговариваю. С Андайн, например. — С Андайн? — Кино чуть не свалился с ветки от удивления. — С той, которая душит за горло? — Она не душит, если не злить, — сказал Вейшенг. — Мы сидели у реки. Она рассказывала про Подземелье, про войну с людьми, про Фриск. Она... она не злая. Просто другая. Кино замолчал. Он смотрел на свои лапы, на когти, которыми он хватал рыбу из реки, на перья, которые блестели в свете уходящего дня. Думал о том, что мир изменился. Что тайга, которую он знал с рождения, теперь не только его дом, но и дом синих рыб с копьями и скелетов в розовых тапочках. — Если Тасман придёт, — сказал он наконец, — и начнёт хулиганить... эти монстры его тронут? Лео посмотрел на Тига. Тиг посмотрел на Лео. — Думаю, да, — сказал Лео. — Если Тасман полезет к ним, они его... нейтрализуют. — Убьют? — спросил Кино. — Не знаю, — ответил Лео. — Но вряд ли ему будет приятно. Кино кивнул, расправил крылья и взлетел с ветки, делая круг над поляной. — Тогда, может, и не надо нам ничего делать с Тасманом, — сказал он, паря в воздухе. — Пусть монстры с ним разбираются. А мы посмотрим. — Нельзя, — сказал Мапа Пандига, поднимая лапу. — Тасман — наш гость. Монстры — не судьи и не палачи. Если Тасман накосячит — мы сами будем с ним разбираться. А монстров в это не впутывать. — Почему? — спросил Мартик. — Потому что если мы начнём перекладывать свои проблемы на других, мы перестанем быть зверями, — сказал Мапа. — И станем теми, кто боится отвечать за свою тайгу. Кино приземлился обратно на ветку, сложил крылья и посмотрел на старого медведя. — Ты прав, Мапа, — сказал он. — Прости. Просто... эти монстры... они пугают меня. Хотя я их ни разу не видел. — Увидишь, — пообещал Тиг. — Скоро. Они ходят по лесу, иногда купаются в реке. Просто не подходи к Андайн близко. — А к кому подходить можно? — К Альфис, — сказал Вейшенг. — Она учёная. Носит очки, ходит в халате. Она добрая. — И к Сансу, — добавил Лео. — Он ленивый, но если его не трогать — он не трогает. — И к Папирусу, — сказала Мила. — Он громкий, но безобидный. Готовит спагетти. — Спагетти? — переспросил Кино. — Это макароны, — объяснила Мила. — С кетчупом. — Странные они, — сказал Кино. — Это да, — согласился Лео. — Странные. Но наши. Он посмотрел на Тига, и Тиг улыбнулся — одними глазами, одними уголками губ, одними усиками, которые шевельнулись в такт его дыханию. И в этой улыбке было всё — и тайга, и ночь, и секрет, который они хранили вдвоём. Луна поднялась выше. Звёзды зажглись. Тасман где-то ехал в тайгу, не зная, что здесь его ждут не только звери, но и синие монстры с копьями, которым не нужен повод для драки. Тайга затихла. Но это было затишье перед бурей. На следующее утро тайга встретила Тасмана хмурым, пасмурным небом и мелким противным дождём, который моросил с самого рассвета, не переставая ни на минуту. Он прилетел на чём-то. Не на корабле Лили, не на спине филина — на каком-то странном летательном аппарате, собранном из веток, лиан и кусков старой ткани, который держался в воздухе, казалось, только наглостью своего хозяина. Аппарат зашуршал над кедрами, закачался из стороны в сторону, как пьяный, и с глухим хрустом приземлился прямо в кусты дикой смородины на краю поляны, сломав несколько веток и распугав всех птиц в округе. Из кустов вылез Тасман. Он был небольшим, но крепким, сбитым, как комок тугой, колючей шерсти — сине-серой, почти чёрной на спине и более светлой на груди и морде . На его пушистом коротком хвосте, который он высоко задирал, когда шёл, красовалась та же сине-серая шерсть, а на передних лапах и пояснице проходила широкая белая полоса — единственное светлое пятно в его облике . Его морда была вытянутой, с мелкими карими глазами, которые смотрели на мир с выражением вечного недовольства и превосходства. Уши — большие, розоватые, без шерсти — торчали в стороны, ловя каждый звук, и когда он поворачивал голову, они двигались независимо друг от друга, как две маленькие локационные тарелки. Он отряхнулся — небрежно, по-хозяйски, разбрызгивая капли дождя во все стороны — и оглядел поляну. В его карих глазах горел холодный, оценивающий интерес, как у того, кто привык брать то, что хочет, и не спрашивать разрешения. — Ну-ну, — сказал Тасман, и в его голосе слышалась такая наглая, самодовольная усмешка, что даже кедры, казалось, поёжились. Он посмотрел на фонарики со светлячками, которые ещё висели на ветках, на потухший костёр, на цветы, засохшие на пне. — Тайга, значит. Красиво. Но я не за этим прилетел. Он пошёл по поляне, не спрашивая разрешения, не обращая внимания на то, что это чужая земля, чужие места, где его никто не ждал и не звал. Его лапы с короткими, толстыми пальцами оставляли на мокрой траве глубокие следы, и идти он предпочитал по центру, как будто хотел, чтобы все видели — он здесь главный. — Мне надо найти место для ночлега, — сказал он, обращаясь то ли к невидимым слушателям, то ли к самому себе. — Попрошу у кого-нибудь. Не в лесу же ночевать под дождём. Я не какой-нибудь бродяга. Он свернул с поляны на тропинку, ведущую вглубь тайги, и через несколько минут вышел к тому месту, где его уже ждали. Не ждали — скорее, замерли, увидев его издалека. На поляне, где звери обычно собирались по вечерам, сейчас сидели почти все. Лео, Тиг, Мила, Яра, Куба, Мартик, Вилли, Леонелла. Гости из дальних стран — Чит, Рэй, Уолору, Лили, Вейшенг — тоже были здесь. И даже Кино, который редко спускался с гор, сегодня почему-то оказался на земле, сидел на камне и чистил клювом свои мощные крылья. Все напряглись, когда увидели Тасмана. Это было заметно невооружённым взглядом. Мила прижалась к Кубе, и грузный кабан молча положил свою тяжёлую лапу ей на плечо. Мартик, который обычно сидел на ветке, спрыгнул вниз и спрятался за спину Яры. Вилли вообще побежал к кустам, но передумал и остался стоять, мелко дрожа всем телом. Леонелла вцепилась в руку Лео, и её зелёные глаза расширились от страха. Чит привстал на задние лапы, его оранжевые глаза сузились. Рэй, львёнок из Африки, расправил плечи и невольно оскалился, показывая свои белые, ещё не до конца сформировавшиеся клыки. Уолору перестал прыгать и замер, как статуя. Лили забралась на крышу своего корабля, откуда был виден весь обзор. Вейшенг положил эрху на колени и сжал смычок так сильно, что костяшки его лап побелели. — Ну, дарова, — сказал Тасман, подходя к ним с таким видом, будто они были старыми друзьями, которых он не видел сто лет. Он остановился в центре поляны, уперев лапы в бока, и его маленькие карие глаза обвели всех по очереди — медленно, нахально, ни на ком не задерживаясь дольше, чем на секунду. Никто не ответил. — Чего молчите? — усмехнулся Тасман. — Языки проглотили? Или не рады гостю? — Мы не рады, — сказал Тиг, и его голос был глухим, тяжёлым, как удар камня. Тасман посмотрел на него. На его огненно-рыжую шерсть, на чёрные полосы, на то, как он сидит, чуть наклонившись вперёд, готовый в любой момент броситься. В карих глазах Тасмана мелькнуло что-то — то ли уважение, то ли раздражение. — А ты не очень вежливый, полосатый, — сказал Тасман. — Но ладно. Я не к тебе пришёл. Он перевёл взгляд на Лео. — Где можно пожить некоторое время? — спросил Тасман, и в его голосе не было просьбы — было требование. Он говорил так, будто имел право на то, о чём просил. — У вас тут, я смотрю, места много. Дома есть. Лес большой. Наверняка найдётся уголок для такого замечательного зверя, как я. — Не у нас, — сказал Лео, и его голос прозвучал твёрдо. — У нас тоже нет, — добавила Яра, скрещивая руки на груди. Её фиолетовые глаза сверкнули. — Я не спрашивал вас, рыжая, — Тасман даже не повернулся к ней. — У меня нет места, — сказал Мартик, высовываясь из-за спины Яры. — У меня дупло маленькое. Только для меня и моих запасов. — А ты вообще помолчи, белка, — буркнул Тасман. — Я бельчонок, — обиделся Мартик, но голос его дрожал. — Неважно. Все отказали ему. По одному, по двое, не сговариваясь, как будто они репетировали этот ответ заранее. Кино сказал, что живёт в горах, а там для такого, как Тасман, места нет. Чит сказал, что он гость и сам ночует на траве под открытым небом. Рэй покачал головой и промолчал — его молчание было красноречивее любых слов. — Ладно, — сказал Тасман, и его голос стал грубым, почти злым. Он сплюнул на землю — небрежно, демонстративно — и развернулся, даже не попрощавшись. — Не очень-то и хотелось. Найду место и без вас. Он сделал несколько шагов прочь, потом остановился, прищурился и посмотрел вдаль — туда, где над верхушками кедров виднелся дымок. — Я видел неподалёку огромный двухэтажный дом, — сказал Тасман, и в его голосе появилась новая нотка — не вопрос, не сомнение, а холодный, расчётливый интерес. — Может, там переночую, если впустят. — Стой! — крикнул Лео, вскакивая с бревна. Его ярко-жёлтая шерсть с чёрными точками встала дыбом на загривке, и он сделал шаг к Тасману, протягивая лапу. — Не иди туда! Тиг тоже встал, и они оказались рядом — два друга, два зверя, которые не могли позволить тому, кто не знает правды, совершить эту ошибку. — Да-да, слушать тебя ещё буду, — усмехнулся Тасман, не оборачиваясь. В его голосе слышалась такая уверенность в собственном превосходстве, что Лео на секунду показалось, что он говорит с камнем. — Вы все тут добренькие, да? «Не у нас», «не иди туда». А я сам решу, куда мне идти. — Ты не понимаешь, — сказал Тиг, и его голос стал ниже, почти рычащим. — Там монстры. — Монстры? — Тасман остановился, повернул голову, и его маленькие карие глаза насмешливо блеснули. — Да плевал я на ваших монстров. Я и сам тот ещё зверь. И ушёл к дому, не оглядываясь. Его сине-серая шерсть мелькала между стволами кедров, и его короткий пушистый хвост высоко торчал вверх, как флаг завоевателя. — Он пожалеет, — сказала Мила тихо, провожая его взглядом. — Он не знает, на что идёт, — добавил Мартик, вылезая из-за спины Яры. Лео смотрел вслед Тасману, и в его зелёных глазах была тревога. Не за него — за тех, кто жил в том доме. И за Тасмана тоже, наверное, хотя он сам не понимал этого. — Может, предупредить? — спросил Кино, расправляя крылья. — Я быстро. Долечу. — Не надо, — сказал Тиг, садясь обратно на бревно. — Пусть идёт. Пусть узнает сам. Может, это будет для него уроком. — Для него — да, — согласился Лео. — А для монстров? — Для монстров это будет просто ещё один день в тайге. Тайга затихла. Дождь моросил, и где-то далеко, в стороне дома монстров, хлопнула дверь. Тасман ушёл. И никто не знал, что его там ждёт. Он пришёл и постучал в дверь. Три удара — громких, наглых, с такой силой, что деревянные половицы на крыльце задрожали. Тасман не умел стучать вежливо. Он вообще не умел быть вежливым. Для него существовали только два состояния: когда он брал и когда ему давали. Сейчас он собирался брать. Дверь открыла Ториэль. Она стояла на пороге в своём длинном фиолетовом платье, с кружевным воротником, который сама связала, и с мягкой, доброй улыбкой, которая мгновенно растаяла, когда она увидела, кто перед ней. Тасман был маленьким, но в его осанке, в его наглых карих глазах, в том, как он упёр лапы в бока, было столько наглости, что казалось — он занимает места больше, чем Азгор, который был в три раза его крупнее. — Что за дитя к нам пожаловало? — спросила Ториэль, и в её голосе слышалось недоумение. Она ожидала увидеть соседа-лесника, заблудившегося путника, может быть, одного из зверей, которые иногда заходили попросить воды. Но не это. Не это колючее, чёрное существо с маленькими злыми глазами и пушистым хвостом, который торчал вверх, как знамя захватчика. Тасман не ответил на приветствие. Он даже не кивнул. Он просто шагнул вперёд, заставляя Ториэль отступить, и его голос — грубый, хриплый, с металлическими нотками — прозвучал как удар плети: — Пусти. — Что? — переспросила Ториэль, не веря своим ушам. — Пусти, я сказал, — повторил