Монстры в Русской Тайге

Азриэль проснулся в кровати. Открыл глаза не сразу. Сначала почувствовал — сквозь ещё не ушедший сон, сквозь тяжёлую, вязкую полудрёму — как солнечный свет пробивается сквозь щель в шторах и ложится тёплой жёлтой полосой ему на лицо, на закрытые веки, на подушку. Полоса была узкой, но яркой, почти ослепительной, и Азриэль зажмурился сильнее, пытаясь спрятаться от неё, но свет проникал сквозь веки, окрашивая темноту в красновато-оранжевый цвет. Он лежал под синим одеялом со звёздами, которое Ториэль связала ему своими руками ещё в Подземелье. Одеяло было старым, но тёплым, с вытертыми краями и несколькими дырочками, которые Ториэль зашивала уже трижды — аккуратно, тонкой иглой, подбирая нитки в цвет. Звёзды были вышиты жёлтым и серебряным, и некоторые из них уже потеряли форму, распустились, но Азриэль всё равно любил это одеяло. Оно пахло домом. Пахло мамой. Комната была тихой. Слишком тихой. На столе, где вчера лежали золотые цветы, теперь стояла пустая ваза — Ториэль убрала их, потому что они завяли, и их жёлтые лепестки осыпались на деревянную столешницу, оставляя на ней мелкие сухие пятна. На подоконнике сидел маленький плюшевый монстр — подарок от Санса, который тот выиграл в кетчуповой лотерее и сразу же отдал Азриэлю. У монстра были криво пришитые глаза и одна лапа короче другой, но Азриэль его любил. Он звал его «Кетчуп» — потому что тот пах томатным соусом, и потому что Санс улыбнулся, когда услышал это имя в первый раз. Азриэль пошевелился. Одеяло соскользнуло с плеча, открывая его белую шерсть с лёгким кремовым отливом на животе и морде. Его маленькие козлиные копытца — тёмные, блестящие — высунулись из-под одеяла и пошевелили пальцами, проверяя, всё ли на месте. Голова была тяжёлой после вчерашних слёз, и под глазами залегли тёмные круги — даже сквозь белую шерсть они были заметны. — Мм... — сказал Азриэль, и голос его был хриплым, слабым, как у того, кто долго плакал, а потом долго молчал. Дверь открылась — не резко, не громко, а плавно, как будто тот, кто за ней стоял, боялся спугнуть тишину. Вошла Ториэль. На ней было её обычное фиолетовое платье с руной Дельта на груди — широкое, мягкое, с длинными рукавами, которые она иногда закатывала, когда пекла пироги. На голове — маленькие короткие рожки, которые блестели в лучах утреннего солнца. В глазах — красных, тёплых, с длинными ресницами — застыла та спокойная, уверенная нежность, которая бывает только у матерей. Она подошла к кровати, села на край — матрас прогнулся под её весом, и Азриэль чуть скатился к ней, но не отодвинулся, наоборот, придвинулся ближе. Ториэль провела ладонью по его голове, осторожно, как гладят котёнка, и её пальцы наткнулись на пластырь на маленьких рожках — держался крепко, но она всё равно прижала его сильнее, на всякий случай. — Сынок... — сказала Ториэль, и её голос был тихим, мягким, но в нём чувствовалась та сталь, которая появлялась у неё, когда она принимала решение, не терпящее возражений. — Скоро ты пойдёшь в школу в тайге. Азриэль замер. — Но... — начал он, но Ториэль перебила его. — Она будет на улице, — сказала она, и в её голосе появились те нотки, которые не оставляли сомнений — это не предложение, не просьба, не обсуждение. — Мам... — Азриэль приподнялся на локтях, и его большие тёмные глаза с длинными ресницами смотрели на Ториэль с мольбой. — Я не хочу. — Это не обсуждается, — сказала Ториэль. Она произнесла эти слова спокойно, почти ласково, но в них слышалась такая непоколебимая уверенность, что у Азриэля пропало желание спорить. Он знал этот тон. Он знал, что когда Ториэль говорит «не обсуждается», это значит, что любая попытка возразить приведёт к более длинному разговору, который закончится тем же самым решением, но с большими затратами времени и нервов. — Но там те звери, — тихо сказал Азриэль, опуская голову и глядя на свои копытца. — Они меня выгнали. Сказали, что я посторонний. — Ты не посторонний, — ответила Ториэль. — Ты — принц монстров. Ты — сын короля и королевы. Ты — тот, кто однажды спас всех нас, даже если сам этого не помнишь. А они — просто дети, которые боятся того, чего не знают. — Я тоже боюсь, — прошептал Азриэль. — Знаю, — сказала Ториэль. — Но страх проходит. А трусость остаётся навсегда, если её не побороть. Она взяла его за подбородок и подняла его голову, заставляя смотреть ей в глаза. В её красных глазах горел тот самый огонь, который когда-то заставил Азгора влюбиться в неё — огонь, который не угасал даже после тысячелетий под землёй. — Ты пойдёшь в школу, — сказала она. — Не завтра. Не на следующей неделе. Через несколько дней. Когда всё утрясётся. Когда они успокоятся. Но ты пойдёшь. — А если они снова меня выгонят? — спросил Азриэль. — Тогда ты вернёшься домой, — ответила Ториэль. — И мы решим, что делать дальше. Но ты попробуешь. Это главное. Азриэль вздохнул. Вздох был глубоким, тяжёлым, как у человека, который соглашается на то, что ему не нравится, но понимает, что спорить бесполезно. — Хорошо, — сказал он. — Я попробую. Ториэль наклонилась и поцеловала его в лоб, между рожками, прямо на пластырь. Пластырь был бежевым, с потрёпанными краями, и он чуть отклеился от её губ, но Ториэль прижала его обратно. — Умница, — сказала она. — А теперь вставай. Завтрак готов. Она поднялась с кровати, поправила платье и вышла из комнаты, оставив дверь открытой. Из коридора потянуло запахом свежих пирогов — ирисковых, с корицей, которые Ториэль пекла по утрам, чтобы поднять настроение всем, кто ещё спал. Азриэль посидел на кровати несколько минут, глядя на стену, на плюшевого монстра с кривыми глазами, на пустую вазу. Потом встал, натянул свой зелёно-жёлтый полосатый свитер — тот самый, с длинными рукавами, которые он постоянно закатывал, потому что они были ему великоваты — и вышел в коридор. Половицы скрипели под его копытцами, и этот скрип был таким знакомым, таким домашним, что на душе стало чуть легче. Он спустился вниз. На кухне уже сидели все — Андайн пила чай, Ондин читал какую-то книгу, Санс спал, уткнувшись лицом в тарелку с кашей, а Папирус громко рассказывал Альфис о своём новом рецепте спагетти, который он придумал во сне. — Доброе утро, — сказал Азриэль, садясь за стол. — Доброе, — ответил Ондин, не поднимая головы от книги. — Садись, ешь, — сказала Ториэль, ставя перед ним тарелку с горячей кашей и маленьким пирожком с корицей. Азриэль взял ложку. Каша была сладкой, с мёдом и орехами, и он ел, не поднимая глаз, думая о том, что скоро ему придётся идти туда, где его не ждут. Но впервые за долгое время он не боялся. Немного. — Всё будет хорошо, — прошептал он, глядя в свою тарелку. — Что? — спросил Санс, не открывая глаз. — Ничего, — ответил Азриэль. — Просто думаю вслух. Он доел кашу, допил чай, положил ложку и посмотрел в окно. Там, за кедрами, была поляна. А на поляне — те, кто вчера сказал ему «уйди». — Я попробую, — сказал он снова, уже увереннее. И пошёл чистить зубы. Впереди был новый день. И новые попытки. — Тебе через полчаса выходить, — сказала Ториэль. Она стояла в дверях его комнаты, вытирая руки о фартук — только что сняла пироги из духовки, и на белой ткани остались мучные разводы и маленькие коричневые пятна от карамели. В голосе её не было строгости — только спокойная, тёплая уверенность, как у человека, который не сомневается, что всё будет хорошо. Она уже всё решила за него: во сколько встать, что надеть, что сказать, как улыбнуться. Она не спрашивала, хочет ли он. Она сказала: «тебе выходить». У Азриэля забилось сердце. Сначала это был просто толчок — глухой, тяжёлый, где-то в груди, под рёбрами. Потом второй. Третий. Сердце колотилось, как пойманная птица в тесной клетке, и Азриэль чувствовал каждый его удар — в висках, в кончиках пальцев, в животе, где вдруг стало холодно и пусто, как будто оттуда вынули все внутренности и оставили только дрожь. Он сидел на кровати, свесив ноги, и смотрел на свои копытца — тёмные, блестящие, с аккуратными копытцами, которые Ториэль начистила ему вчера вечером специальной щёткой, чтобы он выглядел опрятно. На нём был его любимый зелёно-жёлтый полосатый свитер, слишком большой, с рукавами, которые он закатал до локтя. На шее висел медальон в форме сердца — тот самый, который когда-то лежал в его и Чары комнате, полный пыли и воспоминаний. Воздух стал тяжёлым. Азриэль попытался вдохнуть, но лёгкие не слушались. Он открыл рот, но воздух не шёл — он упирался в невидимую стену где-то в горле и возвращался обратно, оставляя в груди пустоту. Перед глазами всё поплыло — комната, кровать, плюшевый монстр с кривыми глазами на подоконнике, жёлтая полоса солнечного света на полу. Паника. Она накрыла его как холодная волна — внезапно, безжалостно, сбивая с ног. Азриэль сполз с кровати, его копытца застучали по деревянному полу, и он отполз в угол — туда, где стены сходились под прямым углом, образуя маленькое, тесное убежище, где можно спрятаться от всего мира. Он прижался спиной к обоям — холодным, гладким, с мелкими цветочками, которые Ториэль наклеила прошлой весной, — поджал колени к груди и обхватил их руками. — Я не пойду, — сказал он, и голос его дрожал, срывался на шёпот. Слёзы потекли сами собой — не спросив разрешения, не дожидаясь, пока он решит, что имеет право плакать. Они текли по его белым щекам, скатывались на подбородок, падали на свитер, оставляя на зелёно-жёлтой вязке тёмные влажные пятна. Он не вытирал их. Он сидел, сжавшись в комок, и его маленькое тело сотрясалось от рыданий — тихих, почти беззвучных, потому что кричать он не мог, воздуха не хватало. — Так... собирайся, — сказала Ториэль, и её голос стал строже, твёрже, как сталь, которую куют, чтобы сломать, но она не сломается. Она стояла в дверях, скрестив руки на груди, и в её красных глазах застыла решимость. Она любила его. Она хотела для него лучшего. Она знала, что если он не пойдёт сейчас, он не пойдёт никогда. И она не могла этого допустить. — Нет! — сказал Азриэль громче, и его голос сорвался на высокую, почти истеричную ноту. Он вцепился пальцами в свои колени, коготки царапали шерсть, и он чувствовал, как дрожат его руки, как дрожит всё тело, как сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. — Собирайся!! — повторила Ториэль, повышая голос. В нём появилась та металлическая нотка, которая появляется у неё только тогда, когда она теряет терпение. Фартук её взметнулся, когда она шагнула в комнату, протягивая к нему руку. — НЕЕЕТ!!! — закричал Азриэль. Крик вырвался из него неожиданно — громкий, отчаянный, полный той боли и страха, которые копились в нём днями. Он вскочил на ноги, оттолкнул руку Ториэль и бросился к двери. Копытца его стучали по полу, как пулемётные очереди, и он не смотрел под ноги — он смотрел только вперёд, на свет, на свободу, на выход. — Вернись!!! — крикнула Ториэль, но её голос остался позади, за спиной, в той комнате, где пахло лекарствами и слезами. Азриэль выбежал в коридор, промчался мимо комнаты Андайн (оттуда донёсся её голос: «Что за шум?»), мимо комнаты Ондина (он высунулся с книгой в руке, нахмурившись), мимо лестницы, вниз по ступенькам, перепрыгивая через две сразу, и — через кухню, где Папирус замер с ложкой в руке, а Альфис поправила очки, ничего не понимая. — Азриэль! — крикнула Ториэль сверху, но он уже вылетел из дома, хлопнув дверью так, что стёкла задребезжали. Босиком. Он выбежал босиком, забыв свои ботинки в прихожей. Копытца его ступали по холодному дереву крыльца, потом по траве — мокрой от росы, холодной, обжигающей. Солнце светило в глаза, слепило, и он бежал, не разбирая дороги, в лес, в тайгу, туда, где его никто не найдёт. — Азриэль, стой! — голос Ториэль разрывал утро, пугая птиц и белок. Но он не останавливался. Он бежал, и слёзы текли по его лицу, смешиваясь с ветром и солнечным светом. Он бежал от школы, от зверей, от их холодных глаз и жёстких слов. От мамы, которая хотела как лучше, но сделала только больнее. От себя самого — маленького, белого, закутанного в слишком большой свитер, с пластырем на рожках. Он бежал, не зная, куда. — Пожалуйста, — прошептал он, спотыкаясь о корень и падая на колени. Трава обожгла холодом, и он сидел на земле, тяжело дыша, покачиваясь вперёд-назад, сжимая руками голову. — Пожалуйста... Никто не ответил. Только лес шумел. Только птицы пели. Только где-то далеко, в доме, Ториэль стояла на крыльце, закрыв лицо руками, и тоже плакала. А в тайге, между кедров, сидел маленький козлёнок, который не хотел идти туда, где его не ждали. И не знал, что делать дальше. Андайн стояла на крыльце, скрестив руки на груди, и смотрела, как Ториэль сжимает перила так сильно, что костяшки её пальцев побелели. Ветер трепал её фиолетовое платье, и в этом утреннем свете, холодном и безжалостном, она выглядела старше, слабее, чем была на самом деле. Её красные глаза, обычно такие тёплые, сейчас были пустыми, полными той самой пустоты, которая появляется, когда теряешь контроль над тем, что важнее всего. — Я найду его, — сказала Андайн. Голос её был ровным, без обычной хрипоты и металлических ноток. Она не спрашивала разрешения. Она не ждала благодарности. Она просто констатировала факт, как капитан Королевской стражи, который получил приказ и уже знает, как его выполнить. Она спустилась с крыльца, не оглядываясь, её красные сапоги тяжело ступали по траве, оставляя глубокие следы в мокрой от росы земле. Красные волосы её были распущены и падали на плечи, и в лучах утреннего солнца они казались не красными, а кровавыми, как полоска заката, застывшая на синем небе. На ней была всё та же чёрная майка-алкоголичка и синие джинсы, которые она носила почти каждый день, потому что доспехи надевала только для патруля. Левый глаз закрывала чёрная повязка, правый — жёлтый, с чёрным вертикальным зрачком — был прикован к лесу, туда, где скрылся Азриэль. — Андайн, — позвала Ториэль, и голос её дрогнул. — Будь осторожна. — Он мой брат, — ответила Андайн, не оборачиваясь. — Я верну его. Она вошла в лес. Тайга встретила её тишиной — той особенной, утренней тишиной, когда птицы уже поют, но их голоса звучат приглушённо, как будто они ещё не проснулись до конца. Роса блестела на каждой травинке, на каждом листе, на каждой хвоинке, и в этом блеске лес казался живым, дышащим, но равнодушным к тому, что в нём происходит. Кедры стояли стеной, их тёмные стволы уходили высоко вверх, к небу, которое было бледно-голубым, почти белым у горизонта. Андайн шла быстро, но не бежала. Она знала, что бег — это паника, а паника — это ошибка. Она перебирала в голове все места, куда мог бы пойти Азриэль. Ручей, где он любил сидеть и смотреть на воду? Нет, слишком близко к дому, он бы не стал прятаться так близко. Поляна, где его выгнали звери? Тоже нет, он боится её, он не пойдёт туда добровольно. — Куда ты побежал, маленький? — прошептала Андайн, и её жёлтый глаз скользнул по стволам, по кустам, по валунам, покрытым мхом. Она вспомнила себя в его возрасте. Такую же испуганную, такую же загнанную в угол, с сердцем, колотящимся где-то в горле, и с желанием бежать, бежать, бежать, куда глаза глядят, лишь бы подальше от тех, кто говорит «надо», «должен», «так правильно». Она помнила, как однажды убежала в Ватерфолл — в те туннели, где светились камни и тихо капала вода с потолка. Она сидела там часами, свернувшись в комок, и слушала, как капли падают в воду. И ей казалось, что этот звук — единственный во всём мире, который её не осуждает. — Где здесь твой Ватерфолл, брат? — спросила Андайн у леса. Лес не ответил. Она пошла дальше, сворачивая с тропинки на тропинку, заглядывая в овраги, под корни упавших деревьев, в дупла старых кедров. Она звала его — не громко, чтобы не спугнуть, но и не тихо, чтобы он услышал. — Азриэль! Тишина. — Азриэль, это я. Андайн. Я не ругаться. Я просто хочу поговорить. Тишина. Она шла уже около получаса, когда её жёлтый глаз заметил что-то белое между стволами — в том месте, где кедры расступались, образуя маленькую, заросшую папоротником полянку. Белое шевелилось. Белое плакало. Андайн остановилась. Не подошла сразу — дала себе время подумать, что сказать. Она не умела быть нежной. Она не умела говорить ласковые слова, обнимать и целовать, успокаивать и обещать, что всё будет хорошо. Она умела драться, защищать, бить и побеждать. Но сейчас не нужен был воин. Нужна была сестра. Она подошла медленно, стараясь, чтобы её сапоги ступали как можно тише, но земля всё равно хрустела под ними, и белая фигура вздрогнула, но не убежала. Азриэль сидел под старым кедром, прижавшись спиной к корявому стволу, и его маленькое тело сотрясалось от рыданий. Он поджал колени к груди, обхватил их руками, и его копытца — грязные, в налипшей хвое и земле — торчали из-под свитера, который сполз набок. Пластырь на рожках отклеился окончательно и висел на одном волоске, качаясь при каждом всхлипе. Глаза его были красными, опухшими, и он смотрел на Андайн с таким выражением, в котором смешались страх, стыд и какая-то маленькая, робкая надежда. — Азриэль, — сказала Андайн, опускаясь на корточки перед ним. Она не знала, что сказать дальше. Она смотрела на него — маленького, белого, испуганного — и внутри неё что-то сжалось. Не жалость. Жалость была бы оскорбительной. Это было другое. Понимание. — Я не хочу в школу, — прошептал Азриэль, и слёзы снова потекли по его щекам. — Я не хочу к ним. Они меня выгнали. Они меня ненавидят. — Они тебя не ненавидят, — сказала Андайн, хотя сама не была в этом уверена. — Откуда ты знаешь? — Потому что я была на их поляне, — ответила Андайн, и её жёлтый глаз сверкнул. — Я им всё сказала. Всё, что о них думаю. И они... они молчали. Они знают, что виноваты. — И что? — Азриэль шмыгнул носом. — Они от этого не станут добрее. — Не станут, — согласилась Андайн. — Но они испугались. А испуг — это первый шаг к тому, чтобы измениться. Она помолчала, глядя на него. Потом, неожиданно для самой себя, протянула руку и погладила его по голове — неуклюже, грубовато, так, как она умела. — Ты не обязан их любить, — сказала она. — И не обязан с ними дружить. Но ты обязан дать им шанс. Один шанс. Если они его не используют — их проблемы. — А если они снова выгонят? — спросил Азриэль, и его голос дрогнул. — Тогда я приду и выгоню их, — сказала Андайн, и в её голосе появилась та самая сталь, которую боялись даже харзы. — С копьём. И без предупреждения. Азриэль почти улыбнулся. Почти. — Пошли домой, — сказала Андайн, вставая и протягивая ему руку. — Мама волнуется. Азриэль взял её за руку. Её пальцы — синие, с перепонками между ними — сомкнулись вокруг его маленькой ладони, и он почувствовал, как тепло разливается по телу, согревая изнутри, прогоняя холод страха. — Ты не расскажешь ей, что я плакал? — спросил он. — Не расскажу, — ответила Андайн. — Она и так знает. Они пошли домой — медленно, потому что Азриэль устал, потому что дорога была неровной, потому что лес не хотел их отпускать. Ветки цеплялись за свитер, корни подкарауливали копытца, но Андайн шла рядом, держала его за руку и не отпускала. — Андайн, — сказал Азриэль, когда дом показался между стволами. — М? — Спасибо. — Не за что, — ответила она, и в её голосе не было привычной грубости. На крыльце их ждала Ториэль. Она стояла, прижав ладони к груди, и когда увидела их, слёзы снова потекли по её щекам — но на этот раз от облегчения. — Прости, мам, — сказал Азриэль, поднимаясь на крыльцо. — Всё хорошо, — сказала Ториэль, обнимая его. — Всё хорошо, маленький мой. Андайн осталась стоять в стороне, смотрела на них и думала о том, что, может быть, быть сестрой — это не только защищать от врагов, но и находить в лесу того, кто потерял себя. — Ладно, — сказала она, разворачиваясь. — Я в патруль. — Андайн, — позвала Ториэль. — Спасибо. Андайн не ответила. Она просто ушла в лес, и её красные сапоги застучали по земле, удаляясь, становясь всё тише, пока не затихли совсем. А Азриэль стоял на крыльце, сжимая мамину руку, и смотрел на тайгу, которая больше не казалась ему враждебной. Он не хотел идти в школу. Но, может быть, он даст им шанс. Один. А если нет — Андайн придёт. С копьём. Он наполнялся решимостью медленно, как сосуд, в который капает вода — по одной капле, по одной секунде, по одному удару сердца. Сначала это было просто чувство — неясное, смутное, похожее на то, когда просыпаешься и не понимаешь, где ты, но знаешь, что нужно вставать. Потом оно стало крепче, плотнее, заполняя грудь, вытесняя страх, сжимая его в маленький, колючий комок где-то под рёбрами. А потом решимость стала им самим. Азриэль стоял на крыльце, сжимая перила так сильно, что коготки впивались в дерево, оставляя на нём неглубокие царапины. Белая шерсть его топорщилась на загривке, пластырь на рожках отклеился окончательно и висел на одном волоске, качаясь при каждом движении. На нём был его любимый зелёно-жёлтый полосатый свитер, слишком большой, с рукавами, которые он закатал до локтя, и медальон в форме сердца на шее. Штаны были коричневыми, мягкими, с заплатками на коленях — Ториэль поставила их на прошлой неделе, когда он порвал их, лазая по деревьям. — Я пойду, — сказал он, и голос его был тихим, но твёрдым. Ториэль стояла в дверях, вытирая руки о фартук. Её красные глаза блестели — от слёз или от гордости, он не понял. Она хотела что-то сказать, но только кивнула, боясь спугнуть его решимость одним лишним словом. В доме было тихо. Санс спал в кресле, обняв бутылку кетчупа. Папирус на кухне громко мыл посуду, распевая свою вечную «Ня-ха-ха-хи-хи!». Альфис заперлась в своей комнате с чертежами, и оттуда доносился шорох бумаги и тихое бормотание. Азгор ушёл в лес ещё на рассвете, рубить дрова, и его не было слышно. — Я с тобой, — сказал Фриск. Они появились в дверях бесшумно, как всегда — их шагов не было слышно, и Азриэль вздрогнул, когда голос раздался у самого уха. На Фриск был синий свитер с двумя фиолетовыми полосами, синие штаны и коричневые ботинки — их обычная одежда, которую они носили каждый день, не меняя, потому что не видели в этом смысла. Их лицо было спокойным, почти безэмоциональным, но в карих глазах горел тот мягкий, тёплый свет, который появлялся только когда они защищали тех, кого любили. — И я, — сказала Чара, выходя следом. На ней была зелёно-жёлтая полосатая рубашка, длинные коричневые брюки и коричневые ботинки. Её каштановые волосы были собраны в два коротких хвостика, чёлка — короткая, неровная, которую она постоянно поправляла, потому что она лезла в глаза. В её карих глазах горел огонь — тот самый, который не гас даже в самые тёмные времена, который согревал и пугал одновременно. — Нам всё-таки вместе учиться, — сказала Чара, и в её голосе слышалась та лёгкая, почти дерзкая нотка, которая появлялась у неё, когда она бросала вызов судьбе. Фриск кивнула, не говоря ни слова, и встала слева от Азриэля. Чара встала справа. Они стояли на крыльце — трое, разных, но связанных чем-то большим, чем просто общая школа или общий дом. Азриэль чувствовал их тепло — даже от Фриск, от которой обычно не исходило ничего, кроме спокойной, ровной прохлады. Они пошли в школу. Тропинка была знакомой — та же, по которой Азриэль бежал вчера, когда его выгнали с поляны. Те же кедры, те же сосны, те же валуны, покрытые мхом. Но сегодня всё выглядело иначе. Солнце светило ярче, трава была зеленее, и даже хвоя под ногами пахла не горькой смолой, а чем-то сладким, почти пряным. — Я тебя защищу, — сказала Чара. Она шла с правой стороны, её рука почти касалась его плеча, и в её голосе было столько уверенности, что Азриэль на секунду поверил — она действительно может защитить от кого угодно, даже от целой поляны зверей, которые смотрели на него чужими глазами. — И я, — сказал Фриск. Коротко, без лишних слов, но в этом коротком «я» слышалось больше, чем в длинных речах. Азриэль не ответил. Он просто шёл, сжимая в руках маленький рюкзак — старый, потёртый, с вышитым на боку цветком, который Ториэль сделала ещё в Подземелье. В рюкзаке лежали тетрадь, карандаш и яблоко — на случай, если он проголодается. Мама всегда клала ему яблоко в рюкзак, когда он куда-то шёл. Лес расступился, и они вышли на поляну. Она была такой же, как вчера — кедры, трава, потухший костёр, фонарики со светлячками, которые днём висели пустыми бумажными мешочками. Но зверей на ней не было. Ни Лео, ни Тига, ни Милы, ни Яры, ни Кубы, ни Мартика, ни Вилли, ни Леонеллы. Ни гостей из дальних стран — Чита, Рэя, Уолору, Лили, Вейшенга, Кино. Никого. — Они не пришли, — сказал Азриэль, и в его голосе послышалось облегчение. — Или ещё не пришли, — сказала Чара, оглядывая поляну. — Учительница сказала, что школа будет здесь, — Фриск посмотрела на ствол старого кедра, где кто-то прибил деревянную дощечку с надписью «ТАЁЖНАЯ ШКОЛА» и нарисованным солнышком. — Может, мы рано пришли, — предположил Азриэль. — Может, — согласилась Чара. Она опустилась на траву, скрестив ноги, и похлопала по земле рядом с собой. — Садись. Подождём. Азриэль сел. Фриск села рядом, вытянув ноги и прислонившись спиной к кедру. Они сидели на поляне, под открытым небом, и солнце светило им в лица. Где-то в тайге стучал дятел. Где-то пела птица. Где-то далеко, в доме монстров, Ториэль смотрела в окно и молилась, чтобы у её сына всё получилось. — Спасибо, что пришли, — сказал Азриэль тихо, почти шёпотом. — Мы всегда будем с тобой, — ответила Чара. — Всегда, — добавил Фриск. И они ждали. Поляна была пуста, но она не казалась враждебной. Она просто ждала — как и они. Ждала, когда придут те, кто должен прийти. Ждала, когда начнётся первый урок в самой необычной школе в мире — в школе под открытым небом, среди кедров и птиц, где учителями были не учителя, а сама жизнь. Азриэль сжимал в руках рюкзак с яблоком и думал о том, что, может быть, сегодня всё будет по-другому. А если нет — Чара сказала, что защитит. И Фриск сказала, что защитит. И он им верил. На поляну пришёл Мапа Пандига. Он появился из леса неспешно, как и подобает старому мудрому медведю, который никуда не торопится, потому что знает — вся тайга подождёт. Его серая с проседью шерсть блестела в лучах утреннего солнца, на плече висела холщовая сумка с травами и книгами, а в правой лапе он держал свою клюку — ту самую, которую никто никогда не видел в деле, но которая, по слухам, была старше самого Мапы. Он вышел на поляну, остановился, оглядел пустые пни и брёвна, которые служили партами, и улыбнулся — доброй, морщинистой улыбкой, которая делала его похожим на дедушку, а не на учителя. — Здравствуйте, молодёжь, — сказал Мапа, кивая в сторону Азриэля, Чары и Фриск, которые сидели на траве у кедра и смотрели на него с недоумением. Азриэль сжимал свой рюкзак так сильно, что костяшки его маленьких пальцев побелели. Он не знал, что сказать. Он вообще не ожидал увидеть здесь старого медведя — того самого, о котором рассказывала Ториэль, когда говорила, что в тайге есть свои учителя и свои школы. Чара вскочила на ноги первой. Её карие глаза с тем огнём, который не гас даже в самые тёмные времена, смотрели на Мапу с вызовом — не злым, а скорее вопросительным. — Не понимаю, — сказала Чара, и её голос звонко разнёсся по поляне, вспугнув пару ворон с ближайшего кедра. — Кто ходит в школу в конце июля? Она упёрла руки в бока, и её зелёно-жёлтая полосатая рубашка чуть натянулась на плечах. Короткие каштановые волосы, собранные в два хвостика, качнулись, когда она повернула голову к Азриэлю, ища у него поддержки. — Да, — добавил Фриск, вставая следом и поправляя свой синий свитер с фиолетовыми полосами. Их лицо было спокойным, как всегда, но в голосе слышалась лёгкая