Тасман, повышая голос. — Мне нужна комната на ночь. И еда. И вода. Он говорил так, будто имел на всё это право. Будто Ториэль была не королевой монстров, а служанкой, которая обязана выполнять его приказы. Его маленькие карие глаза смотрели на неё с таким высокомерием, что у Ториэль внутри что-то перевернулось — не от страха, от возмущения. — Грубиян, — сказала она тихо, но Тасман не услышал, а если и услышал — не обратил внимания. У Ториэль не было выбора. Не потому, что она боялась — она не боялась никого, даже Азгора, когда он бывал в плохом настроении, — а потому, что Тасман уже вошёл. Он перешагнул порог, отодвинув её плечом, и теперь стоял в прихожей, разглядывая дом с наглым, оценивающим видом. — Хорошо, — сказала Ториэль, и в её голосе появилась та странная, тихая нотка, которая появляется у неё только тогда, когда она задумывает что-то недоброе. — Твоя комната наверху. Слева. — Спасибо, — прорычал Тасман, даже не глядя на неё. Он пошёл вверх по лестнице, его короткие лапы тяжело ступали по деревянным ступенькам, и его пушистый хвост покачивался в такт шагам. Ториэль смотрела ему вслед, и на её губах заиграла лёгкая, почти незаметная улыбка. Она знала, что ждёт его наверху. И она знала, что он об этом не догадывается. Он вошёл в комнату. Она была небольшой, с одним окном, выходящим на тайгу, и старой кроватью у стены. На кровати сидела Андайн. Она была в своей обычной чёрной майке-алкоголичке и синих джинсах, босиком, её красные волосы были распущены и падали на плечи. Левый глаз закрывала чёрная повязка, правый — жёлтый, с чёрным вертикальным зрачком — смотрел на Тасмана сверху вниз, и в этом взгляде было столько холода, что даже кедры за окном, казалось, поёжились. — Слышь, ты! — сказал Тасман, не замечая опасности. Он подошёл к кровати, встал прямо перед Андайн и ткнул в неё лапой. Его карие глаза были полны той самой наглости, с которой он входил в дом, требовал комнату и не слушал Ториэль. — Уйди отсюда, — прошипел Тасман. — Иначе я... — Иначе что? — спросила Андайн, и её голос был тихим, спокойным, почти ласковым. Она не встала. Не двинулась. Только её правый глаз сузился, и в нём загорелся тот самый огонь, который звери на поляне видели, когда Андайн кричала так, что деревья шатались. Она сжала кулаки. Синие, с мозолистыми костяшками, с короткими когтями, которые никогда не отрастали слишком длинными, потому что она постоянно их стачивала о грушу. Кулаки сжались с таким скрежетом, будто внутри них ломались камни. — Иначе что, мелкий? — повторила Андайн, и её голос стал чуть громче. Она ударила кулаком об ладонь. Звук был глухим, тяжёлым, как удар молота по наковальне. Тасман вздрогнул — не сильно, но заметно. Его пушистый хвост, который до этого торчал вверх, вдруг опустился и прижался к ноге. — Да я тебе копьё в глотку засуну, — сказала Андайн, и её голос снова стал тихим — тем тихим, который страшнее любого крика. — Какое копьё? — посмеялся Тасман, но в его голосе уже не было прежней наглости. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, нервной. В его карих глазах мелькнул страх — тот самый, который он прятал за грубостью и наглостью, но сейчас страх вырвался наружу, потому что Андайн была не такой, как те звери на поляне. Она не боялась его. Она вообще не боялась никого. В руке Андайн появилось копьё. Оно возникло из воздуха — синее, светящееся, с острым наконечником, который блестел в полумраке комнаты как маленькая звезда. Копьё было длинным, почти с рост Тасмана, и Андайн держала его легко, как игрушку, хотя весило оно, наверное, как сам Тасман. — Это какое, — сказала Андайн, и её жёлтый глаз сверкнул. Она встала. Тасман отступил на шаг. Потом на второй. Но Андайн двигалась быстрее. Она шагнула к нему, и её копьё оказалось в миллиметре от его морды, остриё упиралось прямо в нос, и Тасман чувствовал холод, исходящий от магического оружия. — Ну, давай, — сказала Андайн. — Продолжай. Что ты там говорил про иначе? Тасман не ответил. Он стоял, прижавшись спиной к стене, и смотрел на копьё, которое могло проткнуть его насквозь одним движением. Андайн убрала копьё. Не потому, что испугалась — она не боялась никого, — а потому, что ей надоело. Она размахнулась и ударила Тасмана кулаком в плечо. Не сильно — для неё это был лёгкий щелчок, — но Тасман отлетел к противоположной стене, ударился спиной о дерево и сполз на пол. Она избила его. Не насмерть, не до потери сознания — просто так, чтобы запомнил. Копьём — один раз, плашмя, по спине. Ногой — в бок, когда он попытался встать. Кулаком — в челюсть, когда он открыл рот, чтобы что-то сказать. Кровь потекла из его носа, из губы, из рассечены на лбу, и Тасман, который всю жизнь считал себя самым опасным зверем в Австралии, вдруг понял, что значит быть слабым. Андайн остановилась. Она стояла над ним, тяжело дыша, и её жёлтый глаз смотрел на него без жалости, без злости, без удовольствия — просто констатация факта. — Ладно, — сказала Андайн, отряхивая руки. — Оставайся. Она указала на дверь, на комнату напротив — ту, где обычно спал Ондин, когда не был занят тренировками или чтением. — К Ондину пойдёшь. Тасман поднялся, пошатываясь, вытирая кровь тыльной стороной лапы. Он не сказал ни слова. Не прорычал, не сплюнул, не попытался огрызнуться. Он просто пошёл, куда ему указали. Он вошёл в комнату. Там был Ондин. Он сидел на кровати, скрестив ноги, и пил чай из большой керамической кружки — зелёный, с мятой, который он любил больше всего на свете. Его красные длинные волосы были распущены и падали на плечи, и его синяя кожа в лунном свете казалась почти чёрной. Он посмотрел на Тасмана — на его разбитую морду, на кровь, на перепуганные глаза — и ничего не сказал. Только отхлебнул чай и кивнул на свободный угол, где лежал матрас и старое одеяло. — Располагайся, — сказал Ондин, и его голос был ровным, спокойным. Тасман понял. Он понял, что Андайн — это не шутка. Что дом, в который он ворвался с наглой усмешкой, принадлежит не беззащитным добрякам, а настоящим монстрам, которые могут убить, если захотят, но почему-то не убили его. И что Ондин — такой же синий, с такими же холодными глазами — ничуть не лучше своей сестры. Он сел в угол, на матрас, обхватил колени лапами и уставился в одну точку. В его карих глазах больше не было наглости. Была только боль и страх. Где-то внизу, на кухне, Ториэль наливала чай и улыбалась. — Грубиянам нужна наука, — сказала она сама себе и отпила маленький глоток. — Тронешь Альфис — я с тебя шкуру спущу, — сказал Ондин. Голос его был ровным, даже ленивым, как будто он обсуждал погоду или что съесть на завтрак. Он сидел на своей кровати, скрестив длинные синие ноги, и пил чай из большой керамической кружки. Зелёный, с мятой, который он любил больше всего на свете. Пар вился над кружкой, смешиваясь с запахом трав и старого дерева. Его красные длинные волосы были распущены и падали на плечи, скрывая синюю кожу на шее и ключицах. На правой руке, чуть выше локтя, виднелась свежая ссадина — след от вчерашней тренировки с Андайн. — И повешу твоё жалкое тело на стену, — добавил Ондин, делая маленький глоток. Он даже не посмотрел на Тасмана. Не потому, что боялся — Ондин вообще редко боялся, только когда речь шла о его семье. А сейчас речь шла об Альфис. О той, кто всегда носила свой белый халат, поправляла очки, смущалась и краснела, когда кто-то входил в её комнату без стука. О той, кто собирала свои чертежи и схемы, раскладывая их по папкам с надписями «Важное», «Очень важное» и «Секретное — не трогать». О той, чей фиолетовый хвост нервно дёргался, когда она волновалась, и кто мог часами говорить о пространственно-временных аномалиях, не замечая, что слушатели уже давно спят. Альфис была для Ондина всем. И Тасман, этот наглый чёрный комок шерсти с карими глазами, посмел на неё нагрубить? Посмел войти в дом, где она живёт, и вести себя так, будто он здесь хозяин? Ондин допил чай, поставил кружку на тумбочку и только тогда поднял голову. Его жёлтые глаза — такие же, как у Андайн, с чёрными вертикальными зрачками — смотрели на Тасмана, который сидел на матрасе в углу, обхватив колени лапами, и старался не дышать громко. Его сине-серая шерсть была спутана, на морде запеклась кровь из разбитой губы и рассечённой брови, а левое ухо — большое, розовое, без шерсти — было надорвано и висело чуть ниже правого. Он выглядел жалко. Несчастно. Совсем не так, как несколько часов назад, когда врывался в дом с требованием комнаты и еды. — Оо, а ты в крови, — сказал Ондин, и уголок его рта приподнялся в лёгкой, почти незаметной усмешке. — Видимо, с Андайн познакомился. Он не спрашивал. Он утверждал. Потому что следы от ударов Андайн были узнаваемы — синие пятна на шерсти, которые оставались после того, как её кулак встречался с чьим-то телом. Ондин сам получал такие синяки десятки раз на тренировках и знал, как они выглядят. — Закрой рот, — сказал Тасман. Он попытался придать своему голосу ту самую наглость, с которой пришёл сюда, но голос дрожал, и слова выходили хриплыми, сдавленными, как у того, кто боится даже говорить. Ондин усмехнулся — чуть шире, показывая свои острые жёлтые зубы. Он медленно поднялся с кровати, потянулся, хрустнув позвоночником, и пошёл к Тасману. Не быстро. Не угрожающе. Просто шаг за шагом, босиком по деревянному полу, и каждый его шаг отдавался в груди Тасмана ударом сердца. — Ты мне угрожать вздумал? — спросил Ондин, наклоняясь к нему. — После того, как Андайн размазала тебя по стене? Он стоял прямо над Тасманом, его высокая фигура нависала над маленьким, съёжившимся зверем, и в его жёлтых глазах не было жалости. Только холодное, спокойное презрение. — Я тебя даже бить не буду, — сказал Ондин, выпрямляясь и отходя обратно к своей кровати. — Мне лень. Тасман выдохнул. Он не заметил, что задерживал дыхание, пока Ондин стоял над ним. Лёгкие горели, сердце колотилось где-то в горле, и он почувствовал, как по спине течёт холодный пот. Ондин сел на кровать, взял кружку, понял, что она пуста, и поставил обратно. Он смотрел в окно, на тайгу, которая чернела за стёклами, и его профиль — острый нос, высокий лоб, распущенные красные волосы — был похож на статую, высеченную из синего камня. — Вот что, мелкий, — сказал Ондин, не поворачивая головы. — Запомни раз и навсегда. Альфис — это святое. Я не знаю, что ты там себе надумал, но если ты ещё раз посмотришь на неё косо, если ещё раз скажешь грубое слово, если вообще подойдёшь к ней ближе, чем на десять метров — я лично вырву тебе язык и скормлю его харзам. Тасман молчал. Он сидел, прижавшись спиной к стене, и в его карих глазах застыл страх — тот самый, который он прятал всю жизнь за наглостью и грубостью. — Ты понял? — спросил Ондин, и его голос стал тише, но от этого только страшнее. — Понял, — прошептал Тасман. — Не слышу. — Понял! — крикнул Тасман, и его голос сорвался на петушиный фальцет. Ондин кивнул, откинулся на подушку и закрыл глаза. — Вот и молодец. А теперь спи. Завтра рано вставать. — Зачем? — спросил Тасман, хотя должен был молчать. — Убирать будешь, — ответил Ондин, не открывая глаз. — Весь дом. Все комнаты. Посуду мыть. Полы мыть. Пыль вытирать. А потом на кухню — помогать Ториэль. Она тебя научит, как разговаривать со старшими. — Я не буду... — Будешь, — перебил Ондин, и его голос стал твёрдым, как камень. — Или вылетишь отсюда быстрее, чем прилетел. Выбирай. Тасман замолчал. Он сидел в углу, на жёстком матрасе, и чувствовал, как всё тело болит после побоев Андайн. Ныло плечо, куда пришёлся первый удар. Болел бок, куда она пнула его ногой. Голова гудела, губа распухла, а левый глаз почти не открывался — туда тоже прилетело, случайно, когда Андайн разворачивалась. Он думал о том, как всё пошло не так. Он думал, что монстры будут слабыми, трусливыми, как те звери на поляне, которые отказали ему в ночлеге и боялись даже слова сказать. Он думал, что ворвётся сюда, всех раскидает и будет жить в этом огромном доме как король. А вместо этого его избили. Унизили. И заставили убирать полы. Где-то внизу, в подвале, что-то грохнуло. Тасман вздрогнул. Ондин не пошевелился. — Спокойной ночи, — сказал Ондин, и в его голосе не было доброты. Только приказ. — Спокойной ночи, — ответил Тасман, и эти слова показались ему самыми горькими в жизни. Луна заглянула в окно, осветив комнату холодным серебряным светом. Тасман закрыл глаза и попытался уснуть, но не мог. Он лежал и слушал, как тихо дышит Ондин, как где-то далеко ухает филин, как тайга шумит за стенами дома. Он понял, что вляпался. И что выбраться будет трудно. Очень трудно. Где-то в комнате напротив Андайн сидела на подоконнике и смотрела на луну. Её жёлтый глаз блестел в темноте. — Завтра, — сказала она сама себе, — заставлю его отжиматься. И улыбнулась. Нехорошо. Проходит пара часов. Тайга за окнами уже давно погрузилась в темноту, и только луна — круглая, жёлтая, похожая на глаз ночного зверя — заглядыла в кухонное окно, отражаясь в стекле и в гранёных стопках, которые всё ещё стояли на столе после вечерних посиделок Андайн и Ондина. Запах ужина разносился по всему дому — что-то мясное, с травами, и картошка, и свежий хлеб, который Ториэль испекла ещё утром, и теперь его золотистая корочка хрустела под ножом, издавая тот самый звук, от которого у любого голодного зверя сводило желудок. Тасман был голоден. Голоден так, что в животе урчало, как в пещере с медведем, который проснулся посреди зимы и не нашёл запасов. Он сидел на своём матрасе в углу комнаты Ондина, прижимая лапы к животу, и старался не думать о еде, потому что думать о еде было невыносимо. Его сине-серая шерсть всё ещё была спутана, на морде запеклась кровь, и каждое движение отдавалось болью в разбитых рёбрах. Ондин сидел на своей кровати, скрестив ноги, и листал телефон. Экран светился в темноте, и его синее лицо казалось призрачным, нереальным в этом холодном свете. Он не смотрел на Тасмана. Он вообще делал вид, что его нет. — Ториэль позвала всех за стол, — сказал Ондин, не поднимая головы. — И ты тоже. Тасман хотел сказать что-то грубое, что-то вроде «я не пойду, я не раб», но живот уркнул так громко, что Ондин услышал и усмехнулся. — Иди, — сказал Ондин, откладывая телефон и вставая. — Не позорься. Они спустились вниз. Кухня была большой, светлой, с двумя окнами, выходящими на тайгу, и длинным деревянным столом, за которым могло поместиться человек десять, не меньше. Лампы горели ярко, разгоняя тени по углам, и пахло здесь так вкусно, что Тасман почувствовал, как у него потекли слюни. За столом уже сидели все. Санс сидел в конце стола, положив локти на столешницу, и смотрел на пустую тарелку с ленивым, сонным выражением на своей костяной морде. На нём была его обычная синяя толстовка, расстёгнутая, и Тасман видел его рёбра — белые, как мел, которые мерно поднимались и опускались. Рядом с Сансом сидел Папирус — высокий скелет в нагруднике и красном плаще, который даже дома не снимал своё «боевое тело». Он что-то громко рассказывал Чара и Фриск, размахивая руками, и его костяные пальцы чуть не задели лампу. Чара сидела рядом с Папирусом, сложив руки на коленях, и её карие глаза с лукавым огоньком перебегали с одного говорящего на другого. На ней была зелёно-жёлтая полосатая рубашка, длинные коричневые брюки и коричневые ботинки. Её лицо было румяным, живым, и она то и дело поправляла свою короткую неровную чёлку, которая лезла в глаза. Фриск сидела слева от Чары, на их лице застыло то самое спокойное, нейтральное выражение, которое трудно было прочитать. На них был синий свитер с двумя фиолетовыми полосами, синие штаны и коричневые ботинки. Они не участвовали в разговоре, но внимательно слушали, и их карие глаза изредка скользили по кухне, останавливаясь то на Ториэль, которая хлопотала у плиты, то на Азгоре, который сидел во главе стола. Азгор был огромным. Даже сидя, он возвышался над остальными, и его фиолетовый плащ свисал со спинки стула почти до пола. Золотистые волосы и борода были аккуратно расчёсаны, длинные подогнутые по спирали рога блестели в свете ламп. Он положил свои мощные руки на стол и смотрел перед собой спокойным, добрым взглядом, хотя в глубине его глаз чувствовалась какая-то древняя, тяжёлая усталость. Альфис сидела напротив Чары, в своём белом лабораторном халате, накинутом поверх фиолетовой водолазки. Очки её были сдвинуты на лоб, и она что-то быстро писала в маленьком блокноте, который всегда носила с собой. Её фиолетовый хвост нервно дёргался — она всё время волновалась, когда нужно было есть в компании. Азриэль сидел рядом с матерью. Его маленькие рожки, заклеенные пластырем, чтобы не трогать и не заносить инфекцию, тускло блестели. На нём был светло-зелёный свитер с жёлтыми полосами, и на шее висел медальон в форме сердца. Ториэль вышла из-за плиты с огромной кастрюлей в руках, поставила её в центр стола и сняла крышку. Пар клубами поднялся к потолку, и запах стал ещё сильнее — картошка с мясом, приправленная розмарином и чесноком, и что-то сладкое, похожее на яблочный пирог, который догревался в духовке. — Садитесь, — сказала Ториэль, обводя всех взглядом. Её глаза остановились на Тасмане, который стоял у порога, не решаясь войти. — И ты садись. Тасман вошёл. Он хотел сесть подальше от всех, в угол, где его никто не заметил бы, но места там не было. Все стулья были заняты, кроме двух — между Андайн и Ондином. — Садись, — сказала Андайн, указывая на стул рядом с собой. Тасман сел. Он сидел между двумя синими монстрами, и его чёрная колючая шерсть касалась их чешуи. Андайн слева — её жёлтый глаз смотрел прямо перед собой, холодный, ничего не выражающий. Ондин справа — такой же холодный, такой же спокойный. Тасман чувствовал себя мышью между двумя кошками. — Ну... — сказал Папирус, когда все уже положили себе еду и начали есть. Он отодвинул свою тарелку — пустую, потому что он уже всё съел, — и упёр руки в бока. — Расскажи про себя. Все повернулись к Тасману. Он поперхнулся картошкой, закашлялся, и Андайн хлопнула его по спине — не сильно, но достаточно, чтобы у него в груди что-то хрустнуло. — Я... — начал Тасман, вытирая рот тыльной стороной лапы. — Я с Тасмании. Остров такой. В Австралии. — Знаем, — сказал Санс, отпивая кетчуп из бутылки. — Дальше. — Я... я падальщик, — сказал Тасман, и ему было стыдно это признавать, хотя на Тасмании этим никого не удивишь. — Ем мясо. Мёртвое. И живое тоже, если поймаю. — Живое? — переспросила Альфис, поднимая голову от блокнота. Её фиолетовые глаза расширились за очками. — Ну, мелкое, — поспешил добавить Тасман. — Мышей там, птичек... ящериц. — У нас в тайге мышей много, — сказал Папирус, и его голос звучал так радостно, будто он предлагал Тасману бесплатную экскурсию. — Можешь ловить сколько хочешь! — Папирус, — тихо сказал Санс. — Не мешай человеку рассказывать. — Я не человек, — буркнул Тасман. — Зверю, — поправился Санс. Тасман замолчал. Он не знал, что ещё сказать. Что он был агрессивным? Что он кричал по ночам так, что соседи жаловались? Что он однажды укусил кенгуру за ногу, и тот убежал, хромая? Что он украл еду у других зверей, потому что не хотел ждать, пока они поделятся? — А что ты умеешь? — спросил Азриэль, и в его голосе было искреннее любопытство. — Я... я громко кричу, — сказал Тасман. — И пасть у меня большая. Могу укусить сильно. — Покажи, — сказала Андайн, и в её голосе была усмешка. Тасман открыл рот. Он открыл его широко, очень широко, так широко, что показались все его зубы — острые, жёлтые, с мелкими зазубринами по краям. Челюсти его щёлкнули, и воздух в кухне на секунду наполнился странным, низким рычанием, которое шло откуда-то из глубины его горла. — Впечатляет, — сказал Ондин, и в его голосе не было ни усмешки, ни восхищения. Просто констатация факта. — У Папируса тоже большая пасть! — сказал Папирус и продемонстрировал, открывая свою костяную челюсть так широко, что она чуть не отделилась от черепа. — Это не соревнование, — вздохнул Санс. — А почему нет? — спросил Папирус, закрывая рот. Тасман смотрел на них. На этих монстров — странных, страшных, но при этом таких... обычных. Они смеялись, шутили, спорили о том, у кого шире пасть. Они накладывали себе еду, передавали хлеб через стол, и никто никого не боялся. — А чего ты боишься? — вдруг спросила Чара, и её карие глаза смотрели на Тасмана с любопытством, в котором чувствовалось что-то острое, почти опасное. Тасман задумался. — Я... я боюсь остаться один, — сказал он, и это было так неожиданно для него самого, что он чуть не поперхнулся снова. — На Тасмании меня никто не любил. Я был слишком злым. Слишком громким. Слишком прожорливым. — А здесь? — спросила Ториэль, ставя на стол пирог. Яблочный, с корицей, и от него шёл пар, такой сладкий, что Тасман забыл, что он сейчас говорил. — Здесь... — Тасман посмотрел на Андайн, которая хрустела огурцом, на Ондина, который молча пил чай, на Санса, который уже клевал носом. — Здесь я в первый раз в жизни испугался по-настоящему. — Это нормально, — сказал Азгор, и его голос был низким, тёплым, как далёкий гром. — Страх — это не слабость. Это опыт. Тасман ничего не ответил. Он просто взял кусок пирога, откусил, и яблоки с корицей растаяли у него во рту, сладкие, тёплые. И почему-то на душе стало легче. — Дружба для слабаков, — сказал Тасман, отодвигая от себя тарелку с недоеденным пирогом. Корица и яблоки уже не казались такими сладкими. Во рту появился горький привкус — тот самый, который появляется, когда говоришь то, во что сам давно перестал верить, но продолжаешь повторять, потому что признать ошибку страшнее, чем ненавидеть весь мир. Он сидел, ссутулившись, его сине-серая шерсть топорщилась на загривке, несмотря на то, что опасность миновала. Пушистый короткий хвост, который обычно торчал вверх как флаг завоевателя, сейчас был прижат к стулу, и его белая полоса на пояснице казалась тусклой в ярком свете кухонных ламп. Его маленькие карие глаза, всё ещё окружённые синяками от ударов Андайн, смотрели в тарелку, но не видели её. Они видели что-то другое — далёкое, тёмное, то, что он носил в себе годами. — Я ненавижу дружбу, — добавил Тасман, и его голос дрогнул, хотя он пытался сделать его твёрдым. За столом повисла тишина. Санс, который до этого клевал носом, открыл один глаз, посмотрел на Тасмана, потом снова закрыл. Папирус замер с вилкой в руке, не донеся кусок картошки до рта. Альфис перестала писать в своём блокноте и подняла голову, её фиолетовые глаза за очками смотрели на Тасмана с недоумением и чем-то похожим на жалость. Азгор медленно положил свои огромные руки на стол и посмотрел на маленького чёрного зверя с высоты своего роста, но ничего не сказал. Чара переглянулась с Фриск, и в их глазах мелькнуло что-то — то ли понимание, то ли тревога. — А что лучше — быть одиночкой? — спросил Ондин, откладывая вилку в сторону. Он сидел справа от Тасмана, и его голос был ровным, спокойным, без тени насмешки. Его жёлтые глаза с чёрными вертикальными зрачками смотрели на Тасмана не как на врага и не как на жалкое существо, которое только что избили. Он смотрел на него как на равного. И это было странно. Тасман привык, что на него смотрят со страхом или с презрением. Но не так — спокойно, без оценки. — Да, — ответил Тасман, и его голос стал громче, твёрже. — Лучше быть одному. Никого не надо защищать. Никто тебя не предаст. Никто не бросит. Он выпрямился на стуле, расправил плечи — насколько это позволяли его короткие лапы и сбитое, колючее тело — и посмотрел на Ондина почти с вызовом. В его карих глазах загорелся тот самый огонь, который был в них, когда он только прилетел в тайгу. Огонь злости, гордости и страха, который он прятал за наглостью. — Но не ненавидеть же весь мир и быть злым, — сказал