нотка недоумения. — В конце июля. У людей летние каникулы. В это время школы закрыты. — А у нас — тайга, — ответил Мапа Пандига, подходя ближе и опуская свою сумку на большой плоский камень, который служил ему учительским столом. — У нас каникулы тогда, когда снег тает, а школа начинается тогда, когда появляются первые ягоды. — Почему? — спросил Азриэль, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине его услышали все. Мапа повернулся к нему. Его маленькие глаза — мудрые, с лучиками морщин по уголкам — смотрели на Азриэля с той теплотой, которая бывает у взрослых, когда они видят в ребёнке что-то важное, что сами когда-то потеряли. — Потому что лето — это время, когда тайга живёт, — сказал Мапа. — Цветы цветут, ягоды зреют, птицы выводят птенцов. Это время нельзя просидеть дома за партой. Всё, что нужно знать о мире, можно узнать только тогда, когда мир вокруг тебя дышит. Он сел на камень, положил клюку рядом, и его серая шерсть в лучах солнца засверкала серебром. — Мы учимся, когда природа просыпается, — продолжил Мапа. — Весной и летом. А отдыхаем, когда она засыпает — осенью и зимой. У нас нет календарей, как у людей. У нас есть солнце, луна и звёзды. — И снег, — добавил Фриск. — И снег, — улыбнулся Мапа. — Когда выпадает первый снег, школа закрывается. Звери разбегаются по норам и дуплам, набираются сил до весны. А когда солнце начинает припекать, когда ручьи тают и появляются первые листья — тогда звенит звонок. Он указал своей клюкой на дерево, растущее у края поляны. На одном из корней, оплетающих большой камень, висел маленький колокольчик, сделанный из скорлупки кокоса . Он был старым, потрёпанным, с трещиной на боку, но, судя по тому, как он блестел на солнце, его всё ещё использовали. — А кто здесь учится? — спросила Чара, оглядывая пустые пни. — Все, кто хочет учиться, — ответил Мапа. — Лео, Тиг, Мила, Яра, Куба, Мартик, Вилли, Леонелла. И гости, если они остаются надолго. И вы теперь, если захотите. Азриэль опустил глаза. Он смотрел на свои копытца — грязные после утреннего побега, с налипшей хвоей и землёй, и думал о том, что вчера эти звери выгнали его с этой самой поляны. А сегодня Мапа Пандига предлагает ему сесть за одну парту с ними. — А если они не захотят меня видеть? — спросил Азриэль, и его голос дрогнул. — Тогда они не придут, — ответил Мапа. — А если придут — значит, захотят. — Но они же меня выгнали, — сказал Азриэль, поднимая голову. В его глазах — тёмных, больших, с длинными ресницами — стояла та боль, которую не спрятать за вежливыми словами. — Сказали, что я посторонний. Мапа Пандига вздохнул. Он посмотрел на тайгу, на кедры, на небо, и его морщинистое лицо стало серьёзным. — Дети часто боятся того, чего не знают, — сказал он. — Это не злость. Это страх. А страх проходит, когда узнаёшь человека ближе. — А если не пройдёт? — спросила Чара, скрещивая руки на груди. — Тогда это уже не страх, а глупость, — ответил Мапа. — А глупых мы не учим. Мы их жалеем. Он поднялся с камня, подошёл к колокольчику, взял его в лапу и потряс. Звук был звонким, чистым, похожим на пение птицы, которую никто никогда не слышал, но все сразу узнали. — Первый урок начинается через час, — сказал Мапа, вешая колокольчик обратно. — Кто хочет — придёт. Кто не хочет — не придёт. Но дверь открыта для всех. Он посмотрел на Азриэля, и в его глазах была та тихая, спокойная уверенность, которая не требует слов. — Даже для тех, кто вчера был чужим, — добавил он. — Потому что сегодня он может стать своим. Мапа развернулся и пошёл обратно в лес, не оглядываясь. Его клюка оставляла в мягкой земле круглые следы, и тень его медленно таяла между стволами кедров. Азриэль остался стоять на поляне, сжимая в руках рюкзак, и смотрел ему вслед. — Ну что? — спросила Чара, подходя к нему. — Останемся? — Или уйдём? — добавил Фриск, становясь рядом. Азриэль посмотрел на колокольчик, висящий на дереве. На пустые пни, которые через час, может быть, займут те, кто вчера сказал ему «уйди». На солнце, которое светило так ярко, что от его лучей на траве танцевали зайчики. — Останемся, — сказал он. И сел на пенёк — самый крайний, подальше от центра, но всё равно на поляне. Дети стали собираться. Они выходили из леса не все сразу, а по одному, маленькими группками, как ручейки, которые стекаются в одно русло. Первым прибежал Мартик — он выскочил из кустов, как пробка из бутылки шампанского, его пушистый хвост трепыхался за спиной, а в лапах он держал маленькую берестяную коробку, в которой, судя по запаху, лежали свежие ягоды и орехи — перекусить на перемене. За ним, тяжело топая, вышел Куба — грузный кабан с обломанным клыком, который нёс на спине целую охапку тонких веток: Мапа Пандига попросил принести их для урока, чтобы учиться плести корзины. Куба молча кивнул Азриэлю — не улыбнулся, не поздоровался, просто кивнул, но в этом кивке не было враждебности. Было что-то другое. Принятие. За Кубой, держась за руки, вышли Леонелла и Вилли. Леонелла была в своём обычном платьице — жёлтом, с ромашками, которые она сама пришила по подолу, и в волосах у неё красовался маленький венок из полевых цветов. Вилли был серо-голубым, с лиловым отливом, его большие голубые глаза смотрели на Азриэля с любопытством и лёгким смущением — он помнил, как вчера они стояли на этой поляне и смотрели, как белый козлёнок убегает в лес, обиженный и одинокий. Потом пришла Мила. Она выбежала из-за кедров, запыхавшись, её рыжевато-оранжевая шерсть была взъерошена, а в руках она держала корзину с малиной — видимо, собирала её всё утро, чтобы поделиться с новыми одноклассниками. Увидев Азриэля, она замерла на секунду, потом улыбнулась — робко, неуверенно, но улыбнулась. И Азриэль почувствовал, как внутри него что-то оттаяло. Совсем чуть-чуть. Как первый снег, который тает, даже не успев лечь на землю. Яра пришла следом, с присущей ей грацией рыси, которая чувствует себя хозяйкой положения. Её фиолетовые глаза с длинными ресницами скользнули по поляне, по Азриэлю, по его сжатому рюкзаку, по Чаре и Фриск, которые стояли рядом, как две стены, готовые защитить от любого ветра. Яра ничего не сказала. Она просто села на своё обычное место — на камень у кедра — и достала из сумки маленький блокнот и карандаш. За ней, чуть поодаль, пришли Чит, Рэй, Уолору, Лили и Вейшенг. Гости из дальних стран шли все вместе, и в их разношёрстной компании чувствовалось что-то тёплое, дружное — они уже успели привыкнуть к тайге, к её запахам, к её тишине, и теперь тайга принимала их как своих. Чит был первым — его гепардова скорость позволяла ему появляться там, где его ещё не ждали. Его оранжевые глаза с вертикальными зрачками смотрели на Азриэля с лёгкой настороженностью, но без злости. Рэй шёл сзади, его золотистая шерсть блестела на солнце, а маленькая грива вокруг шеи топорщилась — он вырос за последние дни и теперь казался почти взрослым львом. Уолору подпрыгивал на месте, не в силах успокоиться, и его длинный хвост то и дело задевал Лили, которая шла рядом, неся на плече свой неизменный инструмент — эрху, обёрнутую в берестяной чехол. Вейшенг был последним. Он нёс эрху в руках, и его голубые глаза смотрели на Азриэля с той грустной, понимающей теплотой, которая бывает у тех, кто сам когда-то был чужим. И наконец, из леса вышли Лео и Тиг. Они шли рядом, их плечи почти касались, их хвосты — один с чёрным кончиком, другой — полосатый — иногда соприкасались, и тогда оба делали вид, что это случайно. Лео нёс в руках маленький букет полевых цветов — ромашки, колокольчики, иван-чай — и сжимал его так сильно, что стебли чуть не ломались. Тиг шёл молча, его оранжево-рыжая шерсть с чёрными полосами топорщилась на загривке — он нервничал. — Азриэль... — начал Лео, подходя ближе. Но Азриэль его не слышал. У Азриэля началась паника. Она нахлынула внезапно, как холодная волна, которая сбивает с ног и тащит в пучину, не давая вдохнуть. Сначала он просто почувствовал, как сердце забилось быстрее — так быстро, что удары слились в один сплошной, пульсирующий гул. Потом воздух стал тяжёлым, густым, как кисель, и каждый вдох давался с трудом, будто кто-то сжимал его грудь невидимыми тисками. Потом перед глазами всё поплыло — лица зверей расплылись, стали чужими, враждебными, и Азриэль снова увидел их такими, какими они были вчера: холодными, равнодушными, с руками, которые указывали на выход. — Не надо, — прошептал он, делая шаг назад. — Не надо, пожалуйста. Его копытца заскребли по земле, и он споткнулся о корень, чуть не упав. Рюкзак выпал из рук и шлёпнулся на траву, из него выкатилось яблоко и покатилось в сторону, остановившись у ног Лео. В глазах Азриэля стояли слёзы — не те, которые текут от боли, а те, которые появляются от страха, от бессилия, от того, что ты не можешь контролировать своё собственное тело. Фриск и Чара были рядом. Они не говорили ни слова. Не спрашивали «что случилось?» и «чем помочь?». Они просто встали по бокам от Азриэля — Чара справа, Фриск слева — и взяли его за руки. Фриск сжала его ладонь — спокойно, твёрдо, без лишней нежности, но так, чтобы он чувствовал, что он не один. Чара обхватила его плечо свободной рукой и прижалась щекой к его макушке, прямо между рожками, где держался пластырь. — Дыши, — тихо сказала Чара. — Вдох. Выдох. Медленно. — Мы здесь, — добавил Фриск. — Мы не уйдём. Азриэль дышал. Тяжело, прерывисто, но дышал. Он чувствовал тепло Чары — её щека была горячей, почти обжигающей, и это тепло разливалось по его голове, спускаясь вниз, к груди, к животу, туда, где копился страх. Он чувствовал пальцы Фриск — холодные, спокойные, которые держали его руку так, будто она была единственной ниточкой, связывающей его с реальностью. — Они не тронут, — сказала Чара, поднимая голову и глядя на зверей, которые замерли на поляне. В её карих глазах горел тот самый огонь, который заставлял даже Андайн иногда отводить взгляд. — Мы не позволим. Звери молчали. Мила прижала корзину с малиной к груди, её глаза были полны тревоги. Мартик спрятался за спину Кубы. Яра сжала блокнот так, что он чуть не порвался. Лео стоял с цветами в руках, и его зелёные глаза смотрели на Азриэля с такой болью, с таким сожалением, что становилось понятно — он никогда не простит себе вчерашнего. — Азриэль, — сказал Лео, делая шаг вперёд. — Я... мы... мы хотим извиниться. Азриэль посмотрел на него сквозь слёзы. Он видел цветы в его руках — ромашки, колокольчики, иван-чай — такие же, как те, которые он сам приносил вчера. Такие же жёлтые. Такие же живые. — За что? — прошептал он. — За всё, — сказал Лео. — За вчера. За то, что мы сказали. За то, что выгнали. Он подошёл ближе и протянул цветы. — Мы не знали, что ты... что ты просто хотел подружиться. Азриэль смотрел на цветы. Они пахли лесом, солнцем, утром. Он протянул свободную руку — ту, которую не держал Фриск — и взял букет. Стебли были тёплыми от тепла рук Лео. — Простите, — сказал Азриэль, и слёзы всё ещё текли по его щекам, но теперь это были слёзы облегчения. — Ты не виноват, — сказал Тиг, подходя ближе. — Это мы... мы дураки. — Дураки, — согласился Лео. Поляна ожила. Кто-то выдохнул — кажется, Мила. Кто-то улыбнулся — Яра, пряча улыбку в воротнике своей шубки. Мартик вылез из-за спины Кубы и подбежал к Азриэлю, протягивая ему горсть свежей малины. — Держи, — сказал он, запыхавшись. — У нас в тайге самая сладкая. Азриэль взял малину. Она была тёплой, чуть примятой, но такой сладкой, что во рту растаял мёд. — Спасибо, — сказал он. — Садитесь, — сказал Мапа Пандига, который незаметно вернулся на поляну и теперь стоял у своего камня, поправляя колокольчик. — Первый урок начинается. Азриэль сел на пенёк — уже не крайний, а рядом с Лео и Тигом. Фриск села слева от него, Чара — справа. Они сидели на поляне, под открытым небом, и солнце светило им в лица. — Сегодня мы будем учиться самому главному, — сказал Мапа, обводя всех взглядом. — Учиться прощать и просить прощения. Азриэль сжал цветы в руках и улыбнулся. Впервые за долгое время — по-настоящему. Чара стала записывать тему урока с неохотой. Она сидела на пне, скрестив ноги, и держала в руках маленький потрёпанный блокнот, который достала из кармана своих коричневых брюк — блокнот был в кожаном переплёте, с потёртыми краями и пятнами от чернил на обложке. На первой странице было написано что-то на древнем языке монстров, и Азриэль знал, что эти записи Чара никому не показывает, даже Фриск. Блокнот был её тайной, её дневником, её способом не сойти с ума в те дни, когда мир казался слишком жестоким. Ручка — простая, шариковая, с синими чернилами — прыгала в её пальцах, и Чара то сжимала её, то ослабляла хватку, как будто не могла решить, стоит ли вообще писать то, что говорит Мапа Пандига. — Сегодня мы будем учиться самому главному, — повторила она шёпотом, водя ручкой по бумаге. — Учиться прощать и просить прощения. Буквы получались неровными, кривыми, с пропусками и кляксами. Чара злилась на себя — она всегда писала аккуратно, каллиграфическим почерком, который выработала ещё в Подземелье, когда дни тянулись бесконечно и единственным занятием было переписывать старые книги из библиотеки Азгора. Но сегодня ручка не слушалась. Сегодня мысли были заняты другим — тем, как Азриэль дрожал, как слёзы текли по его щекам, как его маленькие копытца скребли землю в поисках опоры, которой не было. — Прощать, — пробормотала Чара, выводя букву «п» с завитушкой, которая получилась слишком жирной и размазалась по бумаге. — Какое глупое слово. Она подняла голову и посмотрела на Азриэля. Он сидел рядом, сжимая в руках букет полевых цветов — ромашки, колокольчики, иван-чай, — и его большие тёмные глаза были прикованы к Мапе Пандиге, который стоял у своего камня и рассказывал о том, как важно уметь признавать свои ошибки. Азриэль слушал внимательно, но в