Ондин, и его голос стал чуть тише, но не потерял твёрдости. — Да что ты знаешь о одиночестве? — фыркнул Тасман. Он скрестил лапы на груди, и этот жест вышел не таким уверенным, как ему хотелось, потому что левое плечо всё ещё болело после удара Андайн, и каждое движение отдавалось тупой, ноющей болью. Ондин не ответил сразу. Он посмотрел в окно, на тайгу, которая чернела за стёклами, и его красные волосы упали на лицо, скрывая глаза. — Ну, — сказал он после долгой паузы, — больше, чем ты. Тасман усмехнулся — невесело, с горечью. — Я сам когда-то был одиночкой, — продолжил Ондин, и его голос стал глубже, тише, как будто он говорил сам с собой. — Давно. Ещё в Подземелье. Ни с кем не гулял, не дружил. У меня была только Андайн, но она была слишком занята — тренировки, патрули, Королевская стража. А я бродил один. — И? — спросил Тасман, и в его голосе впервые прозвучало не раздражение, а любопытство. — И ты выжил. Ну и что. — Выжил, — кивнул Ондин. — Но я же не ненавидел весь мир, как ты. — А где ты гулял? — спросил Азриэль, и его тихий, мягкий голос прозвучал неожиданно громко в тишине кухни. Ондин повернул голову и посмотрел на младшего брата. На его белые мягкие уши, на маленькие рожки, заклеенные пластырем, на светло-зелёный свитер с жёлтыми полосами. На медальон в форме сердца, который висел на его шее. — Я гулял только по Ватерфоллу, — сказал Ондин, и его голос потеплел. — Там, где никого нет. — Ватерфолл? — переспросил Папирус, откладывая вилку и наклоняясь вперёд. — ЭТО ЖЕ ТАМ, ГДЕ СВЕТЯЩИЕСЯ КАМНИ! — Да, — кивнул Ондин. — Там, где растут голубые грибы и тихо капает вода с потолка. Я любил сидеть на берегу подземной реки и слушать, как капли падают в воду. Там было тихо. Спокойно. Никто не мешал. — Это место описано в старых легендах, — сказал Азгор, и его голос был низким, торжественным, как у короля, который рассказывает историю своего народа. — Говорят, кто проведёт там много времени в одиночестве, тот либо обретёт мудрость, либо сойдёт с ума. — Я не сошёл с ума, — сказал Ондин, и уголок его рта приподнялся в лёгкой улыбке. — И мудрости не приобрёл. Но понял одну вещь. — Какую? — спросил Тасман, и он сам не заметил, как подался вперёд, как придвинулся ближе к Ондину, чтобы не пропустить ни слова. — Что одиночество — это не цель, — сказал Ондин, глядя прямо в глаза Тасману. — Это остановка. Можно быть одному, но не нужно ненавидеть всех, кто рядом. Можно гулять по пустым местам, но не проклинать тех, кто идёт по другим тропам. — А если тебя предали? — спросил Тасман, и его голос дрогнул. — Если тебя бросили? Если ты никому не нужен? — Тогда ты ищешь тех, кому нужен, — ответил Ондин. Он посмотрел на Альфис, которая сидела напротив и писала что-то в блокноте, её фиолетовый хвост медленно покачивался из стороны в сторону. Посмотрел на Санса, который снова задремал на своём стуле, обняв бутылку кетчупа. На Папируса, который уже начал убирать со стола, складывая тарелки одна на другую. На Ториэль, которая гладила Азриэля по голове. На Азгора, который смотрел на всех сверху вниз с тихой, усталой любовью. — Тасман, — сказал Ондин, поворачиваясь к нему. — Ты прилетел сюда, потому что тебе было одиноко. Не потому, что ты хотел украсть или испортить. Ты хотел, чтобы тебя заметили. Тасман молчал. Он смотрел на свои лапы — короткие, с толстыми пальцами, с тёмными когтями — и не знал, что сказать. — И тебя заметили, — добавил Ондин, и в его голосе появилась та тёплая, почти братская нотка, которой у него не было, когда он говорил с Андайн или с Сансом. — Ты здесь. За столом. С нами. — Но вы меня избили, — сказал Тасман, и в его голосе не было обиды. Было удивление. Как будто он только что понял, что боль в рёбрах и разбитая губа — это цена за то, чтобы быть замеченным. — Ты нагрубил Ториэль, — сказала Андайн, не поворачивая головы. — Это святое. — И требовал, чтобы тебя пустили, — добавил Ондин. — Это тоже не лучший способ знакомиться. — Но вы могли меня выкинуть, — сказал Тасман. — Могли не пустить вообще. Могли... — Могли, — перебила Ториэль, и её голос был мягким, но твёрдым. — Но не выкинули. Потому что мы знаем, каково это — быть чужим. Мы сами были чужими тысячи лет. Запертые под землёй, никому не нужные. Тасман опустил голову. — Я не умею дружить, — сказал он тихо, так тихо, что его услышали только те, кто сидел рядом. — Никто не умеет, — сказал Санс, не открывая глаз. — Это навык. Тренируйся. — Как? — Начни с малого, — сказала Альфис, закрывая блокнот и поправляя очки. — Скажи «спасибо» за ужин. Улыбнись, даже если не хочется. Не груби. — А если я не могу не грубить? — Тогда молчи, — посоветовал Ондин. — Иногда молчание лучше грубости. Тасман поднял голову. Обвёл взглядом кухню — всех, кто сидел за этим длинным деревянным столом. Скелетов, рыб, козла, рептилию, людей. Они были такими разными. И такими... своими. — Спасибо за ужин, — сказал Тасман, и эти слова дались ему тяжелее, чем любой удар Андайн. — Пожалуйста, — ответила Ториэль, и её улыбка была самой тёплой из всех, что он когда-либо видел. Где-то в тайге за окном ухнул филин. Луна плыла по небу, круглая и жёлтая. А на кухне, за длинным столом, сидел маленький чёрный зверь, который впервые в жизни подумал, что, может быть, быть одному — это не так уж и здорово. И что дружба, возможно, не для слабаков. А для сильных. Для тех, кто умеет признавать ошибки. После ужина все разошлись по комнатам. Коридоры дома погрузились в тишину, нарушаемую лишь редким скрипом старых половиц и приглушёнными голосами за закрытыми дверями. Где-то наверху хлопнула дверь, и эхо прокатилось по лестнице. Тасман задержался на пороге комнаты Ондина, не решаясь войти. Его маленькие карие глаза, уже успевшие привыкнуть к яркому свету кухни, теперь щурились в полумраке. Он смотрел на кровать — большую, деревянную, с горой подушек и тёмно-синим одеялом. Кровать была рассчитана на одного, но места на ней хватило бы и двоим. — Мне че, с тобой в одной кровати спать? — спросил Тасман, и в его голосе проскользнуло раздражение — не то злое, с которым он пришёл, а скорее усталое, обречённое. Ондин уже стоял у кровати, стягивая свою серую футболку. Его синяя спина с тёмными чешуйками блеснула в лунном свете, пробивающемся сквозь занавески. — Ну, да, — ответил Ондин, бросив футболку на стул. Голос его был ровным, спокойным, как будто ничего другого и не предполагалось. — Все остальные комнаты заняты. А на полу спать холодно. Тасман вздохнул. Вздох получился тяжёлым, с хрипотцой — сказались и побои, и долгий перелёт, и этот странный ужин, за которым он впервые в жизни сказал «спасибо». — Блин, — сказал Тасман, но спорить не стал. Он забрался на кровать, стараясь занимать как можно меньше места. Его сине-серая колючая шерсть топорщилась, и он чувствовал себя неловко, неуклюже, как будто впервые в жизни ложился спать не один. Он повозился, подтянул колени к животу, свернулся калачиком — так, как привык на Тасмании, в своих норах, где пространство было дорого. Ондин лёг рядом. Он повернулся на бок, лицом к окну, и его красные распущенные волосы разметались по подушке, падая на синее плечо и закрывая половину лица. Спиной он чувствовал тепло Тасмана — маленького, съёжившегося комка шерсти, который всё ещё был напряжён, как пружина. — Спокойной ночи, — сказал Ондин, и в его голосе не было прежней холодности. — Спокойной, — буркнул Тасман в ответ. Кровать скрипнула под их весом. Где-то за стеной послышался смех — кажется, Папирус что-то рассказывал Сансу, и тот, не выдержав, фыркнул. Потом всё стихло. Только ветер шумел за окном, да где-то вдалеке ухал филин. Тасман лежал с открытыми глазами и смотрел на стену. Он думал о том, как сегодня его в первый раз избили по-настоящему. Как его в первый раз накормили, не требуя ничего взамен. Как он в первый раз сидел за одним столом с теми, кого боялся. И как сейчас он лежит в одной кровати с тем, кто мог бы его убить, но почему-то просто повернулся к нему спиной и уснул. Ондин уже начал проваливаться в сон — его дыхание стало ровнее, глубже, и Тасман чувствовал, как медленно поднимается и опускается его синяя спина. — Ондин, — тихо позвал Тасман. — М? — сонно отозвался тот, не открывая глаз. — А ты правда никого не ненавидишь? Ондин помолчал. Потом чуть повернул голову, и его жёлтый глаз блеснул в темноте. — Правда, — сказал он. — Некогда. Спать надо. Он снова отвернулся к стене. Тасман лежал, свернувшись калачиком, и чувствовал, как постепенно уходит напряжение. Как расслабляются мышцы, как перестают болеть рёбра — или он просто перестал обращать на них внимание. Чужое тепло, идущее от спины Ондина, согревало лучше любого одеяла. Он закрыл глаза. И впервые за долгое время ему не снились кошмары. На следующее утро Тасман проснулся от того, что кто-то шёл по коридору. Это был не просто шаги. Это был гул — тяжёлый, мерный, ритмичный, как удары колокола, только глуше и ближе. Металл звенел о металл, чешуя шуршала о доспехи, и вся эта какофония звуков приближалась к их комнате, заставляя стены вибрировать, а воздух — дрожать. Тасман открыл глаза. Комната была серой, утренний свет только начинал пробиваться сквозь занавески, и в этом полумраке Ондин всё ещё спал рядом, его красные волосы разметались по подушке, синяя спина мерно вздымалась и опускалась. Тасман лежал, свернувшись калачиком, его колючая шерсть топорщилась, и он чувствовал, как затекли лапы — он не привык спать на мягком, не привык делить кровать, не привык к тому, что кто-то дышит ему в затылок. Гул становился громче. — Что это? — спросил Тасман, и его голос прозвучал хрипло, со сна. Ондин не проснулся. Он только чуть повернул голову, уткнулся носом в подушку и пробормотал что-то неразборчивое. — Андайн уходит на работу, — сказал он сонно, даже не открывая глаз. Гул доспехов приблизился к их двери, и Тасман услышал тяжёлые шаги — не те, которыми ходят обычные звери, а те, которыми ходят воины, когда они патрулируют свои владения. — Что за работа? — спросил Тасман, приподнимаясь на локтях и глядя на дверь, за которой всё ещё грохотало. — Патруль и Королевская стража, — ответил Ондин, наконец открывая один глаз. Его жёлтый зрачок скользнул по Тасману, по его синякам, по его всклокоченной шерсти, и остановился на двери. — Она ходит каждый день. Проверяет границы, ловит тех, кто не должен быть на её территории. — И это — работа? — Тасман не верил своим ушам. На Тасмании никто не патрулировал границы. Там каждый был сам за себя, и если ты хотел выжить — ты выживал, а если нет — твои проблемы. — У нас да, — сказал Ондин, закрывая глаз и снова проваливаясь в сон. Гул доспехов начал удаляться, становясь тише, пока не затих совсем где-то в конце коридора. Тасман выдохнул — он не заметил, что задерживал дыхание. — Я пойду погуляю, — сказал он, сползая с кровати. Ондин ничего не ответил. Он уже спал. Тасман оделся — натянул свою шкуру, которая не нуждалась в одежде, поправил пушистый хвост, который торчал вверх, как флаг, и вышел из комнаты. Коридор был пуст, только эхо шагов Андайн ещё вибрировало в стенах. Тасман прошёл по лестнице, мимо кухни, где Ториэль уже хлопотала у плиты, мимо гостиной, где Санс спал в кресле, обняв бутылку кетчупа, и вышел на крыльцо. Тайга встретила его свежим воздухом, запахом хвои и мха, и тем самым странным чувством свободы, которое он испытал вчера, когда только прилетел сюда. Он пошёл по тропинке, не зная, куда идёт, но зная, что ему нужно увидеть тех зверей, которые отказали ему в ночлеге. Не из мести. Из любопытства. Он пришёл на поляну. Она была такой же, как вчера — кедры, трава, фонарики со светлячками, которые днём были просто маленькими бумажными мешочками. Но сейчас здесь сидели звери. Лео, Тиг, Мила, Яра, Куба, Мартик, Вилли, Леонелла. И гости из дальних стран — Чит, Рэй, Уолору, Лили, Вейшенг. И Кино, который редко спускался с гор, сегодня почему-то был здесь. Все повернулись, когда Тасман вышел из леса. Он шёл медленно, но не потому, что боялся — его тело болело после вчерашнего, и каждый шаг отдавался в рёбрах, в плече, в разбитой губе. Он был весь в синяках и ссадинах: под левым глазом красовался фиолетовый кровоподтёк, на лбу — глубокая царапина, губа распухла и была рассечена, а на правом предплечье темнел огромный синяк — там, где Андайн схватила его, когда он попытался встать. — Ну? — спросил Лео, когда Тасман подошёл ближе. В его голосе не было насмешки — было любопытство. — Выжил? Тасман остановился в центре поляны, упёр лапы в бока — жест, который ещё вчера был полон наглости, а сегодня выглядел почти жалко. — Ага, — сказал он, и его голос был хриплым, усталым, но без той горечи, которая была в нём вчера. — Выжил. Он обвёл взглядом зверей — они смотрели на него, и в их глазах не было страха, не было презрения, не было жалости. Было ожидание. — Спать на одной кровати мне не очень понравилось, — добавил Тасман, и его маленькие карие глаза сузились. — Особенно когда на тебя дышат. Мила фыркнула — не от страха, от смеха. Мартик хихикнул, прикрывая рот лапой. Даже Тиг, который обычно был серьёзным и угрюмым, чуть приподнял уголок рта. — Ты спал с Ондином? — переспросил Лео, и в его голосе послышалось изумление. — А что мне было делать? — огрызнулся Тасман, но в его огрызании не было злости — была усталость. — Комнат свободных нет. На полу холодно. Он сказал, что все остальные места заняты. — Он прав, — сказал Кино, расправляя крылья. — Я сам на сеновале сплю. Тасман посмотрел на орлана, потом снова на Лео. — Выжил, — повторил он. — Но если вы думаете, что я теперь буду с вами дружить и петь песенки у костра — вы ошибаетесь. — Мы и не думали, — сказала Яра, скрещивая руки на груди. Её фиолетовые глаза сверкнули. — Ты ещё не заслужил. — И не заслужу, — буркнул Тасман, но почему-то эти слова не принесли ему облегчения. Наоборот — в груди заскребло что-то неприятное, похожее на обиду, хотя он сам не знал, на кого обижаться. — Садись, — сказал Лео, указывая на бревно у костра. — Завтрак скоро. Мила ягоды собрала. Тасман хотел отказаться, хотел сказать что-то грубое, развернуться и уйти в лес, подальше от этих странных зверей, которые сначала отказали ему в ночлеге, а потом предлагают ягоды. Но ноги не слушались. Он подошёл к бревну и сел. Край бревна — рядом с Лео и Тигом. — Не очень-то и хотелось, — сказал Тасман, но ягоды взял. Тайга шумела. Солнце поднималось выше, разгоняя утренний туман. Где-то вдалеке, в стороне дома монстров, слышался гул доспехов — Андайн патрулировала границы. А на поляне, среди кедров и сосен, сидел маленький чёрный зверь, который впервые в жизни подумал, что, может быть, быть одному — это не так уж и здорово. — Лео, — сказал Тасман, жуя голубику. — М? — А твой друг, который тигр... он всегда такой угрюмый? Лео посмотрел на Тига, который сидел рядом и делал вид, что не слышит. — Всегда, — сказал Лео, и в его голосе слышалась улыбка. — Понятно, — Тасман откусил ещё ягоду. — Ладно. Бывало и хуже. Он не улыбнулся, но внутри него что-то оттаяло. Совсем чуть-чуть. Как первый снег, который тает, даже не успев лечь на землю. На поляну пришёл Азриэль Дримурр. Он появился из леса бесшумно, как тень, хотя его светло-зелёный свитер с жёлтыми полосами должен был бы мелькать между стволами кедров, выдавая его присутствие. Но Азриэль двигался мягко, неуверенно, как человек, который впервые идёт по незнакомой тропе и боится наступить не туда. Его маленькие козлиные копытца — тёмные, блестящие, с аккуратными копытцами, которые оставляли на мокрой траве неглубокие отпечатки — ступали осторожно, будто земля под ними могла провалиться в любую секунду. Он был невысоким, чуть выше Леонеллы, но в нём чувствовалась та странная, недетская серьёзность, которая бывает у тех, кто слишком рано узнал, что такое смерть. Его белая мягкая шерсть с лёгким кремовым отливом на животе и морде блестела в утреннем свете, и на её фоне особенно ярко выделялись два маленьких рожка на голове — совсем крошечные, только начавшие расти, покрытые нежной шерстью и заклеенные пластырем, чтобы он не трогал их и не заносил инфекцию. Пластырь был бежевым, с потрёпанными краями, и держался уже несколько дней — Ториэль меняла его каждое утро, аккуратно отдирая старый и прижимая новый, теплыми пальцами. В руках Азриэль держал золотые цветы. Они были яркими, почти светящимися на фоне его белой шерсти — жёлтые венчики из пяти лепестков, собранные в небольшой, но пышный букет. Стебли были тонкими, гибкими, с мелкими клейкими семенами, которые цеплялись за всё, к чему прикасались, и сейчас несколько таких семян уже прилипли к рукаву его свитера. Цветы пахли сладко, с лёгкой горчинкой, и этот запах разносился по поляне, смешиваясь с ароматом хвои и утренней росы. Азриэль остановился на краю поляны, не решаясь идти дальше. Его большие тёмные глаза — с длинными ресницами, в которых застыла какая-то древняя, невысказанная печаль — обвели всех, кто сидел у потухшего костра. Лео, Тиг, Мила, Яра, Куба, Мартик, Вилли, Леонелла. Чит, Рэй, Уолору, Лили, Вейшенг, Кино. Все они смотрели на него с недоумением и настороженностью. — И где я? — спросил Азриэль, и его голос был тихим, почти шёпотом, как у того, кто боится спугнуть лес. Чит, сидевший на траве и перебиравший лапами свою огненно-жёлтую шерсть с чёрными пятнами, поднял голову. Его оранжевые глаза с вертикальными зрачками сузились, разглядывая незнакомца. — А... ты кто? — спросил он, и в его голосе не было враждебности — только любопытство. Азриэль посмотрел на него. На его быструю, стройную фигуру, на его гепардову грацию, на его белую грудку и чёрные «слёзные полосы» от уголков глаз к уголкам рта. — Я? — переспросил он, будто удивившись, что его спрашивают. — Азриэль Дримурр. Имя повисло в воздухе, как грозовая туча, которая ещё не знает, куда ей пролиться — дождём или градом. Никто из зверей не слышал этого имени раньше, но в нём чувствовалось что-то важное, тяжёлое, как будто оно было высечено на камне где-то в глубине тайги, в месте, куда они никогда не заходили. Лео встал с бревна. Его ярко-жёлтая шерсть с чёрными точками блестела в лучах утреннего солнца, и его зелёные глаза смотрели на Азриэля с твёрдостью, которая появлялась у него только тогда, когда нужно было защищать своих. — А можешь уйти с поляны? — попросил Лео, и его голос был вежливым, но непреклонным. Азриэль замер. Его маленькие копытца вжались в землю, хвост — короткий, пушистый, с белым кончиком — прижался к ноге. — Это почему ещё? — спросил он, и в его голосе послышалась обида, та самая, детская, которую не спрятать за взрослыми словами. — Посторонним вход запрещён, — сказал Тиг, поднимаясь и вставая рядом с Лео. Его огненно-рыжая шерсть с чёрными полосами встала дыбом на загривке, и его оранжево-коричневые глаза смотрели на Азриэля с вызовом. — Посторонним? — переспросил Азриэль, и его голос дрогнул. — Я... я не посторонний. Я живу здесь. В тайге. В доме. — В доме монстров, — уточнил Мартик, свешиваясь с ветки и его фиолетовые глаза сверкнули. — Мы знаем. Но здесь — наша поляна. Наши правила. Азриэль посмотрел на цветы в своих руках. Лепестки дрожали, потому что дрожали его пальцы — маленькие, с короткими коготками, которые никогда не были оружием. Он хотел сказать что-то ещё, возразить, объяснить, что он пришёл с миром, что золотые цветы он срывал для них, для этих зверей, потому что Ториэль сказала, что они любят яркое, но его губы сжались в тонкую линию. Слёзы навернулись на его глаза — большие, тёмные, с длинными ресницами, и они сделали их ещё больше, ещё глубже, ещё печальнее. Он не заплакал, не всхлипнул, не закричал. Он просто развернулся и побежал. Маленькие козлиные копытца застучали по земле, поднимая комья влажной земли и мелкие камешки. Золотые цветы выпали из его рук, упали на траву и остались лежать там, где он их обронил — яркие, жёлтые, чужие. Азриэль скрылся в лесу через несколько секунд. Только треск веток и удаляющийся стук копыт напоминали о том, что он здесь был. На поляне повисла тишина. — Он же такого возраста, как мы, — сказал Чит. Он встал, отряхнул шерсть и посмотрел в ту сторону, где исчез Азриэль. Его оранжевые глаза были полны недоумения и чего-то ещё — того, что трудно назвать, но что похоже на стыд. — Ну и что, — буркнул Тиг, но в его голосе не было уверенности. — А то, — сказал Чит, поворачиваясь к нему. — Он пришёл с цветами. С цветами. Он хотел подружиться. А мы его выгнали. — Мы не выгнали, — возразила Мила, но её голос дрожал. — Мы просто попросили уйти. — Это одно и то же. Лео смотрел на золотые цветы, лежащие на траве. Они были такими яркими, такими живыми, а их владелец убежал в лес, один, маленький, в своём зелёно-жёлтом свитере, с заклеенными пластырем рожками. — Может, зря мы так, — сказал Лео тихо, и его зелёные глаза потемнели. — Он из дома монстров, — сказал Тиг. — А мы... — А что мы? — перебила Яра, и её фиолетовые глаза сверкнули. — Мы такие же, как он. Дети. Которые иногда ошибаются. Она подошла к цветам, наклонилась, подняла их. Лепестки были тёплыми — в них ещё сохранилось тепло рук Азриэля. — Отнесём ему? — спросила Яра, поворачиваясь к Лео. Лео посмотрел на Тига. Тиг смотрел на него. — Отнесём, — сказал Лео. Он взял цветы из рук Яры и пошёл в сторону дома монстров, не оглядываясь. Тиг пошёл за ним. А на поляне, у потухшего костра, Чит смотрел им вслед и думал о том, что иногда самые страшные монстры — это не те, у кого копья и чешуя, а те, кто отказывается понять другого. И что сегодня они были теми монстрами. Все они. Где-то в тайге, в доме из толстых брёвен, хлопнула дверь. Азриэль вбежал в свою комнату, бросился на кровать и уткнулся лицом в подушку, чтобы никто не слышал, как он плачет. А его золотые цветы лежали в руках Лео, который нёс их обратно. Нёс, чтобы извиниться. Нёс, чтобы сказать, что он был неправ. Но успеет ли он? Тайга молчала. И только ветер шептал что-то в кронах кедров — может, надежду, а может, сожаление. Ториэль заметила, что Азриэль уже пять часов не выходит из комнаты. Сначала она не придала этому значения. Дети есть дети — иногда им нужно побыть одним, особенно после странного утра, когда он вернулся с поляны без цветов, с красными глазами и молча проскользнул к себе, не сказав ни слова. Ториэль тогда как раз возилась на кухне, пекла яблочный пирог к обеду, и у неё были руки в муке. Она только спросила: «Всё в порядке, милый?», а Азриэль кивнул, не поворачиваясь, и дверь за ним закрылась. Тик-так. Час. Ториэль вытерла руки, подошла к двери, прислушалась. Тишина. Она постучала — мягко, чтобы не напугать. — Азриэль? Обед скоро. Тишина. — Азриэль, ты слышишь меня? Тишина. Тик-так. Два часа. Ториэль позвала Азгора. Тот подошёл, постучал тяжелее, позвал сына по имени — сначала тихо, потом громче. Ответа не было. Сквозь замочную скважину ничего не было видно — слишком темно. — Может, он спит, — сказал Азгор, но в его голосе не было уверенности. Он посмотрел на Ториэль, и она увидела в его глазах то, чего не видела уже очень давно — страх. Тик-так. Три часа. Ториэль уже не могла стоять на месте. Она ходила по коридору, сжимая руки, и её козлиные копытца выбивали дробь по деревянному полу. Она позвала Андайн. Та пришла, прижалась ухом к двери, прислушалась. — Ничего не слышно, — сказала Андайн, и её жёлтый глаз сузился. — Вообще. Ни дыхания. Ни шагов. Ничего. — Может, он читает, — сказала Альфис, которая тоже пришла на шум. — Он иногда зачитывается. — Он никогда не зачитывается так, чтобы не отвечать, — ответила Ториэль, и её голос сорвался. Тик-так. Четыре часа. Паника начала захлёстывать Ториэль, как холодная волна. Она помнила тот день в Подземелье, когда Азриэль не вернулся из сада. Помнила, как искала его везде, как надеялась, как