его позе чувствовалась та скованность, которая бывает у детей, которые боятся, что в любой момент их снова выгонят. Фриск сидела с другой стороны, спокойная, как всегда. Их блокнот был закрыт, ручка лежала на коленях, и они не писали — они слушали. Фриск вообще редко записывала что-то на уроках. Они предпочитали запоминать. Их память была удивительной — они могли воспроизвести любой разговор слово в слово даже спустя недели. — Зачем вообще это нужно? — спросила Чара, не обращаясь ни к кому конкретно. — Прощение. Вопрос повис в воздухе, и Мапа Пандига повернулся к ней. Его маленькие глаза с лучиками морщин смотрели на Чару с той спокойной, почти отеческой мудростью, которая появляется у тех, кто видел слишком много, чтобы удивляться детским вопросам. — Затем, — сказал Мапа, — что без прощения мир становится слишком тесным для жизни. Обиды копятся, как камни в мешке. Тянут вниз, не дают идти вперёд. А прощение — это когда ты высыпаешь камни и идёшь налегке. — А если тебя не за что прощать? — спросила Чара, и её ручка остановилась на полуслове. — Тогда ты не будешь просить прощения, — ответил Мапа. — Но ты можешь дать его тому, кто просит. Чара посмотрела на Лео. Он сидел на бревне, положив руки на колени, и его зелёные глаза были опущены. Он выглядел виноватым. Он выглядел таким, каким Чара сама была когда-то — после того, как поняла, что сделала непоправимую ошибку. — Тема урока, — сказала Чара, снова утыкаясь в блокнот, — «Прощение как способ выжить в тайге». Она написала это крупными буквами, почти на всю страницу, и обвела в рамку. Фраза получилась пафосной, но ей нравилось. Она любила пафос. — Не «выжить», — поправил Мапа, услышав её бормотание. — «Жить». Выживают только звери в клетках. А на свободе — живут. Чара зачеркнула слово «выжить» одной жирной линией и сверху написала «жить». Получилось некрасиво, но она решила не переписывать. — Так лучше? — спросила она, показывая блокнот Мапе. — Так правильнее, — кивнул старый медведь. Чара захлопнула блокнот и убрала его в карман. Ручку она сунула за ухо — так делала Ториэль, когда пекла пироги и записывала рецепты на клочках бумаги. Ей нравилось подражать Ториэль. В этом было что-то уютное, домашнее. — Ну что, — сказала Чара, поворачиваясь к Азриэлю и Фриск. — Урок окончен? Или будем ещё сидеть и слушать про важность моральных ценностей? — Урок только начался, — сказал Мапа Пандига, и в его голосе послышалась лёгкая укоризна. — Терпение, юная леди. Всему своё время. — Я не леди, — буркнула Чара, скрещивая руки на груди. — Я — Чара. — Я знаю, — улыбнулся Мапа. — Я помню, кто ты. Он посмотрел на неё долгим взглядом, и Чара отвела глаза. Ей не нравилось, когда на неё смотрят так, будто видят что-то, чего она сама о себе не знает. — Продолжаем урок, — сказал Мапа, и все звери на поляне выпрямились. Чара снова достала блокнот и ручку. Она не хотела писать. Она хотела сидеть и смотреть на Азриэля, который теперь улыбался — робко, неуверенно, но улыбался. И эта улыбка была важнее всех уроков, всех тем, всех записей в её потрёпанном блокноте. Но она всё равно писала. Потому что обещала Ториэль, что будет прилежной ученицей. Даже когда не хочется. Первый урок закончился. Мапа Пандига отпустил детей не сразу — сначала он долго собирал свои книги и травы, складывая их в холщовую сумку с какой-то медленной, почти ритуальной тщательностью. Он не торопился, и все знали, что если Мапа не торопится, значит, он хочет, чтобы ученики тоже не торопились, чтобы они остались на поляне ещё немного, привыкли друг к другу, почувствовали, что школа — это не место, где тебя оценивают и судят, а место, где можно быть собой. Звери разбрелись кто куда. Мила и Леонелла ушли к ручью — мыть корзину из-под малины, которая выпачкала им лапы в тёмно-красный сок. Мартик и Вилли забрались на дерево и что-то оживлённо обсуждали, размахивая лапами. Тиг сидел на бревне и смотрел в небо, его оранжево-рыжая шерсть блестела на солнце, и он щурился от яркого света. Куба дремал, прислонившись спиной к кедру, и его тяжёлое дыхание было ровным, спокойным. Яра что-то писала в своём блокноте, то и дело поглядывая на остальных. Чит и Рэй устроили соревнование по бегу — кто быстрее обежит поляну, — и их разноцветные шкуры мелькали между деревьями, как две яркие молнии. Фриск и Азриэль куда-то отошли. Они встали и ушли молча, не попрощавшись, не объяснив, куда и зачем. Фриск взяла Азриэля за руку — спокойно, без лишней нежности, но так, чтобы он чувствовал её присутствие. Они скрылись за кедрами, в той стороне, где текла маленькая речушка, неглубокая, с каменистым дном и чистой, прозрачной водой. Может, они пошли умыться. Может, просто хотели побыть вдвоём. Чара осталась одна. Она сидела на своём пне — том самом, на котором писала тему урока, — и смотрела на ветки. Ветки были зелёными, с мелкими иголками, и на одной из них сидела птица — маленькая, серенькая, с красной грудкой. Птица смотрела на Чару своими чёрными бусинками глаз и не боялась, потому что Чара сидела неподвижно, как камень, и даже не дышала, кажется. Вокруг было шумно. Кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то звал кого-то по имени. Но для Чары все эти звуки слились в один сплошной, далёкий гул, как шум водопада, который слышен издалека, но не трогает тебя, не касается, не заставляет обращать внимание. Она думала о том, как Азриэль дрожал сегодня утром на крыльце. Как его маленькие копытца скребли землю, когда он пытался убежать от собственного страха. Как слёзы текли по его щекам, а она ничего не могла сделать, кроме как стоять рядом и держать его за руку. — Привет! — сказал Лео, подходя к ней. Он вышел из-за кедра бесшумно — его мягкие лапы ступали по траве так тихо, что Чара не услышала его шагов. В руках у него больше не было цветов — он отдал их Азриэлю, и тот унёс их с собой, к речушке. Лео выглядел неуверенно, даже робко, его зелёные глаза смотрели на Чар с каким-то странным, почти умоляющим выражением. Он мял в руках край своей жёлтой шубки с чёрными точками, и его хвост с чёрным кончиком нервно дёргался. — А ты? — Чара не повернулась к нему. Она продолжала смотреть на ветки, на птицу, на иголки. — Ну и что тебе надо? Голос её был ровным, холодным, как вода в ручье весной, когда снег только-только растаял. В нём не было злости. Не было даже раздражения. Была только пустота — та самая пустота, которая появляется у людей, которые устали надеяться. — Эээ... — Лео замялся, переступил с лапы на лапу, оставляя в траве неглубокие следы. — Давай дружить? К нам в команду. Он произнёс это быстро, как будто боялся, что если не успеет сказать, то не скажет никогда. Голос его дрогнул на последнем слове, и он опустил глаза, потому что не мог смотреть на Чар. Чара рассмеялась. Смех её был громким, резким, как удар хлыста. В нём не было веселья — только насмешка, только та горькая, ядовитая нотка, которая появляется, когда человек понимает, что от него хотят чего-то, чего он не может дать. — Хахахахахахахаха, — сказала Чара, и каждый слог этого смеха был как пощёчина. — Нет. Она повернулась к Лео, и её карие глаза — с тем огнём, который иногда пугал даже Андайн — смотрели на него сверху вниз, хотя она была ниже ростом. — Почему?? — спросил Лео, и в его голосе послышалась растерянность. — Ты думаешь, я буду с тобой дружить? — Чара приподняла бровь, и её короткая неровная чёлка упала на лицо, закрывая левый глаз. — Серьёзно? — Да, — сказал Лео, и это «да» прозвучало жалко, почти умоляюще. — Ха-ха-ха, — снова рассмеялась Чара, но на этот раз короче, жёстче. — Нет! Она встала с пня, и Лео инстинктивно отступил на шаг. Ему не было страшно — Чара была меньше его, слабее физически, и он знал, что в драке он победит. Но он не хотел драться. Он хотел понять. А Чара не давала ему понять. — Ты довёл моего брата до слёз, — сказала Чара, и её голос стал тише, но от этого только страшнее. Она сделала шаг к Лео, и он снова отступил. — Ещё и мать из-за вашей шайки. — Шайки? — переспросил Лео, не понимая. — Да, шайки, — повторила Чара, и в её голосе зазвенела сталь. — Вашей. Которой вы его выгнали. Которая сказала ему «посторонним вход запрещён». Она замолчала, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. — Моей матери приснился кошмар из-за вас, — сказала Чара, и её голос дрогнул — первый раз за весь разговор. — У неё сердечный приступ был. Она таблетки пила. Ты знаешь, что такое сердечный приступ? Когда сердце сжимается так сильно, что человек может умереть прямо на месте? — Что ей приснилось? — спросил Лео, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он знал, что спрашивать не надо. Он чувствовал, что ответ будет страшным. Но он спросил. Потому что хотел знать. Потому что боялся не знать. — Азриэль покончил жизнь из-за вас, — сказала Чара, и каждое слово было как удар ножа. — Повесился на крюке от люстры. Ториэль нашла его. Она зашла в комнату, а он висел. Синий. Мёртвый. С открытыми глазами. Лео побледнел. Даже сквозь его жёлтую шерсть было видно, как кровь отхлынула от лица. — Это всего лишь сон, — сказал Лео, и его голос был чужим, не своим. — Просто сон. — Сон... — усмехнулась Чара, и в этой усмешке было столько горечи, что хватило бы на весь лес. — Сон, который чуть не убил мою мать. Сон, который заставил моего брата плакать два дня подряд. Сон, из-за которого он боится выходить из дома. Она подошла к Лео так близко, что он чувствовал её дыхание — горячее, прерывистое. — Нет! — сказала Чара, и её голос стал громким, почти криком. — Я не буду с тобой дружить. Она ткнула его пальцем в грудь, и Лео почувствовал, как маленький, острый коготь упирается ему в шерсть. — А если бы мой брат на самом деле убил себя? — спросила Чара, и её глаза наполнились слезами — теми, которые она не позволяла себе плакать. — Если бы он повесился по-настоящему? Если бы Ториэль нашла его мёртвым не во сне, а наяву? Она замолчала, пытаясь справиться с дыханием. — Я бы вас так возненавидела, — сказала она, и её голос сорвался на шёпот. — Так, что никакие извинения не помогли бы. Никакие цветы. Никакие уроки про прощение. Она отступила на шаг, вытерла слёзы тыльной стороной ладони — резко, как будто они были чем-то постыдным. — А теперь, — сказала Чара, и её голос снова стал твёрдым, как сталь, — ПРОВАЛИВАЙ ОТСЮДА НАХУЙ! Она крикнула так громко, что птица на ветке испуганно взлетела и скрылась в небе. Звери на поляне замерли. Мила выронила корзину, и малина рассыпалась по траве. Мартик перестал шевелиться на ветке. Тиг встал с бревна и сделал шаг к Лео, но не подошёл — понял, что сейчас не время. Лео стоял, опустив голову. Его зелёные глаза были пустыми, как у куклы, которую бросили на пол. — Хорошо, — сказал он тихо. — Я уйду. Он развернулся и пошёл к лесу, не оглядываясь. Его хвост волочился по траве, поднимая мелкие камешки, и этот звук был похож на прощание. Чара осталась стоять на поляне, тяжело дыша. Она не плакала. Она стояла, сжав кулаки, и смотрела на кедры, которые когда-то казались ей красивыми. — Ненавижу, — прошептала она. Но кого она ненавидела — Лео или себя — она не знала. Лео вернулся к друзьям, опустив голову так низко, что его подбородок почти касался груди. Его ярко-жёлтая шерсть с чёрными точками, которая ещё утром блестела на солнце, теперь казалась тусклой, как будто кто-то стёр с неё весь свет. Хвост с чёрным кончиком волочился по земле, собирая сухие иголки и мелкие камешки, и он не замечал этого. Он вообще ничего не замечал — ни солнца, которое всё так же светило над поляной, ни птиц, которые пели свои утренние песни, ни друзей, которые смотрели на него с тревогой. Тиг сидел на бревне, скрестив мощные лапы на груди, и его оранжево-рыжая шерсть с чёрными полосами топорщилась на загривке — верный признак того, что он нервничал. Его маленькие округлые глаза с оранжево-коричневой радужкой следили за каждым шагом Лео, и когда тот подошёл и молча опустился на траву рядом, Тиг не выдержал. — Че, послала? — спросил Тиг, и в его голосе слышалась та хриплая, тяжёлая нота, которая появляется у него, когда он старается быть спокойным, но внутри у него всё кипит. Лео не ответил сразу. Он сидел, обхватив колени лапами, и смотрел на траву — на маленький муравейник, который чудом уцелел после вчерашней суеты. Муравьи сновали туда-сюда, таская на себе крошки и песчинки, и Лео завидовал им. Им не нужно было извиняться. Им не нужно было доказывать, что они хорошие. Они просто жили. — Мгм, — сказал Лео, и этот звук был тихим, почти неслышным. Он вздохнул. Вздох получился глубоким, тяжёлым, как у человека, который нёс на плечах груз, который нельзя сбросить. Когда он поднял голову, Тиг увидел в его глазах слёзы — те самые, которые Лео никогда не показывал при чужих. Ему было обидно. Не просто обидно — больно. Потому что никто с ним почти никогда не обращался грубо. Он был Лео — храбрый леопард, чемпион тайги по бегу, тот, кто всегда улыбался и подбадривал других. А сейчас он сидел на траве, и его зелёные глаза блестели от влаги, которую он изо всех сил старался сдержать. — А что она тебе сказала? — спросил Рэй. Львёнок подошёл ближе, его золотистая шерсть с едва пробившейся гривой вокруг шеи блестела в лучах солнца. В его янтарных глазах с вертикальными кошачьими зрачками застыло искреннее беспокойство. Он приехал из Африки, из саванны, где львы были царями, но даже цари иногда плакали, когда их ранили не копьём, а словом. Лео рассказал. Он рассказывал тихо, прерывисто, иногда замолкая, чтобы сглотнуть комок, застрявший в горле. Он рассказал, как подошёл к Чаре, как предложил дружбу, как она рассмеялась ему в лицо. Как она говорила про Азриэля, про слёзы, про кошмар, который приснился Ториэль. Про то, как её мать пила таблетки от сердца. Про то, что Азриэль во сне покончил с собой, и если бы