молилась, а потом нашла — в тронном зале, с душой Чары в руках, умирающего. Она помнила этот день. Она помнила его каждую секунду, каждую минуту, каждый бесконечный час. — Ломайте дверь, — сказала она, и её голос был чужим, не её. — Ломайте! Андайн не стала спорить. Она отошла на шаг, разбежалась и ударила в дверь ногой — своим массивным красным сапогом. Дверь треснула, но не поддалась. Ондин ударил следом — плечом, всем весом. Древесина хрустнула, и дверь распахнулась, сорвавшись с петель и с грохотом упав на пол. В комнате было темно. Шторы задёрнуты, свет не горел. Воздух был спёртым, тяжёлым, и в нём чувствовался тот странный, сладковатый запах, который появляется там, где что-то давно не двигалось и не дышало. Азриэль висел у потолка. Верёвка была старой, бельевой, наверное, снятой с чердака. Она была привязана к крюку, на котором раньше висела люстра — Ториэль всё собиралась её повесить, но руки не доходили. Азриэль висел на этой верёвке, его маленькое тело слегка покачивалось, и его козлиные копытца — тёмные, блестящие — были в нескольких сантиметрах от пола. Его лицо было синим — не синим, как у Андайн, а мёртвенно-бледным, с фиолетовыми пятнами на щеках и губах. Глаза были закрыты, веки казались почти прозрачными, и сквозь них проступала чернота зрачков, которые уже никогда не откроются. Пластырь на рожках отклеился с одного края и висел, как маленький белый флаг, сдавшийся без боя. В комнате было холодно. Даже холоднее, чем в коридоре. Казалось, что сам воздух здесь остановился и не хотел двигаться, чтобы не потревожить то, что уже нельзя потревожить. Ториэль закричала. Это был не крик, а вой — низкий, животный, такой, какой издают матери, когда теряют детей. Она бросилась к Азриэлю, обхватила его ноги, пытаясь приподнять, снять петлю, но он был слишком тяжёлым для неё, а верёвка слишком тугой. Азгор подбежал следом. Его огромные руки — сильные, которые сгибали мечи и поднимали камни — дрожали, когда он обхватил сына за талию и приподнял. Андайн перерезала верёвку одним движением — копьё появилось в её руке и исчезло, оставив после себя только разрезанные волокна. Азриэль упал в руки отца — мягко, как падает мешок с песком, безжизненно. Азгор опустил его на пол, на спину, и Ториэль упала рядом, прижимая ладони к его лицу, к его щекам, к его холодному лбу. — Нет, нет, нет, — повторяла она, и слёзы текли по её щекам, падая на лицо сына. — Ты не можешь, ты не можешь, не сегодня, не сейчас, мы только начали жить, мы только вышли на свет... Альфис стояла в дверях, закрыв рот ладонями. Её фиолетовый хвост безвольно висел, как сломанная ветка. Фиолетовые глаза за очками были полны ужаса. Ондин смотрел на Азриэля и не мог смотреть. Он отвернулся к стене и упёрся в неё лбом, его красные волосы упали на лицо, скрывая его. Андайн не плакала. Она стояла у окна, смотрела в стену, и её кулаки были сжаты так сильно, что синяя кожа на костяшках побелела. Единственный глаз — жёлтый, с чёрным вертикальным зрачком — был сухим, но в нём застыло что-то, что страшнее слёз. — Почему? — прошептал Санс, появившись в дверях. Он был без своих розовых тапочек, босиком, и его костяные ступни ступали по полу бесшумно. — Зачем? Никто не ответил. На письменном столе Азриэля лежал лист бумаги — аккуратно сложенный, с надписью «Мама и папа» на лицевой стороне. Ториэль взяла его дрожащими руками, развернула. Там было написано одно предложение. «Я не хочу быть один». Азгор взял сына на руки — маленького, лёгкого, как пёрышко — и понёс вниз, на диван. Ториэль шла за ним, держа лист бумаги в руке. Остальные расступились, давая им пройти. Внизу, в гостиной, Азгор положил Азриэля на диван, заботливо поправил его свитер, который задрался, убрал волосы с лица. Ториэль села рядом, взяла его холодную лапу в свои и сжала, пытаясь передать ему тепло, которого он уже не чувствовал. Где-то на кухне закипел чайник и засвистел, но никто не пошёл его выключать. Он свистел долго, пронзительно, как плач по тому, кого уже не вернуть. Андайн и Ондин остались в комнате Азриэля. Они не смотрели друг на друга. Они смотрели на пустой крюк на потолке и на обрывок верёвки, который всё ещё на нём висел. — Я должна была... — начала Андайн, но не закончила. — Не надо, — сказал Ондин. — Не надо. Они стояли в темноте и молчали. А за окном шумела тайга — такая же огромная, такая же равнодушная, такая же вечная. Ей не было дела до того, что в этом маленьком доме случилось непоправимое. Андайн не пошла — она ворвалась на поляну. Она не шла, она летела, разрывая когтями воздух, её красные волосы развевались за спиной, как знамя мести, а красные сапоги втаптывали в землю всё, что попадалось на пути — цветы, траву, прошлогодние листья, чьи-то забытые ягоды. Она была зла. Не так, как зла бывает, когда проигрывает тренировку Ондину или когда у неё пригорают спагетти. Это была другая злость. Чёрная. Холодная. Та, которая не кричит, а действует. Которая не предупреждает, а убивает. Когда она вышла из леса, звери, сидевшие на поляне, вскочили как по команде. Лео поднялся с бревна, Тиг встал рядом, Мила прижалась к Кубе, а Мартик спрятался за широкую спину Кино. Даже харзы, которые сегодня пришли на поляну первыми и до этого вели себя тихо, попятились к кустам, потому что в глазах Андайн было что-то такое, что не сулило ничего хорошего. — Лео, — начал было Тиг, но Андайн не дала ему договорить. — ЗАКРОЙ РОТ! — заорала она, и её голос разнёсся по поляне так, что деревья зашатались, а птицы, сидевшие на ветках, сорвались и улетели прочь, каркая от ужаса. — МОЛЧИ, ПОЛОСАТЫЙ! Я НЕ К ТЕБЕ! Я КО ВСЕМ! Она встала в центр поляны, упёрла лапы в бока, и её единственный глаз — жёлтый, с чёрным вертикальным зрачком — обвёл всех по очереди. Лео, Тиг, Мила, Яра, Куба, Мартик, Вилли, Леонелла. Чит, Рэй, Уолору, Лили, Вейшенг, Кино. Всех, кто был здесь вчера, когда Азриэль пришёл с золотыми цветами. Всех, кто смотрел на него чужими глазами. Всех, кто сказал ему уйти. — Вы знаете, что случилось? — спросила Андайн, и её голос вдруг стал тихим. Тихим, как удар ножа в спину. — Вы хоть понимаете, что вы наделали? — Андайн, — сказал Лео, делая шаг вперёд. — Успокойся. Объясни, в чём дело. Андайн посмотрела на него. На его ярко-жёлтую шерсть с чёрными точками. На его зелёные глаза, в которых не было страха — только тревога. Она сжала кулаки так, что костяшки захрустели. — Азриэль, — сказала она, и это имя повисло в воздухе, как топор, занесённый над головой. — Мой брат. Сын Ториэль и Азгора. Принц монстров. — Она сделала паузу. — Повесился сегодня утром. Нашла Ториэль. Он висел в своей комнате, на крюке от люстры. Ему одиннадцать лет. ОДИННАДЦАТЬ! Звери молчали. Кто-то не понял. Кто-то понял, но не поверил. Кто-то уже поверил и теперь смотрел на Андайн с ужасом. — А причём тут мы? — спросил Тиг, и его голос дрогнул. Андайн повернулась к нему. — При том, — сказала она, и в её голосе зазвенела сталь, — что вчера он пришёл сюда. С цветами. Хотел подружиться. А вы его выгнали. Сказали: «Посторонним вход запрещён». Вы помните? Я знаю, что помните. — Мы не хотели его обидеть, — сказала Мила, и её голос был тонким, как ниточка. — Мы просто... — Что? — перебила Андайн. — Что вы просто? Испугались? Не захотели связываться с монстрами? Подумали, что он чужой? — Мы не знали, — сказал Лео, и в его голосе появилась та глухая, тяжёлая нотка, которая бывает, когда понимаешь, что виноват, но поздно. — А теперь знаете, — сказала Андайн. — Теперь знаете. Азриэль покончил с собой из-за вас. ИЗ-ЗА ВАС! Она кричала, и слёзы текли по её синему лицу — не детские, не слабые, а те, которые не вытирают, потому что они не стыд, а ярость. — Это доведение до самоубийства, — сказала Андайн, и её голос стал твёрдым, как камень. — Я вынуждена вас арестовать. — Арестовать? — переспросил Рэй, вставая с травы. Его золотистая шерсть взъерошилась, а маленькая грива вокруг шеи встала дыбом. — Мы просто дети. — А Азриэль не ребёнок? — Андайн посмотрела на него, и в её единственном глазу застыло что-то, похожее на безумие. — Он такой же ребёнок. Младше вас. Ему одиннадцать. Он хотел дружить. Он принёс цветы. А вы его выгнали. А теперь он мёртв. — Мы не виноваты, что он умер, — сказал Рэй, и его голос дрогнул. — А кто виноват? — спросила Андайн, не повышая голоса. — Цветы? Крюк? Верёвка? Ториэль, которая нашла его висящим? Азгор, который снимал его тело и не мог смотреть на его лицо? Она сделала шаг вперёд. — Вы понимаете, какое горе у Ториэль и Азгора? Вы понимаете, что они похоронили сына? ОДИННАДЦАТИЛЕТНЕГО СЫНА! КОТОРЫЙ ВЧЕРА ПРИНЁС ВАМ ЦВЕТЫ, А СЕГОДНЯ ВИСИТ НА ВЕРЁВКЕ! Тишина на поляне стала плотной, как стена. Никто не двигался. Никто не дышал. — Так что не говорите мне про «мы просто дети», — сказала Андайн, и её голос снова стал тихим, почти шёпотом. — Дети не убивают детей. Дети не доводят до самоубийства. Она развернулась, сделала шаг к лесу, но остановилась. — Вы все будете отвечать, — сказала она, не оборачиваясь. — Я добьюсь правды. Даже если для этого мне придётся пройти сквозь вас, сквозь вашу тайгу, сквозь всех ваших друзей. Азриэль был моим братом. И я не оставлю это просто так. Она ушла. Красные сапоги застучали по земле, удаляясь, и этот стук был похож на похоронный марш. На поляне остались только звери и горький, тяжёлый осадок в душах, который не смыть ни слезами, ни ягодами, ни даже самой сладкой музыкой Вейшенга. А где-то в доме монстров, в комнате, где всё ещё пахло сладковатым запахом смерти, лежал маленький белый комочек шерсти, который больше никогда не встанет. И золотые цветы, которые он принёс зверям, так и лежали на столе, никем не тронутые. Ториэль сидела на диване в гостиной, сжавшись в маленький дрожащий комок, и плакала. Слёзы текли по её щекам — не переставая, не высыхая, как будто внутри неё открылся родник, который невозможно заткнуть. Она не вытирала их. Не пыталась успокоиться. Не звала никого. Азгор был в лесу, рубил дрова — она сама отправила его, сказав, что хочет побыть одна. Андайн и Ондин ушли на поляну разбираться со зверями. Альфис заперлась в своей комнате с чертежами, но Ториэль слышала сквозь стену, как она всхлипывает — тихо, чтобы никто не слышал, но стены в этом доме были тонкими, а горе — толстым. Ториэль сидела, обхватив себя руками, и качалась вперёд-назад, как делают матери, когда их дети не могут уснуть. Только её ребёнок больше никогда не проснётся. Он висел на крюке от люстры, и его лицо — такое бледное, почти прозрачное — смотрело в потолок, в ту самую точку, откуда свисала верёвка, и в его тёмных глазах не было ни страха, ни боли, ни сожаления. Была только пустота. Та самая пустота, которая теперь поселилась в груди Ториэль. Диван под ней был мягким, старым, с продавленными подушками и обивкой в мелкий цветочек — розовый на бежевом. Он помнил столько вечеров, когда Азриэль сидел здесь, свернувшись калачиком, и читал свои книги про древние легенды. Он помнил его смех — тихий, застенчивый, который появлялся редко, но всегда согревал сердце. Теперь диван помнил только слёзы Ториэль. — За что? — шептала она. — За что, маленький мой? За что? Никто не отвечал. Только стены. Только половицы, скрипящие под тяжестью чужого горя. Только тайга за окном — равнодушная, вечная, которой нет дела до того, что в маленьком доме на краю леса разбилось чьё-то сердце. Вдруг Ториэль вздрогнула. Всё тело её пронзила резкая, холодная дрожь, как будто кто-то вылил на неё ведро ледяной воды. Она открыла глаза — и поняла, что плачет не сейчас. Что слёзы на её лице высохли. Что диван под ней не продавлен и не стар. Что за окном — не ночь, а утро. И что Азриэль... Азриэль жив. Он не висел на крюке. Он был в своей комнате. Наверное. Должен быть. Наверное. — Дурной сон, — прошептала Ториэль, проводя ладонью по лицу. — Просто дурной сон. Руки её дрожали. Сердце колотилось так сильно, что казалось, сейчас выпрыгнет из груди и ускачет куда-нибудь, подальше от этого ужаса. Она тяжело дышала, пытаясь успокоиться, но перед глазами всё ещё стояла картина: маленькое тело, висящее на верёвке, синее лицо, закрытые глаза. — Где моё лекарство? — спросила она вслух, ни к кому не обращаясь. Она встала с дивана — ноги её подкашивались, пол качался, как палуба корабля в шторм. Она прошла к шкафчику на кухне, открыла его дрожащими пальцами и достала маленькую стеклянную бутылочку с синей жидкостью. Успокоительное. То, которое Альфис приготовила для неё после переезда — на случай стресса. Альфис тогда сказала: «Мама, ты слишком много переживаешь. Это поможет, если станет совсем невмоготу». Сейчас было «совсем невмоготу». Ториэль открутила крышку, отпила глоток. Жидкость была горькой, с мятным послевкусием, и по телу разлилось тепло — не то, которое лечит, а то, которое просто даёт сил не упасть. Она поставила бутылочку на место, закрыла шкафчик и пошла к лестнице. Каждый шаг давался ей с трудом. Деревянные ступеньки скрипели под её козлиными копытцами, и этот скрип казался ей насмешкой: «Ты боишься, да? Ты боишься того, что увидишь наверху? Боишься, что сон окажется правдой?» — Нет, — ответила она вслух, хотя никто не спрашивал. — Это был просто сон. Он жив. Он жив. Он жив. Она повторяла это как мантру, как заклинание, как молитву, которую забыла, но пыталась вспомнить по обрывкам. Коридор на втором этаже был тёмным — шторы всё ещё задёрнуты после вчерашнего вечера, и солнечный свет почти не проникал внутрь. Ториэль прошла мимо комнаты Андайн (пусто), мимо комнаты Ондина (пусто), мимо комнаты Альфис (оттуда доносился тихий шорох бумаг — значит, она уже не спит, значит, всё нормально). Она остановилась перед дверью Азриэля. Дверь была закрыта. Не заперта — просто притворена. Ториэль приложила к ней ладонь — дерево было холодным, гладким, без единой трещинки. Она толкнула дверь, и та открылась с тихим, жалобным скрипом. В комнате было полутемно. Шторы на окне задёрнуты, но не полностью — узкая полоска утреннего света пробивалась сквозь щель, падая на пол и на кровать. В этой полоске света танцевали пылинки — маленькие, золотистые, живые. Азриэль лежал на кровати. Он лежал под одеялом — старым, синим, с вышитыми звёздами, которое Ториэль связала ему своими руками ещё в Подземелье. Его белая мягкая шерсть с лёгким кремовым отливом на животе и морде блестела в полумраке. Он не спал — его глаза были открыты, большие, тёмные, с длинными ресницами, и они смотрели в потолок, но не так, как в том сне. В том сне они смотрели в пустоту. Здесь они были полны слёз. Он до сих пор плакал. Слёзы текли по его щекам, скатывались на подушку, оставляя на светло-голубой наволочке тёмные влажные пятна. Он не вытирал их. Он не издавал ни звука — только его маленькое тело иногда вздрагивало, и тогда подушка под ним чуть хлюпала от скопившейся влаги. Он лежал на боку, поджав колени к животу, и его маленькие козлиные копытца — тёмные, блестящие — выглядывали из-под одеяла. Пластырь на рожках был ещё на месте, держался крепко, только чуть отклеился с одного края — видимо, он тёрся головой о подушку, когда плакал. — Что случилось? — спросила Ториэль, подходя к кровати и садясь на край. Одеяло под ней прогнулось, и Азриэль чуть скатился к ней, но не отодвинулся — наоборот, придвинулся ближе, как котёнок, который ищет тепло. Она провела ладонью по его голове, осторожно, боясь сделать больно, и её пальцы наткнулись на пластырь, чуть отклеившийся с краю. Она прижала его обратно. — Мам... — прошептал Азриэль, и голос его был хриплым, слабым, как будто он долго кричал или не пил несколько дней. — Я... я хотел подружиться. С ними. С теми, на поляне. — Знаю, — сказала Ториэль. Она не знала, но догадывалась. — А они меня выгнали, — его голос дрогнул, и новая волна слёз хлынула из глаз. — Сказали, что я посторонний. Что мне нельзя. Что я не такой, как они. — Ты не такой, — мягко сказала Ториэль. — И они не такие. Все разные. — Я принёс им цветы, — продолжал Азриэль, не слыша её. — Золотые. Я хотел, чтобы они увидели, что я не страшный. Что я такой же. А они... они... Он не договорил. Он уткнулся лицом в подушку и заплакал громче — уже не сдерживаясь, не прячась, давая волю всей той боли, которая накопилась в нём с утра. Ториэль легла рядом с ним на кровать, обняла его, прижала к себе, и он вцепился в неё маленькими пальцами, как будто боялся, что она тоже уйдёт, тоже выгонит, тоже скажет, что он чужой. — Тише, — шептала Ториэль, гладя его по спине. — Тише, мой хороший. Я здесь. Я никуда не уйду. — Они меня не любят, — всхлипывал Азриэль. — Никто меня не любит. — Я люблю, — сказала Ториэль. — Азгор любит. Андайн любит. Ондин любит. Альфис любит. Санс и Папирус любят. Чара и Фриск любят. — Они — семья, — возразил Азриэль, шмыгая носом. — Им положено. — А кому положено — того не считают, — сказала Ториэль. — Считают тех, кто любит без причины. Она помолчала, прижимая его к себе, чувствуя, как его тело постепенно перестаёт дрожать, как слёзы высыхают на её свитере. — Ты ни в чём не виноват, — сказала она. — Они испугались. Звери боятся того, чего не знают. Это не твоя вина. И не их. Просто страх. — Я не хочу, чтобы они меня боялись, — прошептал Азриэль. — Тогда покажи им, что бояться нечего, — ответила Ториэль. — Не сегодня. Не завтра. Но когда-нибудь. Азриэль закрыл глаза, и его дыхание стало ровнее, глубже. — Мам? — М? — А ты останешься? — Навсегда, — сказала Ториэль. И они лежали так — мать и сын, на старой кровати, под синим одеялом со звёздами, в полумраке зашторенной комнаты. И за окном шумела тайга, и солнечный свет пробивался сквозь щель, освещая пылинки, танцующие в воздухе. Сон остался сном. А жизнь — жизнью. — Не общайся с этими дураками, — сказала Андайн, проходя мимо комнаты. Она не зашла. Она даже не остановилась. Только её голос — хриплый, низкий, с металлическими нотками — долетел из коридора, ударился о косяк и влетел в полуоткрытую дверь, как камень, брошенный с размаху. Её красные сапоги тяжело стучали по деревянному полу, и этот стук был ритмичным, агрессивным, как бой барабанов перед атакой. Она только что вернулась с поляны, и злость в ней ещё не улеглась — она клокотала где-то в груди, под синей чешуёй, под чёрной майкой-алкоголичкой, которую она так и не сняла после утренней тренировки. В одной руке она сжимала своё копьё — синее, светящееся, с наконечником, который всё ещё мерцал, как будто недавно вонзался во что-то живое. Копьё появилось у неё на поляне, когда она говорила со зверями, и она так и не убрала его — держала в руке, как напоминание о том, что она — капитан Королевской стражи, что она не прощает обид, что она будет защищать свою семью любой ценой. — Андайн, — тихо позвал Азриэль, приподнимаясь на кровати. Его голос был слабым, с хрипотцой после долгих слёз, и он всё ещё лежал под синим одеялом со звёздами, которое Ториэль связала ему своими руками. Его белая шерсть была взъерошена, пластырь на рожках держался на честном слове, отклеившись с одного края, и маленькие козлиные копытца выглядывали из-под одеяла, перебирая край простыни. — Не лезь к ним, — отрезала Андайн из коридора. Её голос стал глуше — она уже спускалась по лестнице. — Они того не стоят. Стук сапог затих где-то внизу. Хлопнула входная дверь — Андайн ушла патрулировать границы, вымещать злость на кедрах и соснах, которые не могли ответить. Тишина вернулась в комнату. Только часы на стене тикали — старые, механические, которые Ториэль привезла с собой из Подземелья. Они тикали громко, насмешливо, отмеряя секунды, минуты, часы той жизни, которая теперь казалась Азриэлю пустой и ненужной. — А где мне гулять? — спросил Азриэль, глядя в потолок. Он не ждал ответа. Он просто думал вслух, потому что внутри него было слишком много мыслей, и они давили на череп изнутри, как будто кто-то пытался вырваться наружу. Лес — там звери. Их поляна — там те, кто выгнал его, кто сказал, что он посторонний. Дом — там стены, которые давят, и коридоры, которые пахнут горем и лекарствами. Неожиданно в дверях появился Азгор. Он был огромным — даже в дверном проёме ему было тесно. Его фиолетовый плащ свисал с плеч тяжёлыми складками, золотистые волосы и борода были аккуратно расчёсаны, хотя на лице застыла та усталая, тяжёлая печаль, которую не скрыть ни расчёской, ни плащом. Длинные подогнутые по спирали рога блестели в свете лампы, и на одном из них висел маленький листок — прилип, когда он рубил дрова в лесу, и он не заметил. — Азриэль, — сказал Азгор, и его голос был низким, тёплым, как далёкий гром, который не пугает, а обещает, что буря пройдёт стороной. — Я хочу тебе кое-что показать. Он протянул свою огромную руку — с тремя толстыми пальцами, с тёмными когтями, с грубой ладонью, которая умела быть и оружием, и колыбелью. Азриэль взял эту руку, и она сомкнулась вокруг его маленькой ладони мягко, бережно, как будто держала хрупкую вещь, которую нельзя разбить. — Идём, — сказал Азгор. Он повёл сына вниз по лестнице, через гостиную, мимо кухни, где Ториэль стояла у плиты и смотрела на них с надеждой и болью в глазах. Мимо кресла, где Санс спал, обняв бутылку кетчупа, и даже во сне его костяные пальцы сжимали горлышко, как будто он боялся, что кто-то отнимет. Мимо комнаты Альфис, где сквозь приоткрытую дверь было видно, как она сидит за столом, уронив голову на чертежи, и её фиолетовый хвост безжизненно свисает до пола. Азгор открыл заднюю дверь. Солнце ударило в глаза — яркое, золотое, уже поднявшееся высоко над верхушками кедров. Азриэль зажмурился, прикрыл лицо ладонью и сделал шаг вперёд, на траву. Запах хвои, мха и цветов ударил в нос — свежий, живой, не такой, как в комнате, где пахло лекарствами и слезами. — Смотри, — сказал Азгор, показывая рукой на задний двор. Там, где ещё вчера была пустая земля, поросшая редкой травой и мхом, сегодня стояли качели. Не кустарные, не самодельные из палок и верёвок — настоящие, крепкие, с железными цепями, которые блестели на солнце, и деревянным сиденьем, отшлифованным до гладкости. Рядом с качелями стояли две песочницы — одна большая, в форме звезды, вторая поменьше, круглая. Горка — деревянная, с резными перилами и зелёной пластиковой лентой, которая обещала быстрый и весёлый спуск. И даже маленький домик на дереве — приставная лестница, ведущая наверх, и крыша, покрытая дранкой, под которой было достаточно места, чтобы спрятаться от дождя или просто почитать книгу в тишине. — Я построил это для тебя, — сказал Азгор, и в его голосе не было гордости — только усталое, спокойное счастье. — Пока ты спал. — Но я спал всего несколько часов, — сказал Азриэль, не веря своим глазам. — Для меня достаточно, — ответил Азгор. Азриэль подошёл к качелям, провёл ладонью по сиденью. Дерево было тёплым, гладким, пахло смолой и лаком. Цепи звякнули, когда он сел, и этот звон был весёлым, живым, не похожим на тот, который он слышал сегодня во сне. — Азгор... — начал он, но Азгор перебил его. — Теперь у тебя есть место, где гулять, — сказал он, опускаясь на траву рядом с качелями. Его огромное тело заняло столько места, что трава под ним примялась и захрустела. — Это твоя территория. Здесь никто не скажет тебе, что ты посторонний. Никто не выгонит. Никто не назовёт чужим. — А звери? — спросил Азриэль, раскачиваясь. Цепи тихо звенели, и этот звук успокаивал, как колыбельная. — Пусть завидуют, — сказал Азгор, и в его голосе появилась та лёгкая, почти детская гордость, которую он редко показывал. — У нас есть качели. У них — нет. Азриэль улыбнулся. Не широко, не радостно — так, как улыбаются, когда боль ещё не прошла, но уже появилась надежда. Он посмотрел на песочницы, на горку, на домик на дереве, на кедры, которые стояли вокруг заднего двора, как стражи, охраняющие его покой. — Спасибо, папа, — сказал