это случилось наяву, она бы возненавидела их всех так, что никакие извинения не помогли бы. — А потом, — сказал Лео, и его голос дрогнул, — она крикнула... Он запнулся, вспоминая слова, которые всё ещё звенели в ушах. И тут с той стороны, откуда они пришли, снова раздался голос Чары. Она стояла на краю поляны, уперев руки в бока, её карие глаза горели тем самым огнём, который заставлял даже Андайн иногда отводить взгляд. Её короткие каштановые волосы, собранные в два хвостика, растрепались, и чёлка лезла в глаза, но она не поправляла её — она кричала. — И ЕСЛИ БЫ АНИМЕ БЫЛО БЫ РЕАЛЬНЫМ, Я БЫ ЗАПИСАЛА ВАС В ТЕТРАДЬ СМЕРТИ! — закричала Чара, и её голос разнёсся по поляне, как удар грома в ясный день. Все замерли. Мартик, сидевший на ветке, перестал жевать ягоду. Вилли прижал уши к голове и вжался в траву. Мила закрыла рот лапкой, не донеся малину до губ. Кино, сидевший на камне, расправил крылья, как будто собирался взлететь, но не взлетел — замер. Даже Куба открыл свои маленькие глазки и посмотрел в сторону Чары с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем ужас. Все испугались. Не потому, что Чара была сильной. А потому, что в её голосе было что-то такое, от чего мороз шёл по коже, даже когда солнце припекало. Что-то древнее, тёмное, то, что тайга помнила, но никогда не рассказывала. — А что такое аниме? — спросил Тиг, нарушая тишину. Он повернулся к Лео, потом к Рею, потом к остальным. Его оранжево-коричневые глаза были полны искреннего недоумения. Он слышал это слово от гостей из дальних стран, но никогда не вникал в его значение. А теперь ему показалось, что оно может быть важным. — И тетрадь смерти? — добавил Тиг, понижая голос, как будто боялся, что само произнесение этих слов может навлечь беду. — Это... — начал Чит, но запнулся. Гепард сидел на траве, его оранжевые глаза были широко открыты, и он мял в лапах травинку, которую сорвал от волнения. Он много слышал об аниме от своих африканских друзей — там, в саванне, иногда крутили мультфильмы на большом экране, который привозили люди. Но он никогда не видел ничего похожего на то, что описывала Чара. — Это мультики, — сказала Лили, спрыгивая с крыши своего корабля и подходя ближе. — Японские. Там обычно про героев. Или про школу. Или про магию. — А про смерть? — спросил Кино, склонив голову набок. — Тоже, — кивнула Лили. — Бывает. — А тетрадь смерти — это из одного такого мультика, — добавил Вейшенг, сидевший на камне с эрху на коленях. Его голубые глаза были серьёзными, почти грустными. — Если написать имя человека в этой тетради, он умрёт. Сердце остановится. И никто не сможет его спасти. — И что, правда работает? — спросил Уолору, перестав прыгать. — Нет, — сказал Вейшенг. — Это же мультик. Выдумка. — Но Чара сказала, что если бы аниме было реальным, она бы нас туда записала, — сказал Мартик, свешиваясь с ветки и его фиолетовые глаза были полны ужаса. — Значит, она хочет, чтобы мы умерли. — Не хочет, — сказала Яра, подходя ближе. Её фиолетовые глаза с длинными ресницами смотрели на Чару, которая всё ещё стояла на краю поляны, тяжело дыша после крика. — Она просто зла. И напугана. А злые и напуганные дети говорят страшные вещи, потому что не знают, как сказать их по-другому. — Но это жестоко, — сказала Мила, и её голос дрожал. — Мы и так всё поняли. Мы хотели извиниться. А она... — А она не обязана нас прощать, — сказал Лео, поднимая голову. Слёзы на его глазах ещё не высохли, но голос стал твёрже. — Мы заслужили это. — Никто не заслуживает, чтобы ему желали смерти, — сказал Тиг, сжимая кулаки. — А мы заслужили, чтобы нас выгнали? — спросил Лео. — Азриэль тоже не заслужил. Тиг замолчал. На поляне повисла тишина. Только ветер шумел в кронах кедров, только птицы пели свои равнодушные песни, только где-то далеко стучал дятел. А на краю поляны, под кедром, стояла Чара и смотрела на них. Её глаза были красными — от крика, от слёз, от той самой злости, которая кипела в ней, не находя выхода. — Я не хочу, чтобы вы умирали, — сказала она тихо, так тихо, что её услышали только те, кто стоял ближе всех. — Я хочу, чтобы вы поняли, что больно. Как Азриэлю. Как маме. Как мне. Она развернулась и ушла в лес, не оглядываясь. Её коричневые ботинки стучали по земле, пока звук не затих в глубине тайги. Лео смотрел ей вслед и думал о том, что мир не чёрно-белый. Что даже те, кто причиняет боль, сами когда-то были ранены. И что просить прощения — это только первый шаг. А второй — ждать. И надеяться. Начался второй урок. Мапа Пандига ещё не успел открыть свою холщовую сумку, не успел достать оттуда книги и травы, а Лили уже вскочила с места. Маленькая китайская обезьянка с рыжевато-коричневой шерстью и длинным цепким хвостом стояла на своём пне, уперев лапы в бока, и её карие глаза горели праведным гневом. Хвост её нервно дёргался, обвивая ствол дерева, за которым она сидела, и с ветки посыпались мелкие сухие иголки. — Мапа Пандига! — закричала Лили, и её звонкий голос разнёсся по поляне, перекрывая шум леса и шепот ветра. — Чара угрожала всему классу! Она кричала про тетрадь смерти! И про то, что перережет нам горло! Все замерли. Мила, сидевшая на бревне с корзиной малины на коленях, замерла с открытым ртом. Мартик, свешивавшийся с ветки вниз головой, забыл отцепиться и висел, как маленький пушистый маятник. Куба, дремавший у кедра, медленно открыл глаза и повернул свою грузную голову в сторону Чары. Яра перестала писать в блокноте, её фиолетовые глаза сузились. Тиг сжал кулаки, и его оранжево-рыжая шерсть на загривке встала дыбом. Лео опустил голову, не в силах смотреть ни на кого. Даже Вейшенг перестал перебирать струны своей эрху. Его голубые глаза смотрели на Лили, потом на Чару, и в них застыло что-то, похожее на страх. Чара сидела на своём пне, скрестив ноги, и её лицо было спокойным — слишком спокойным для той, на кого только что пожаловались. Она смотрела на Лили из-под своей короткой неровной чёлки, и в её карих глазах горел тот самый огонь, который иногда пугал даже Андайн. Она не шевелилась. Только пальцы её — маленькие, с короткими ногтями — сжимали край блокнота так сильно, что костяшки побелели. А потом Чара встала. Она встала медленно, с расчётом, чтобы каждый на поляне видел её. Её зелёно-жёлтая полосатая рубашка расправилась на плечах, коричневые брюки чуть сползли — она дёрнула их вверх, поправляя. Каштановые волосы, собранные в два хвостика, растрепались после перемены, и несколько прядей упали на лицо, но она не убрала их. Она смотрела на Лили — прямо, не мигая, как хищник, который выбрал жертву. — Я тебя запомнила, мразь, — сказала Чара, и её голос был тихим. Но в этой тишине было что-то страшное. Так говорят перед ударом. Так смотрят перед прыжком. — И в следующий раз... Она сделала шаг вперёд. Один шаг. Трава хрустнула под её ботинками. — Я тебе горло перережу. Лили попятилась. Её длинный хвост обвил ствол дерева сильнее, как будто она искала опору. Её карие глаза расширились, и в них появился тот самый страх, который она только что пыталась вызвать у Чары. — Перережу твои артерии, — продолжала Чара, и её голос становился громче с каждым словом. — Чтобы из тебя вытекла кровь. Чтобы ты сдохла. Мучительно. Она сжала кулаки. Её коричневые ботинки вдавились в землю, оставляя глубокие следы. — СЯДЬ! — рявкнул Мапа Пандига. Голос старого медведя прокатился над поляной, как раскат грома. Он не кричал — он сказал это так, что задрожали ветки на кедрах, а птицы, сидевшие на верхушках, испуганно взлетели в небо. Его серая шерсть с проседью встала дыбом на загривке, а маленькие глаза — мудрые, видевшие многое — смотрели на Чару с той строгостью, которая не допускала возражений. Чара фыркнула. Это было короткое, резкое «тфу», которое она произнесла, не открывая рта — просто выдохнула воздух сквозь сжатые зубы, и этот звук был полон презрения. Она сжала челюсти, и её желваки заходили под кожей. Её карие глаза на секунду встретились с глазами Мапы — и она отвела взгляд. Не потому, что испугалась. А потому, что поняла — сейчас не время. Она села. Не сразу — сначала она постояла секунду, глядя в сторону, туда, где кедры уходили в тайгу, туда, где утром убегал Азриэль. Потом она опустилась на пенёк — грузно, устало, как будто её тело весило в два раза больше обычного. Блокнот она положила на колени, раскрыла его, но не стала писать. Она смотрела в одну точку, на траву, на муравья, который полз по её ботинку, и не замечала его. На поляне было тихо. — Первое предупреждение, — сказал Мапа Пандига, обращаясь не только к Чаре, но ко всем. — В моём классе не угрожают. Не кричат. Не выясняют отношения с помощью ножей и крови. У нас — школа. Здесь учатся прощать и просить прощения. А не мстить. Чара не ответила. Она сидела, сжав блокнот в руках, и думала о том, что её маме приснился кошмар. О том, что Азриэль плакал. О том, что эти звери выгнали её брата, когда он пришёл с цветами. И о том, что они даже не понимают, какую боль причинили. — Продолжаем урок, — сказал Мапа, доставая из сумки книгу. Лили села на своё место, всё ещё дрожа. Её хвост больше не обвивал ствол — он безжизненно свисал вниз, как сломанная ветка. Чара не смотрела на неё. Она смотрела на свои руки. И думала о том, что Мапа не прав. Что иногда единственный способ защитить тех, кого любишь, — это сделать больно тем, кто делает больно тебе. Но она промолчала. Потому что урок только начался. После урока поляна опустела быстро. Мапа Пандига собрал свои книги и травы и ушёл в лес, не оглядываясь, его серая спина медленно растворилась между стволами кедров. Звери разбрелись кто куда — Мила с Леонеллой пошли к ручью мыть корзину из-под малины, Мартик и Вилли забрались на дерево, Тиг с Лео отошли к краю поляны, о чём-то тихо переговариваясь. Чит и Рэй устроили соревнование по бегу, их разноцветные шкуры мелькали между деревьями. Уолору прыгал вокруг Кубы, который сидел, прислонившись к кедру, и дремал. Яра что-то писала в своём блокноте. Лили не ушла. Она стояла у своего пня, скрестив руки на груди, и смотрела на Чару, которая сидела на траве, прислонившись спиной к старому кедру, и листала свой потрёпанный блокнот. Каштановые волосы Чары растрепались, несколько прядей упали на лицо, но она не убирала их. Её коричневые ботинки были в пыли, на коленях зеленели пятна от травы. Чара не смотрела на неё. Она делала вид, что Лили не существует. Лили подошла ближе. Её длинный цепкий хвост обвивал ствол дерева, как змея, и она дёргала им, выдавая своё напряжение. Рыжевато-коричневая шерсть на её загривке встала дыбом, маленькие уши прижались к голове. — Ты должна извиниться, — сказала Лили. Голос её был твёрдым, но в нём чувствовалась та дрожь, которая появляется, когда человек боится, но не хочет показывать страх. Она встала прямо перед Чарой, загораживая ей свет, и её карие глаза смотрели сверху вниз. Чара не подняла головы. Она продолжала листать блокнот, переворачивая страницы с медленной, почти ленивой небрежностью. — Ха-ха, — сказала она, и в её голосе не было смеха. Была насмешка. Холодная, тяжёлая, как сталь. — С чего бы? Лили топнула лапкой. Её хвост дёрнулся сильнее, и с дерева посыпались мелкие сухие иголки. — Я так сказала, — отрезала Лили, повышая голос. — Ты угрожала всему классу. Ты кричала про тетрадь смерти. Ты должна извиниться перед Мапой Пандигой и перед всеми нами. Чара медленно закрыла блокнот. Положила его на траву рядом с собой. Подняла голову. Её карие глаза — с тем самым огнём, который иногда пугал даже Андайн — смотрели на Лили в упор, не мигая. — А ты кто такая, чтобы указывать мне, что я должна? — спросила Чара, и её голос стал тихим. Тихим, как шорох листьев перед грозой. — Я — староста класса, — сказала Лили, выпрямляясь ещё сильнее. — Меня выбрали. Значит, я имею право. Чара усмехнулась. Усмешка была кривой, злой, и в ней не было ничего детского. — Староста, — повторила она, растягивая слово. — И что ты сделаешь? Поставишь меня в угол? Напишешь жалобу Мапе? Позвонишь моей маме? Она медленно поднялась с травы. Она была ниже Лили, но сейчас, в этот момент, она казалась выше — потому что от неё исходило что-то такое, от чего Лили невольно сделала шаг назад. У Чары закипело. Она чувствовала это каждый раз, когда кто-то пытался командовать ею. Каждый раз, когда кто-то говорил ей, что она должна, обязана, не имеет права. Это чувство поднималось из груди, перехватывало горло, сжимало кулаки. Оно было горячим, как лава, и таким же разрушительным. Она сунула руку в карман коричневых брюк — резко, одним движением. В кармане у неё всегда лежал нож. Небольшой, с деревянной рукояткой и узким лезвием, которое она сама точила каждое утро. Она не помнила, когда начала носить его с собой. Может быть, после того дня в Подземелье, когда поняла, что мир не всегда безопасен. Может быть, после того, как увидела, как плачет Азриэль. Рука вынырнула из кармана. Нож блеснул на солнце — короткая, ослепительная вспышка. Лили не успела даже вскрикнуть. Чара двинулась быстрее, чем кто-либо мог ожидать. Она не размахивалась, не целилась — она просто сделала один короткий, точный удар, который вложила в него всю свою злость, всю свою обиду, всю свою усталость. Лезвие вошло в живот Лили под рёбрами — там, где кожа тоньше всего, где нет защиты ни шерсти, ни мышц. Лили охнула. Тихий, сдавленный звук, похожий на то, как воздух выходит из проколотого воздушного шарика. Её глаза — карие, круглые — расширились, и в них появилось непонимание. Она смотрела на Чару, на нож, на свою грудь, где из маленькой, аккуратной раны уже начала сочиться кровь, и не могла поверить, что это происходит на самом деле. Она упала на колени. Трава была мокрой после утренней росы, и колени Лили сразу промокли. Она опустила голову, глядя на красное пятно, которое расползалось по её рыжевато-коричневой шерсти, делая её тёмной, почти чёрной. Кровь текла не быстро, но не останавливалась — тонкая, горячая струйка, которая капала на землю, на листья, на корни кедра. Лили попыталась что-то сказать, но из горла вырвался только хрип. Воздух не слушался, лёгкие не слушались, всё тело не слушалось. Она сидела на коленях, качаясь вперёд-назад, и её длинный хвост безжизненно свисал вниз, как сломанная ветка. Чара стояла над ней, сжимая нож в руке. На лезвии блестела кровь — яркая, алая, живая. Чара не смотрела на нож. Она смотрела на Лили, и в её глазах не было ни жалости, ни страха, ни сожаления. Была только пустота. — А не пошла бы ты нахер? — сказала Чара. Голос её был ровным, спокойным, как будто она только что не вонзила нож в живот одноклассницы, а сделала что-то обыденное — налила чаю, поправила блокнот, завязала шнурки. Она развернулась и ушла. Её коричневые ботинки ступали по траве тихо, почти бесшумно, и она не оглядывалась. Её каштановые волосы качались в такт шагам, и чёлка, короткая и неровная, падала на лицо, скрывая глаза. Лили осталась одна на поляне. Она сидела на коленях, истекая кровью, и не могла кричать — не хватало воздуха. Только тихие, жалобные всхлипы вырывались из её горла, похожие на писк раненого зверька. — По... мо... ги... те... — прошептала она, и слова тонули в крови, которая поднималась к горлу. Она упала на бок, сжимая лапами живот, пытаясь заткнуть рану, но пальцы были скользкими, и кровь всё равно текла. Глаза её закрывались. Солнце светило в лицо, но она его не видела. Где-то вдалеке, за кедрами, играли звери. Они смеялись, спорили, бегали. Они не знали, что на поляне, у старого кедра, умирает их одноклассница. — По... мо... — прошептала Лили в последний раз и закрыла глаза. Трава вокруг неё стала красной. Крик Лили разорвал тишину тайги как нож — резко, пронзительно, неестественно громко для такой маленькой обезьянки. Это был не просто крик боли. Это был крик того, кто понял, что умирает, и не хочет умирать. Он ударил в стволы кедров, отразился от них, размножился, полетел дальше, в глубь леса, пугая птиц и белок, заставляя их срываться с мест и улетать прочь. Звери замерли. Мила, которая стояла у ручья и мыла корзину из-под малины, выронила её из рук. Корзина упала в воду, и ягоды поплыли по течению — маленькие красные точки на прозрачной глади, похожие на капли крови. Мила смотрела на них, но не видела. Она смотрела в сторону поляны, откуда донёсся крик, и её рыжевато-оранжевая шерсть встала дыбом на загривке. Леонелла, стоявшая рядом, схватила Милу за руку, и её зелёные глаза расширились от ужаса. — Это... это Лили, — прошептала Леонелла, и голос её дрожал. — Я узнала её голос. Мартик и Вилли, сидевшие на дереве, замерли на ветках. Мартик перестал жевать ягоду, и она выпала у него изо рта, упала на землю и покатилась к корням. Вилли прижал уши к голове и вжался в ствол, его серо-голубая шерсть с лиловым отливом сливалась с корой, делая его почти невидимым. — Что случилось? — спросила Яра. Она стояла у своего камня, сжимая блокнот в руках, и её фиолетовые глаза с длинными ресницами были прикованы к тому месту, где скрылась Чара. Она не побежала — Яра никогда не бежала первой. Она сначала оценивала, анализировала, просчитывала. Но сейчас её голос дрожал — впервые за долгое время. Тиг уже бежал. Его огненно-рыжая шерсть с чёрными полосами мелькала между стволами, его тяжёлые лапы отталкивались от земли, поднимая комья мха и сухие иголки. Он не знал, что случилось, но он знал, что крик — это плохо, а плохое нужно встречать лицом к лицу. Лео бежал следом. Его ярко-жёлтая шерсть с чёрными точками блестела в лучах солнца, и он был быстрее Тига — чемпион тайги по бегу не сдавал позиций даже в такие моменты. Он обогнал Тига на повороте и первым выскочил на поляну. И замер. Кедры стояли те же. Трава была той же. Солнце светило так же. Но посреди поляны, у старого кедра, на траве лежала Лили. Она лежала на боку, свернувшись калачиком, и её рыжевато-коричневая шерсть была тёмной, почти чёрной от крови. Кровь растекалась вокруг неё, впитывалась в землю, делала траву скользкой и липкой. Её длинный хвост безжизненно свисал вниз, касаясь кончиком лужи, которая всё разрасталась. — Лили! — крикнул Лео и бросился к ней, упал на колени рядом, не обращая внимания на то, что трава мокрая и холодная, что кровь пачкает его жёлтую шерсть. Он перевернул её на спину. Лили была в сознании — её глаза были открыты, но они смотрели куда-то вверх, в небо, в бесконечную голубизну, и не видели ничего. Её губы шевелились, но звука не было — только хрип, только бульканье, только попытка вдохнуть, которая не удавалась. — Держись, — сказал Лео, и его голос был чужим, не своим. — Держись, слышишь? Тиг подбежал следом. Он тяжело дышал после бега, но не остановился — упал на колени рядом с Лео, и его оранжево-рыжая шерсть тоже испачкалась в крови. — Что случилось? — спросил Тиг, и его голос был хриплым, почти рычащим. — Кто? — Не знаю, — ответил Лео, прижимая лапы к животу Лили, пытаясь остановить кровь. Кровь текла сквозь его пальцы, горячая, липкая, неудержимая. — Не знаю, кто. На поляну сбегались остальные. Мила бежала, спотыкаясь о корни, и её глаза были полны слёз. Куба двигался тяжело, но быстро — для него, — его маленькие глазки смотрели на Лили с ужасом. Яра шла быстро, но не бежала — она уже поняла, что бежать поздно. Мартик и Вилли спрыгнули с дерева, и Мартик, забыв о своей хваленой ловкости, упал, ударился о корень, но вскочил и побежал дальше, не чувствуя боли. — Кто это сделал? — спросил Рэй, и его янтарные глаза с вертикальными кошачьими зрачками расширились. Львёнок стоял на краю поляны, его золотистая шерсть топорщилась на загривке, и он сжимал кулаки так сильно, что костяшки побелели. — Я видел, — сказал Чит, тяжело дыша. — Я... я видел, когда бежал. Чара. Это была Чара. — Чара? — переспросила Мила, и её голос дрогнул. — Не может быть. — Может, — сказал Рэй, и в его голосе появилась та сталь, которая бывает у настоящих львов. — Я видел её. Она уходила в ту сторону. С ножом. Рэй развернулся и побежал в ту сторону, где скрылась Чара. — Рэй, стой! — крикнула Яра, но львёнок не остановился. Вейшенг, сидевший на камне с эрху на коленях, опустил смычок. Его голубые глаза были широко открыты, и он смотрел на Лили, на кровь, на лапы Лео, которые пытались заткнуть рану, и не мог пошевелиться. — Надо позвать учителя, — сказал он тихо. — Мапа Пандига ушёл, — ответил Мартик, и его голос был полон отчаяния. — Тогда беги за ним, — сказал Вейшенг. — Ты быстрый. Мартик кивнул и бросился в лес, его пушистый хвост мелькнул между стволами и исчез. Но Рэй уже бежал к тому месту, откуда должен был вернуться Мапа Пандига. Его коричневые ботинки стучали по земле, и он кричал: — Мапа! Мапа Пандига! Голос его разносился по лесу, пугая птиц, но старый медведь не отзывался. Лили на руках Лео дышала всё тише. Её глаза закрылись. Её хвост перестал дёргаться. Только кровь всё так же текла сквозь пальцы, нагреваясь на солнце и остывая на ветру. — Не умирай, — прошептал Лео, и слёзы текли по его щекам, падая на её рыжевато-коричневую шерсть. — Пожалуйста, не умирай. Лили не ответила. А над поляной кружили вороны, которые всегда прилетают туда, где пахнет смертью. Спустя семь часов. Солнце уже давно село, и тайгу окутала густая, почти осязаемая темнота. Луна ещё не взошла, и только звёзды — мелкие, холодные, равнодушные — мерцали где-то высоко над кедрами, не в силах разогнать тьму. На поляне горели фонарики со светлячками, которые Лили когда-то привезла из Китая, но их жёлтый свет казался теперь тусклым, беспомощным, как свечи у постели умирающего. Лили лежала на походной койке, которую притащил Куба из своего дома. Койка была старой, с провисшей сеткой и потёртыми деревянными ножками, но это было лучше, чем лежать на холодной, пропитанной кровью земле. Сверху её укрыли одеялом — шерстяным, колючим, но тёплым, которое принесла Мила. Рана на животе была замотана самодельными бинтами — из чистой ткани, которую Ториэль когда-то дала зверям на всякий случай. Ткань пропиталась кровью, но кровь уже не текла, только сочилась тонкой розовой каймой по краям. Рядом с койкой сидели Рэй, Яра и Лео. Тиг стоял чуть поодаль, прислонившись спиной к кедру, и его оранжево-рыжая шерсть с чёрными полосами в свете фонариков казалась тусклой, пепельной. Мартик и Вилли сидели на ветке, прижавшись друг к другу, и молчали. Мила держала лапу Лили — маленькую, тёплую, живую — и не отпускала. Чит и Кино ушли искать Мапу Пандигу. Вейшенг сидел на камне, положив эрху на колени, и не играл — он перебирал струны, но звука не было, только тихий, почти неслышный шелест пальцев по металлу. Куба дремал у кедра, но спал чутко — его уши то и дело дёргались, улавливая каждый звук. Лили пошевелилась. Сначала дрогнули её пальцы — маленькие, с короткими коготками, тёплые. Потом дёрнулся хвост — длинный, пушистый, который лежал на одеяле, как безжизненная верёвка. Потом она открыла глаза. Глаза были красными, опухшими, с тёмными кругами под ними. Она смотрела в потолок — в тёмное небо, в звёзды, в ветки кедра, которые тянулись к ней, как руки. Она не понимала, где она. Не понимала, что случилось. Не понимала, почему тело болит так сильно, будто его переехала телега. — Это всё сон... — прошептала Лили, и её голос был слабым, хриплым, как у той, кто долго не пила воду. — Это сон? Она повернула голову — медленно, потому что любое движение отдавалось болью в животе — и увидела Рэя. Львёнок сидел на корточках, положив руки на колени, и его янтарные глаза с вертикальными зрачками смотрели на неё с такой тревогой, с такой болью, что Лили стало страшно. — Нет, — сказал Рэй, и его голос дрогнул. — Не сон. Лили закрыла глаза на секунду, потом открыла снова. Тьма никуда не делась. Боль никуда не делась. Кровь на бинтах — никуда. — Я думала, я умру... — прошептала Лили, и её глаза наполнились слезами — теми, которые она не позволяла себе плакать при всех, но сейчас было не до гордости. — Ты не умерла, — сказала Яра, и её голос был твёрдым, но в нём чувствовалась та вибрация, которая бывает, когда человек говорит сквозь слёзы. — Ты жива. Мы не дали тебе умереть. — Я... — Лили попыталась приподняться на локтях, но боль резанула так сильно, что она охнула и опустилась обратно. — Я что-то спать хочу... Её глаза слипались. Веки тяжелели. Тьма, которая была снаружи, начинала проникать внутрь, затягивая сознание в липкую, тёплую пустоту. — Лили, не спи, — сказал Лео, наклоняясь к ней и сжимая её плечо. — Ты слышишь? Не спи. — Но я хочу... — прошептала Лили, и её голос становился всё тише, всё дальше. — Нельзя засыпать, — сказал Рэй, и в его голосе появилась паника. Он повернулся к Яре, потом к Лео, потом к тому месту, где стоял Тиг, не зная, что делать, кого звать, как помочь. Мила сжала лапу Лили сильнее, впиваясь когтями в её кожу, чтобы боль не дала ей уснуть. — Лили, не смей, — сказала Мила, и её голос дрожал. — Не смей закрывать глаза, слышишь? Но Лили уже не слышала. Её дыхание становилось ровнее, глубже — как у спящего, а не как у того, кто пытается остаться в сознании. — Доктор! — крикнул Рэй, вскакивая на ноги. — Доктор, идите сюда! Из темноты, с края поляны, вышел Бобр. Он был невысоким, чуть выше Милы, с серовато-коричневой шерстью, блестящей в свете фонариков, и большими оранжевыми зубами, которые торчали вперёд, даже когда рот был закрыт. На нём был фартук из грубой кожи, перепачканный в травах и чём-то тёмном, похожем на засохшую кровь. В руках он держал самодельный саквояж — тоже кожаный, с потёртыми краями и медной пряжкой, которая тускло блестела. Он подошёл к койке, опустился на колени, несмотря на возраст, и приложил лапу ко лбу Лили. Затем проверил пульс — прижал два пальца к её шее, чуть ниже челюсти. Затем откинул одеяло и посмотрел на повязку. — Ей нельзя засыпать, — сказал Бобр, и голос его был низким, спокойным, тем голосом, которым говорят врачи, когда уже всё поняли, но ещё не знают, как сказать об этом родным. — Почему? — спросила Яра, делая шаг вперёд. Её фиолетовые глаза были полны ужаса, но она держалась — держалась изо всех сил, сжимая кулаки так, что когти впивались в ладони. Бобр поднял голову. Его маленькие чёрные глаза — мудрые, уставшие, видевшие много смертей — смотрели на Яру с той тихой, спокойной серьёзностью, которая страшнее любых криков. — Когда организм теряет много крови, — сказал Бобр, — он впадает в шок. Тело пытается сохранить последние силы — замедляет сердцебиение, снижает давление, отключает второстепенные функции. Сон в таком состоянии — не отдых. Это уход. — В смысле — уход? — спросил Лео, и его голос стал чужим, не своим. — В прямом, — ответил Бобр, поправляя повязку на животе Лили. — Если она уснёт сейчас, её сердце может остановиться. Оно и так работает на пределе. Сон даст команду замедлиться ещё сильнее. А дальше — цепная реакция. — Что значит — цепная реакция? — спросил Тиг, отрываясь от кедра и подходя ближе. — Давление упадёт критически, — сказал Бобр, не поднимая головы. — Кровь перестанет поступать к мозгу. А потом — всё. Сердце остановится окончательно. Врач замолчал, доставая из саквояжа маленькую стеклянную баночку с какой-то тёмной, пахучей мазью. — Ей нужно не спать минимум ещё два часа, — сказал он, открывая банку и нанося мазь на края раны. — Я дам ей травяной настой — он немного взбодрит. Но вы должны её будить. Каждые несколько минут. Разговаривать с ней. Не давать закрывать глаза. — Мы будем, — сказала Мила, сжимая лапу Лили. — Мы будем, — повторил Лео, и его зелёные глаза были полны решимости. — Я останусь, — сказал Рэй, садясь на траву рядом с койкой. — Я буду говорить с ней всю ночь, если надо. — Тогда я налью отвар, — сказал Бобр, поднимаясь