он тихо. Азгор ничего не ответил. Он только положил свою огромную руку на маленькое плечо сына и сжал — не сильно, а так, чтобы Азриэль почувствовал: он здесь. Он рядом. Он не уйдёт. Где-то в тайге, на поляне, звери всё ещё спорили о том, виноваты они или нет. Где-то там Андайн патрулировала границы, сжимая в руке копьё. Где-то там Ториэль смотрела в окно на мужа и сына, и на её щеках блестели слёзы — но на этот раз не от горя. А на заднем дворе, под солнцем и голубым небом, качались качели. И на них сидел маленький белый козлёнок, который впервые за долгое время чувствовал себя в безопасности. У себя дома. На своей земле. Проходит полчаса. Солнце поднялось уже достаточно высоко, чтобы согреть тайгу, но ещё не достигло зенита. На траве блестела роса, не успевшая высохнуть, и в каждой капле отражалось небо — голубое, чистое, без единого облачка. Птицы пели свои утренние песни, где-то вдалеке стучал дятел, и лес жил своей обычной жизнью, не обращая внимания на тяжёлые мысли, которые висели над зверями, собравшимися на поляне. Костёр давно погас, и только серый пепел напоминал о том, что ещё вчера здесь было тепло и весело. Фонарики со светлячками висели на ветках пустыми бумажными мешочками — светлячки разлетелись, когда рассвело, и теперь спали где-то в траве, спрятавшись от солнечного света. Цветы на пне засохли окончательно, и их лепестки, когда-то яркие и живые, теперь были коричневыми, сморщенными, похожими на старую кожу. Звери сидели молча. Никто не играл, не смеялся, не спорил. Даже харзы, которые обычно не могли усидеть на месте ни минуты, притихли на своём бревне, переглядываясь и не решаясь открыть рты. Спайк, главарь шайки, вертел в лапах сосновую шишку, крутил её так и этак, но ни разу не бросил — не хотел привлекать внимание. Его братья сидели рядом, прижавшись друг к другу, и их жёлтогрудые шубки почти сливались в одно пятно. Лео сидел на бревне, обхватив колени лапами, и смотрел на траву. Его ярко-жёлтая шерсть с чёрными точками блестела в лучах солнца, но в этом блеске не было жизни — он был каким-то тусклым, неживым, как у старой игрушки, которую давно не трогали. Его зелёные глаза были прикованы к одной точке — маленькому муравью, который полз по травинке, нёс на себе крошку хлеба в два раза больше его самого, и не сдавался. — Может, зря мы того прогнали? — сказал Лео. Голос его был тихим, хриплым, как будто он долго молчал и теперь с трудом выдавливал из себя слова. Он не поднял головы. Он смотрел на муравья, который уже дополз до середины травинки и теперь пытался перебраться на соседнюю, рискуя упасть вместе со своей драгоценной ношей. — Кого? — не понял Чит, лежавший на траве. Он приподнял голову с лап, и его оранжевые глаза с вертикальными зрачками посмотрели на Лео с недоумением. Его огненно-жёлтая шерсть была взъерошена — он только что проснулся после короткого сна, и на щеке у него отпечатался след от примятой травы. — Того... белого, — сказал Лео, не зная, как объяснить. — Который приходил с цветами. — Азриэль, — сказала Яра, и её фиолетовые глаза сверкнули. Она стояла у дерева, скрестив руки на груди, и её кисточки на ушах топорщились — верный признак того, что она нервничает. — Да, — кивнул Лео. — Азриэль. Тиг, сидевший рядом с Лео, положил свою тяжёлую лапу ему на плечо. Его оранжево-рыжая шерсть с чёрными полосами была горячей — солнце уже нагрело её, и от Тига исходил тот самый знакомый запах, который всегда успокаивал Лео. Но сейчас даже этот запах не помогал. — Вдруг нас монстры уже ненавидят? — сказал Тиг, и в его голосе прозвучала та самая тяжёлая, глухая нота, которая появляется у него, когда он боится. Он не любил бояться. Он всегда старался быть смелым, хотя внутри у него всё дрожало. Но сейчас он боялся по-настоящему. Не Андайн, не её копья, не её крика. А того, что они сделали. Своими руками. Своими словами. Своим «посторонним вход запрещён». — Не ненавидят, — сказала Мила, но её голос дрожал, и она сама не верила в то, что говорила. Она сидела на траве, прижавшись к Кубе, и её рыжевато-оранжевая шерсть была взъерошена — она постоянно проводила по ней лапой, успокаивая себя. — А что они делают? — спросил Мартик, свешиваясь с ветки. Его фиолетовые глаза были широко открыты, хвост замер, и он даже не чесался, хотя обычно чесался постоянно. — Ничего, — сказала Яра. — Пока ничего. — Это плохо, — сказал Кино, сидевший на камне. Он расправил свои мощные крылья, потом сложил их обратно. — Если бы они нас ненавидели, они бы уже пришли. Андайн умеет ненавидеть. Она бы не стала ждать. — А может, они ждут, чтобы ударить наверняка? — спросил Уолору, перестав прыгать. — Не знаю, — ответил Кино. — Но я полечу посмотрю. Сверху всё видно. Он взмыл в воздух, тяжело взмахнув крыльями, и через несколько секунд его белая голова уже скрылась за верхушками кедров. На поляне снова стало тихо. — Мы должны извиниться, — сказал Вейшенг. Он сидел на камне у ручья, положив эрху на колени, и не играл. Его голубые глаза были серьёзными, почти грустными. Он сам был когда-то чужим. Сам приходил с цветами — нет, с музыкой, но это одно и то же. И его тоже сначала не приняли. Пока не поняли, что он не враг. — Извиниться? — переспросил Тиг. — Перед монстрами? — Перед ним, — сказал Вейшенг. — Перед Азриэлем. Он пришёл с миром. Мы ответили грубостью. Мы должны это исправить. — А если они нас не примут? — спросила Леонелла, сидевшая на траве и сжимавшая в лапах венок из ромашек, который они с Вилли так и не доплели вчера. — Тогда мы попробуем ещё раз, — сказал Лео, вставая с бревна. Он посмотрел на Тига, и Тиг посмотрел на него. Их взгляды встретились, и в этом взгляде было что-то такое, что не нуждалось в словах. Решение. — Я пойду, — сказал Лео. — Один. Не надо никого пугать. — Я с тобой, — сказал Тиг. — Нет. Я сам. Лео пошёл в лес, к дому монстров, не оглядываясь. Его жёлтая шерсть мелькала между стволами кедров, пока не скрылась в зелёной темноте. Тиг остался на поляне, сжав кулаки, и смотрел ему вслед. — Вернётся, — сказала Мила. — Должен, — ответил Тиг. А тайга шумела. Птицы пели. Солнце светило. И где-то там, в доме из толстых брёвен, маленький белый козлёнок сидел на качелях, качался и смотрел на лес, из которого скоро должен был выйти его новый знакомый. Чтобы извиниться. Чтобы начать всё сначала. Лео подошёл к дому монстров медленно, как будто каждый шаг давался ему с трудом. Его ярко-жёлтая шерсть с чёрными точками блестела в лучах утреннего солнца, но в этом блеске не было жизни — он был каким-то тусклым, неживым, как у старой игрушки, которую давно не трогали. Его зелёные глаза смотрели прямо перед собой, но не видели ни кедров, ни сосен, ни тропинки, усыпанной прошлогодними шишками и сухими иголками. Он шёл на автомате, как заводная игрушка, которую завели и отпустили, и она идёт, пока не кончится пружина. Дом монстров стоял на том же месте, что и вчера — массивный сруб из толстых брёвен, с высокой крышей и резными наличниками на окнах. Из трубы вился дымок — кто-то готовил завтрак. На крыльце, прислонённые к перилам, стояли красные сапоги Андайн — она была дома, значит, и все остальные тоже были дома. Лео поднялся на крыльцо, и доски под его лапами жалобно скрипнули, как будто дом предупреждал его: «Не надо, не стучи, уходи, пока не поздно». Он постучал. Три удара. Коротких. Вежливых. Не таких, как стучал Тасман, когда врывался в этот дом с требованием комнаты и еды, а мягких, почти робких, как у того, кто боится потревожить. Тишина. За дверью не было слышно ни шагов, ни голосов, ни звона посуды. Только ветер шумел в кронах кедров, только где-то далеко стучал дятел, только собственное сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Лео постучал ещё раз. Сильнее. Настойчивее. Никто не открыл. Он прижал ухо к двери — дерево было холодным, шершавым, пахло смолой и старым лаком. За дверью было тихо. Слишком тихо. Как будто внутри никого не было, хотя дым из трубы говорил об обратном. Как будто его не слышали. Или слышали, но не хотели открывать. Лео вздохнул. Вздох получился тяжёлым, с хрипотцой, как у того, кто несёт на плечах груз, который нельзя сбросить. Он отступил от двери, постоял несколько секунд, глядя на резные наличники, на занавески, задёрнутые на окнах, на красные сапоги, которые, казалось, насмехались над ним. — Ладно, — сказал он тихо, ни к кому не обращаясь. — В другой раз. Он развернулся и пошёл обратно в лес. Обратный путь казался длиннее. Кедры стояли те же, тропинка была та же, солнце светило так же ярко, но всё вокруг казалось чужим, холодным, неприветливым. Лео шёл, опустив голову, и его хвост с чёрным кончиком волочился по земле, собирая сухие иголки и мелкие камешки. Он вышел на поляну. Там его ждали. Тиг сидел на бревне, сжав кулаки, и его оранжево-рыжая шерсть с чёрными полосами топорщилась на загривке — он волновался. Мила стояла рядом с Кубой, и её рыжевато-оранжевая шерсть была взъерошена — она провела по ней лапой уже сто раз, успокаивая себя. Яра стояла у дерева, скрестив руки на груди, и её фиолетовые глаза сверкали. Мартик свешивался с ветки, обхватив хвост лапами. Вилли сидел на траве, прижав уши к голове. Леонелла сжимала венок из ромашек, который так и не доплела. Чит лежал на траве, подперев голову лапами, и его оранжевые глаза были прикованы к лесу. Рэй стоял у ели, его золотистая грива топорщилась от напряжения. Уолору перестал прыгать и замер на месте, глядя на Лео своими большими тёмными глазами. Лили сидела на крыше своего корабля, и её длинный хвост обвивал мачту, как змея. Вейшенг держал эрху на коленях, но не играл — его голубые глаза были серьёзны. Кино вернулся с разведки и сидел на камне, расправив крылья. — Ну что? — спросил Тиг, вставая с бревна. Лео подошёл к костру, сел на своё место и посмотрел на догорающие угли. Глаза его были пустыми, уставшими. — Ничего, — сказал он. — Никто не открыл. — Как? — переспросила Мила, подходя ближе. — Совсем? — Совсем, — ответил Лео. — Стучал два раза. Тишина. — Может, они не слышали? — предположил Мартик, спрыгивая с ветки. — Слышали, — сказал Кино. — Я видел сверху. Они были дома. Я видел, как Андайн ходит по комнате. Как Ондин сидит на подоконнике. Как Альфис что-то пишет. Они были там. Все. — И не открыли, — сказал Тиг, и в его голосе появилась та горечь, которую трудно спрятать. — Значит, не хотят нас видеть. — Или не готовы, — сказал Вейшенг. — Какая разница? — Тиг повернулся к нему. — Не открыли — значит, не надо. — Разница есть, — сказал Вейшенг спокойно. — Если не хотят — это одно. Если не готовы — другое. Неготовность проходит. Нежелание — редко. — И что нам теперь делать? — спросила Леонелла, и её голос дрогнул. — Ждать, — сказал Лео. — Ждать? — переспросил Тиг. — Чего? — Пока они откроют, — ответил Лео, глядя на огонь. Он не знал, откроют ли они когда-нибудь. Не знал, простят ли. Не знал, забудут ли. Но он знал одно — они сделали первый шаг. Пусть неудачный. Пусть никто не открыл. Пусть пришлось вернуться ни с чем. Но они попробовали. — А если не откроют? — спросила Мила. — Тогда будем стучать, пока не услышат, — сказал Лео. — Каждый день. Каждое утро. Рано или поздно им надоест. — Или они выйдут и набьют нам морды, — сказал Тиг, и в его голосе появилась лёгкая усмешка — первая за сегодня. — Это тоже вариант, — сказал Лео, и уголок его рта приподнялся в слабой улыбке. На поляне снова стало тихо, но тишина была уже другой — не тяжёлой, не гнетущей, а какой-то светлой, почти надеющейся. Где-то в тайге, в доме из толстых брёвен, за занавесками, кто-то смотрел на поляну и думал о том же. О первом шаге. О том, что, может быть, не всё потеряно. А на качелях, на заднем дворе, качался маленький белый козлёнок, и его глаза смотрели на лес, откуда только что пришёл и ушёл его новый знакомый. — В другой раз, — прошептал Азриэль. И качели скрипнули в ответ.