с колен. Он отошёл к костру, который Куба разжёг заново, и поставил на угли маленький глиняный чайник. Вода закипела быстро, и Бобр бросил в неё щепотку сухих листьев — горьких, пахнущих мятой и чем-то ещё, от чего у Милы защипало в носу. — Лили, — сказал Рэй, наклоняясь к уху спящей обезьянки. — Лили, ты слышишь меня? Лили не ответила. Но её пальцы дрогнули в лапе Милы. — Она слышит, — сказал Бобр, помешивая отвар деревянной ложкой. — Говорите с ней. Не останавливайтесь. И Рэй начал говорить. О том, как впервые приехал в тайгу, как испугался кедров, потому что в саванне таких больших деревьев не было. О том, как ему понравились ягоды Милы. О том, как он научился прыгать через ручей, хотя у львов это не очень хорошо получается. Он говорил, а Лили слушала — сквозь сон, сквозь боль, сквозь тьму. — Не умирай, — прошептал Рэй, когда отвар был готов. — Пожалуйста. Лили не ответила. Но она не умерла. В ту ночь — не умерла. В это время дома у монстров всё было тихо. Слишком тихо для вечера, когда в доме живёт столько существ. Обычно в это время Папирус гремел кастрюлями на кухне, пытаясь усовершенствовать свой «секретный рецепт спагетти», который менялся каждый день и никогда не повторялся. Санс дремал в кресле, укрывшись пледом, и иногда вздрагивал во сне, когда ему снилось что-то, о чём он никогда не рассказывал. Альфис сидела в своей комнате, заваленной чертежами и схемами, и тихо бормотала что-то под нос, поправляя очки, которые вечно сползали на кончик её рептильей морды. Азгор читал старую книгу в кожаном переплёте, изредка поглядывая на фотографию на стене. Азриэль сидел на подоконнике, прижав колени к груди, и смотрел в окно на тайгу, которая чернела за стёклами. Чара лежала на кровати, уставившись в потолок, и её карие глаза были пустыми, как выключенный экран. Фриск сидела на полу, перебирая старые фотографии, и на их лице не было никаких эмоций. Тишина давила. Даже часы на стене тикали тише обычного, как будто боялись потревожить этот хрупкий, болезненный покой. Андайн сидела у себя в комнате. Дверь была закрыта — не заперта, но закрыта так, чтобы никто не заходил без стука. Она не любила, когда её отвлекали от чтения, особенно когда книга была интересной. На коленях у неё лежал потрёпанный томик в твёрдом переплёте — что-то про древние легенды монстров, про героев, которые сражались с драконами и спасали королевства. Андайн любила такие книги. Они напоминали ей о том, что даже в самые тёмные времена можно оставаться воином. Она сидела на кровати, скрестив ноги, её красные волосы были распущены и падали на плечи, закрывая половину лица. Чёрная майка-алкоголичка, в которой она обычно тренировалась, сегодня была заменена на свободную синюю кофту с длинными рукавами и жёлтым воротником — ту самую, которую она надевала, когда не нужно было никого убивать и не нужно было никого защищать. Просто сидеть и читать. Просто быть собой. Повязка на левом глазу была на месте — она никогда не снимала её, даже когда оставалась одна. Под ней скрывалась пустая глазница, напоминание о тех битвах, которые она проиграла, и о тех, которые выиграла . Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком бегал по строчкам, и она иногда шевелила губами, беззвучно проговаривая слова, которые казались ей особенно важными. Рядом с кроватью на тумбочке стояла кружка с остывшим чаем — она налила его час назад и забыла про него, потому что книга увлекла её слишком сильно. В дверь постучали. Три удара — коротких, вежливых, таких, которыми стучат не монстры и не звери, а те, кто привык к порядку и уважает чужое пространство. Звук разнёсся по коридору и влетел в комнату Андайн, заставив её поднять голову от книги. Она замерла, прислушиваясь. Шаги на лестнице были лёгкими, почти бесшумными. Ториэль спускалась вниз, её козлиные копытца тихо стучали по деревянным ступенькам. — Я открою, — донёсся её голос из коридора. Мягкий, спокойный, как всегда. Андайн снова опустила взгляд в книгу, но читать не стала. Она слушала. Ей было любопытно, кто мог прийти в такое время в дом монстров, когда тайга уже спала, а звери разбрелись по своим норам и дуплам. Ториэль подошла к двери, поправила своё фиолетовое платье с длинными рукавами и изображением руны Дельта на груди — она всегда поправляла его перед тем, как открыть дверь, даже если за дверью был кто-то свой. Это вошло в привычку ещё в Подземелье, когда любой посетитель мог оказаться опасным. Она повернула ручку, потянула дверь на себя, и холодный вечерний воздух ворвался в прихожую, принося с собой запах хвои, мха и чего-то ещё — старого, мудрого, почти святого. На крыльце стоял Мапа Пандига. Старый гималайский медведь был крупным, даже очень крупным, но сейчас, в сумерках, его фигура казалась ещё больше — огромная тень на фоне тёмных кедров, которая двигалась медленно и величаво. Его серая с проседью шерсть блестела в свете лампы, висящей над крыльцом, а маленькие глаза — мудрые, с лучиками морщин по уголкам — смотрели на Ториэль с той спокойной, усталой серьёзностью, которая бывает у тех, кто видел слишком много, чтобы удивляться чему-либо. В правой лапе он держал свою клюку — ту самую, которую никто никогда не видел в деле, но которая, по слухам, была старше самого Мапы. На левом плече висела холщовая сумка с травами и книгами, и она заметно оттягивала его плечо. Он не торопился. Он стоял на крыльце, опираясь на клюку, и смотрел на Ториэль с высоты своего роста. В его глазах не было ни гнева, ни радости — только то странное, тяжёлое спокойствие, которое пугает больше, чем любой крик. — Здравствуйте, — сказала Ториэль, и её голос звучал спокойно, но в нём чувствовалась лёгкая напряжённость. — Чем могу помочь? Она впускать его не спешила. Не потому, что боялась — Ториэль не боялась никого, даже Азгора, когда он был в гневе. Просто визит старого медведя в такое время не предвещал ничего хорошего. Мапа Пандига не ходил по гостям просто так. Если он приходил, значит, случилось что-то важное. Или страшное. Мапа молчал несколько секунд. Потом перевёл взгляд с Ториэль в глубь дома, туда, где за занавесками горел мягкий жёлтый свет. Он словно искал кого-то. Или проверял, все ли дома. — Здравствуйте, Ториэль, — сказал он наконец, и его голос был низким, тёплым, как потрескивание дров в камине. — Простите за поздний визит. Но дело не терпит отлагательств. Он сделал паузу, переложил клюку в другую руку и поправил сумку на плече. — Мне нужно поговорить с Азриэлем. И с Чарой. Ториэль замерла. Её красные глаза расширились на долю секунды, и она инстинктивно сделала шаг назад, приоткрывая дверь шире. — С ними? — переспросила она, и её голос стал тише. — Зачем? Что случилось? Мапа Пандига посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на боль. Или на усталость. Или на то и другое сразу. — Сегодня в школе произошёл несчастный случай, — сказал он, и каждое слово давалось ему с трудом. — Лили, маленькая обезьянка из Китая... она была ранена. — Ранена? — Ториэль прижала ладонь к груди. — Как? Это серьёзно? Мапа кивнул. Медленно, тяжело, как маятник, который отсчитывает последние секунды перед чем-то неизбежным. — Её ударили ножом, — сказал он. — В живот. Она потеряла много крови. Но выжила. Врач сказал, что если бы помощь пришла на несколько минут позже... Он замолчал, не договорив. Ториэль стояла, не двигаясь. Её лицо побледнело — даже сквозь белую шерсть было видно, как кровь отхлынула от щёк. — Кто? — спросила она, и её голос дрогнул. — Кто это сделал? Мапа не ответил. Он смотрел на неё, и его молчание было красноречивее любых слов. — Чара, — тихо сказала Ториэль, и это был не вопрос, а утверждение. — Я не знаю всех обстоятельств, — ответил Мапа, и в его голосе послышалась та осторожность, с которой говорят взрослые, когда пытаются смягчить удар. — Но свидетели видели, как Чара выходила с поляны. С ножом в руке. Лили кричала. Звала на помощь. Ториэль закрыла глаза. Её пальцы сжались в кулаки, и она сделала глубокий вдох — такой глубокий, что её плечи поднялись и опустились, как крылья. — Она там, — сказала Ториэль, открывая глаза. — Наверху. Я позову её. — Я подожду, — ответил Мапа. Ториэль развернулась и пошла к лестнице. Её козлиные копытца стучали по деревянному полу тихо, но в этой тишине каждый шаг звучал как удар сердца. Андайн осталась сидеть в своей комнате, прислушиваясь. Книга лежала на коленях, но она не читала. Она смотрела на дверь, за которой разговаривали Ториэль и старый медведь, и в её единственном жёлтом глазу застыло то холодное, тяжёлое выражение, которое появляется у воина, когда он понимает, что скоро придётся кого-то защищать. Или кого-то наказывать. Андайн даже не успела закрыть книгу. Дверь в её комнату распахнулась с такой силой, что ручка врезалась в стену, оставив на обоях глубокую вмятину. Первым влетел Ондин — его красные волосы развевались за спиной, жёлтые глаза с чёрными вертикальными зрачками были широко открыты, и на его синем лице застыло выражение, которое трудно было назвать иначе, чем паника. На нём была только серая футболка и чёрные спортивные штаны — он явно собирался спать, когда услышал крики. — Что такое? — спросил Ондин, и его голос был хриплым, прерывистым. Он встал посреди комнаты, переведя взгляд с Андайн на дверь, за которой всё ещё слышались всхлипы Ториэль. За ним, не успев даже запыхаться, вбежала Альфис. Её фиолетовый хвост нервно дёргался, белый лабораторный халат был накинут на ночную рубашку — она выскочила из своей комнаты, даже не успев переодеться. Очки сидели криво, на лбу, она поправила их дрожащими пальцами, и её жёлтые рептильи глаза смотрели на Андайн с ужасом. — Почему Ториэль в истерике? — спросила Альфис, и её голос сорвался на высокую, почти истеричную ноту. — Я никогда не слышала, чтобы она так плакала. Даже когда... Она замолчала, не договорив. Все знали, что она хотела сказать. Даже когда Азриэль умер в первый раз. Санс появился в дверях бесшумно, как всегда — его розовые тапочки не издавали ни звука на деревянном полу. Синяя толстовка была расстёгнута, под ней виднелись рёбра и позвонки, и он сжимал в руке бутылку кетчупа, но не пил — просто держал, как будто искал опору. Его белые зрачки в чёрных глазницах смотрели на Андайн, и в них не было обычной лени — была только тревога. Папирус ворвался следом, едва не сломав дверной косяк. Он был в своём боевом наряде — нагрудник, наплечники, перчатки без пальцев — и его костяные пальцы сжимали огромную деревянную ложку, которой он помешивал спагетти. Видимо, он бежал прямо с кухни. — Я СЛЫШАЛ КРИКИ! — заорал Папирус, и его голос разнёсся по комнате, заставив Альфис вздрогнуть. — КТО КРИЧАЛ? ЗАЧЕМ? МЫ ДОЛЖНЫ КОГО-ТО СПАСАТЬ? — Папирус, тише, — сказал Санс, и его голос был тихим, но в нём чувствовалась та сталь, которая появлялась у него только в самые серьёзные моменты. — Дай ей сказать. Папирус замолчал. Сжал ложку так сильно, что дерево затрещало, но не издал ни звука. Последним вошёл Азгор. Он не вбежал — он вошёл, но его шаги были такими тяжёлыми, что половицы прогибались под ними, как под ударами молота. Его фиолетовый плащ был накинут на плечи, золотистые волосы растрепаны, а на лице застыло выражение короля, который готовится к битве. Он встал у двери, положив руки на грудь, и его длинные подогнутые по спирали рога почти касались притолоки. — Андайн, — сказал Азгор, и его голос был низким, как далёкий гром. — Рассказывай. Андайн закрыла книгу, положила её на тумбочку и встала с кровати. Её синяя кофта с длинными рукавами была расстёгнута на верхнюю пуговицу, и она поправила повязку на левом глазу — не потому, что она сползла, а потому, что ей нужно было чем-то занять руки. — Приходил Мапа Пандига, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным, как у солдата, который докладывает командиру. — Старый медведь, который учит зверей в тайге. Он сказал, что сегодня в школе произошло нападение. — Нападение? — переспросил Ондин, делая шаг к ней. — На кого? — На Лили, — ответила Андайн. — Маленькая китайская обезьянка, которая прилетела сюда на корабле. Её ударили ножом. Альфис замерла. Её фиолетовый хвост, который до этого дёргался, вдруг обвис, как сломанная ветка. — Ударили ножом? — прошептала она, и её голос был чужим, не своим. — Кто? Зачем? Андайн помолчала несколько секунд. Её жёлтый глаз обвёл всех, кто стоял в комнате — Ондина, Альфис, Санса, Папируса, Азгора. Она не хотела говорить это. Но она знала, что должна. — Чара, — сказала Андайн. — Свидетели видели, как она выходила с поляны с ножом в руке. Лили кричала. Тишина в комнате стала плотной, как стена. Её можно было резать ножом — тем самым, который держала Чара. Папирус выронил ложку. Она упала на пол, глухо стукнувшись о дерево, и покатилась под кровать Андайн. Папирус не заметил. Он стоял, открыв рот, и его глазницы были пустыми — пустее, чем обычно. — Чара? — переспросил он, и его голос звучал так, будто он не верил своим ушам. — НАША ЧАРА? — Другой у нас нет, — сказал Санс, и его голос был горьким. Азгор закрыл глаза. Его огромные руки сжались в кулаки, и костяшки побелели. Он не сказал ни слова, но его молчание было тяжелее любого крика. — Сколько лет Лили? — спросил Папирус, и его голос вдруг стал тихим, почти шёпотом. Он смотрел на Андайн, и в его пустых глазницах не было обычного восторга — только боль. Такая боль, которую не спрятать за криками «ня-ха-ха» и рецептами спагетти. Андайн посмотрела на него. На его костяное лицо, на его нагрудник, на его длинные пальцы, которые всё ещё сжимали воздух там, где раньше была ложка. — Лет 8–9, — ответила Андайн, и её голос чуть дрогнул — первый раз за весь разговор. Ондин отвернулся к стене. Он не хотел, чтобы кто-то видел его лицо. Его красные волосы упали на лицо, скрывая глаза, но все видели, как дрожат его плечи. — Она ребёнок, — сказал Ондин в стену, и его голос был глухим, как удар камня. — А Чара — тоже ребёнок. — Это не оправдание, — сказал Азгор, открывая глаза. Его голос был твёрдым, как сталь. — Ничего не оправдывает. — Я знаю, — ответил Ондин, не оборачиваясь. Альфис села на край кровати, потому что её ноги перестали держать. Она сняла очки, протёрла их халатом и снова надела — машинально, потому что не знала, что делать с руками. — Что теперь будет? — спросила Альфис, и её голос был тихим, почти неслышным. — Что сделает Мапа Пандига? — Он хотел поговорить с Чарой, — сказала Андайн. — И с Азриэлем. — С Азриэлем? — переспросил Санс, наконец отрывая бутылку кетчупа от губ. — Зачем? — Не знаю, — ответила Андайн. — Он не сказал. — Может, он думает, что Азриэль знал? — предположил Ондин, поворачиваясь. — Или что Азриэль как-то связан, — добавил Санс. — Азриэль не связан, — сказал Азгор, и его голос стал громче. — Азриэль ни в чём не виноват. Он был дома. Всё время. Я видел. — Мы все видели, — сказала Андайн. — Но Мапа этого не знает. В комнате снова стало тихо. Где-то внизу, на первом этаже, хлопнула дверь. Чьи-то шаги поднимались по лестнице — лёгкие, почти бесшумные. Потом дверь в комнату Чары скрипнула и закрылась. Андайн посмотрела на дверь, потом на Азгора. — Что будем делать? — спросила она. Азгор не ответил. Он смотрел в окно, на тайгу, которая чернела за стёклами, и в его глазах застыла та тяжёлая, бездонная усталость, которая бывает у королей, когда они понимают, что не могут защитить всех. — Поговорим с Чарой, — сказал Азгор. — Все вместе. Сейчас. — А если она не захочет? — спросил Папирус, поднимая ложку с пола и сжимая её в руках. — Не важно, — ответил Азгор. — Она должна услышать. Андайн кивнула, поправила повязку на глазу и вышла из комнаты первой. За ней пошли остальные — Ондин, Альфис, Санс, Папирус, Азгор. Они шли по коридору к комнате Чары, и их шаги были тяжёлыми, как похоронный марш. А за закрытой дверью Чара сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в стену. В её карих глазах не было ничего. Ни страха. Ни раскаяния. Ни боли. Только пустота. И нож, который она спрятала под подушкой, всё ещё был тёплым от её рук. Лили бы умерла? — спросил Ондин, и его голос был глухим, как камень, брошенный в воду. Он стоял у окна в комнате Андайн, прислонившись плечом к стене, и его красные волосы падали на лицо, скрывая глаза. Он не смотрел ни на кого. Он смотрел в темноту за стеклом, где тайга спала своим тяжёлым, равнодушным сном. Андайн сидела на кровати, сжав руки в замок, и её единственный жёлтый глаз был прикован к полу, к стыку половиц, где темнела тонкая трещина, похожая на шрам. — Да, — ответила Андайн, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Если бы помощь пришла на несколько минут позже... если бы Бобр не успел... если бы кровь не остановили... Она замолчала, сглотнула комок, застрявший в горле, и провела ладонью по лицу. — Она бы умерла. Альфис сидела на краю кровати, прижимая к груди свой фиолетовый хвост, и её жёлтые рептильи глаза за очками блестели от слёз, которые она не позволяла себе пролить. — Бедная девочка, — прошептала Альфис, и её голос дрожал. — Ей всего восемь лет. Восемь. Она прилетела из Китая, хотела увидеть тайгу, хотела подружиться... а теперь лежит с ножевой раной, и неизвестно, выживет ли до утра. — Выживет, — сказал Санс, сидевший в кресле, которое притащил из гостиной. Он не спал, что само по себе было странно. Его белые зрачки в чёрных глазницах смотрели в потолок, и он сжимал в руке бутылку кетчупа, но не пил. — Бобр сказал, что если дотянет до утра без осложнений — будет жить. — А если не дотянет? — спросил Папирус, стоявший у двери. Санс не ответил. В палате, которую звери соорудили наспех из старых палаток и одеял, было темно. Фонарики со светлячками висели на кольях, вбитых в землю вокруг, и их жёлтый свет едва проникал сквозь плотную ткань, оставляя внутри мягкий, призрачный полумрак, в котором лица становились чужими, а тени — длинными и страшными. Пахло кровью, травами, йодом и тем сладковатым, приторным запахом, который появляется там, где кто-то был на грани смерти и пока не понял, в какую сторону перевесила чаша весов. Лили лежала на той же походной койке, на которой её оставили несколько часов назад. Бинты на животе сменили — теперь они были чистыми, белыми, без единого пятнышка. Бобр сказал, что кровь остановилась, но рана глубокая, и если она откроется снова, второго шанса может не быть. Рядом с койкой сидел Рэй. Он не спал уже много часов — его золотистая шерсть свалялась, глаза покраснели, а маленькая грива вокруг шеи топорщилась в разные стороны. Он не отходил от Лили ни на шаг, даже когда Бобр сказал, что ему нужно поесть и отдохнуть. — Я отдохну, когда она проснётся, — ответил Рэй, и в его голосе была та львиная упрямость, которая не терпела возражений. Лили пошевелилась. Сначала дрогнули её пальцы — маленькие, тёплые, которые Рэй сжимал в своей лапе. Потом она вздохнула — глубоко, прерывисто, как человек, который долго не дышал и наконец вспомнил, как это делается. Её глаза открылись. Мутные, красные, с тёмными кругами под ними. Она смотрела в потолок палатки, на складки ткани, на тени, которые плясали в свете фонариков, и не понимала, где она. — Лили, — тихо сказал Рэй, наклоняясь к ней. — Ты меня слышишь? Она повернула голову — медленно, потому что каждое движение отдавалось болью в животе, — и её карие глаза встретились с его янтарными. — Рэй? — прошептала она, и её голос был слабым, как у котёнка. — Где я? — В палатке, — ответил он. — На поляне. Ты в безопасности. Лили закрыла глаза на секунду, потом открыла снова. Боль не уходила. Она пульсировала в животе, разливалась по всему телу, заставляла её мышцы сжиматься и разжиматься в такт ударам сердца. — Я... — начала она, но не договорила. Она почувствовала, что ей нужно встать. Не потому, что она хотела куда-то идти — просто тело требовало движения, требовало контроля, требовало доказательств того, что оно ещё слушается. — Не надо, — сказал Рэй, видя, как она пытается приподняться на локтях. — Лежи. Но Лили не слушала. Она оперлась на локти, приподняла корпус, и боль резанула так сильно, что перед глазами вспыхнули белые круги. Она замерла, переводя дыхание, чувствуя, как бинты на животе натягиваются, как кровь приливает к ране, как внутри неё что-то пульсирует, угрожая прорваться наружу. — Лили, пожалуйста, — сказал Рэй, и в его голосе появилась паника. Он протянул руки, чтобы поддержать её, но она оттолкнула их. Она встала. Медленно, неуклюже, как новорождённый оленёнок, который учится ходить. Её ноги дрожали, колени подкашивались, и она ухватилась за край койки, чтобы не упасть. Боль была дикой. Она раздирала живот изнутри, заставляла её дышать мелкими, частыми вдохами, заставляла её глаза заливаться слезами. — Видишь? — прошептала Лили, и её губы дрожали. — Я могу. Я сильная. Она сделала шаг. Нога в ботинке ступила на холодную землю, и Лили покачнулась, но устояла. Второй шаг. Третий. Каждый шаг был пыткой, каждый шаг стоил ей таких усилий, что она чувствовала, как силы покидают её, как тело становится ватным, как сознание затуманивается. — Лили, сядь, — сказал Рэй, вставая и идя за ней. Она не слышала. Она сделала четвёртый шаг и остановилась. Её тело больше не слушалось. Ноги подкосились, и она начала падать — медленно, как падает дерево, которое подпилили под корень. Рэй подхватил её за секунду до того, как она коснулась земли. Он держал её в руках, маленькую, лёгкую, как пёрышко, и чувствовал, как она дрожит всем телом, как её пальцы вцепились в его шерсть, как её дыхание стало частым, прерывистым. — Зачем ты это сделала? — спросил он, и его голос дрожал. — Чтобы знать, — прошептала Лили, и слёзы текли по её щекам. — Что я ещё жива. Он отнёс её обратно на койку, укрыл одеялом, поправил подушку. Лили плакала. Не от боли — от страха, от бессилия, от того, что она чуть не умерла сегодня, и что тот, кто её ударил, был её одноклассницей. Той, с кем она вчера смеялась на перемене. — Почему? — прошептала Лили, и её голос разбивался на куски. — Почему она это сделала? Я ничего ей не сделала. — Не знаю, — честно ответил Рэй, сжимая её лапу. — Но мы узнаем. Обязательно узнаем. Лили закрыла глаза. Слёзы всё ещё текли, но она не вытирала их — не было сил. — Я хочу домой, — сказала она. — В Китай. К маме. — Ты поедешь, — сказал Рэй. — Как только поправишься. — А если я не поправлюсь? Рэй не ответил. Он сидел рядом, держал её за руку и смотрел в темноту за стенками палатки, где тайга шумела своими древними, равнодушными голосами, которым не было дела до маленькой китайской обезьянки, которая хотела домой. — Ты поправишься, — сказал он наконец. Лили не ответила. Она уже спала. И во сне она улыбалась — тому, чего уже не вернуть. Андайн сидела дома. Она вернулась в свою комнату после того, как разговор с Мапой Пандигой закончился, и теперь стояла у окна, глядя на тайгу, которая чернела за стёклами. Луна уже взошла, но её свет был слабым, болезненно-жёлтым, как у старика, который доживает последние дни. Звёзды мерцали тускло, прячась за тонкой пеленой облаков, и в этом свете кедры казались не зелёными, а чёрными — чёрными, как та бездна, в которую провалилась Лили сегодня днём. Её комната была маленькой, но уютной — такой, какой она сделала её сама, когда они только переехали в этот дом. На стенах висели плакаты с изображениями древних воинов, её тренировочное копьё стояло в углу, прислонённое к стене, а на подоконнике лежала стопка книг — те, которые она уже прочитала, и те, которые только собиралась открыть. Сейчас она не смотрела ни на них. Единственный жёлтый глаз её был прикован к горизонту, туда, где за сотни километров отсюда, в Китае, жил Король Обезьян. Отец Лили. — Я напишу Королю Обезьян письмо, — сказала Андайн, и её голос был твёрдым, как сталь. Она произнесла это негромко, но так, что стоявшая в дверях Альфис вздрогнула. — Что? — переспросила Альфис, и её жёлтые рептильи глаза расширились за очками. Она вошла в комнату, прижимая к груди свой фиолетовый хвост, который нервно дёргался, как змея, которую потревожили в спячке. Белый лабораторный халат был накинут на плечи, и она поправила его машинально, потому что не знала, что делать с руками. — Ты же не знаешь их адрес, — сказала Альфис, и её голос дрогнул. Она смотрела на Андайн, на её синюю кофту с длинными рукавами, на её распущенные красные волосы, на повязку на левом глазу, и в её взгляде читался страх. Не перед Андайн — перед тем, что это письмо может значить. Перед тем, что Король Обезьян, узнав о том, что случилось с его дочерью, может прилететь в тайгу. И тогда... — Я спрошу у детей, — ответила Андайн, и в её голосе не было сомнений. Она развернулась и вышла из комнаты, не дожидаясь ответа Альфис. Её красные сапоги тяжело ступали по деревянному полу, и этот стук был похож на удары сердца — тяжёлые, неумолимые. Альфис осталась стоять в комнате, глядя на закрытую дверь, и её хвост безжизненно свисал вниз, как сломанная ветка. — Бедная девочка, — прошептала она, и слёзы навернулись на её глаза. — Бедная, бедная девочка. Она села на кровать Андайн, уронила голову на руки, и её плечи задрожали. Но никто не слышал её плача — все были заняты своим горем. Андайн спустилась вниз. Дом был тихим — слишком тихим для такого позднего вечера. Санс не храпел в кресле, Папирус не гремел кастрюлями на кухне, Азгор не читал книгу у камина. Все замерли, ожидая новостей, боясь спросить, боясь узнать, боясь поверить в то, что уже случилось. Она прошла в гостиную, где на диване сидели Лео и Тиг. Они пришли сюда после того, как Бобр сказал, что Лили вне опасности, но уснуть не могли. Тиг сидел, сжав кулаки, и его оранжево-рыжая шерсть с чёрными полосами всё ещё была в крови — той самой, которую он не успел отмыть. Лео сидел рядом, положив лапу на плечо друга, и его зелёные глаза были пустыми. — Так, — сказала Андайн, входя в комнату и скрещивая руки на груди. — Мне нужен адрес Лили. — Какой адрес? — спросил Лео, поднимая голову. — Домашний. В Китае. Где живёт её отец. Тиг и Лео переглянулись. — Зачем? — спросил Тиг, и его голос был хриплым, почти рычащим. — Чтобы написать ему письмо, — ответила Андайн. — Он должен знать, что случилось с его дочерью. Лео закрыл глаза на секунду, потом открыл. — Я помню, — сказал он. — Она давала мне свой адрес, когда мы только познакомились. На всякий случай, говорила. Если что — пишите. Он назвал адрес. Город, улицу, дом. Андайн слушала внимательно, не перебивая, и когда Лео закончил, кивнула. — Спасибо. Она развернулась и пошла обратно в свою комнату, не сказав больше ни слова. Андайн вернулась домой, села за свой письменный стол и достала из ящика лист бумаги. Бумага была белой, плотной, с лёгкой шероховатостью, которая чувствовалась кончиками пальцев. Она любила такую бумагу — она не рвалась, не промокала от чернил и пахла деревом, тем самым деревом, из которого был сделан их дом. Рядом с бумагой она положила перьевую ручку — чёрную, с золотым пером, которую ей подарила Альфис на день рождения. Ручка была тяжёлой, и Андайн сжала её в пальцах, чувствуя, как металл холодит кожу. Она не писала писем — она вообще ничего не писала, кроме рапортов и приказов. Но сейчас она должна была написать. Не как капитан Королевской стражи. Как та, кто видел, что сделала Чара. Как та, кто понимал, что такое терять близких. Она задумалась на несколько секунд, глядя в окно на тайгу, которая чернела за стёклами. Луна поднялась выше, и её холодный синий свет ложился на бумагу, делая её почти прозрачной. Потом она опустила перо на бумагу и начала писать. Текст письма: «Король Обезьян, Я пишу вам, потому что должна. Потому что никто другой этого не сделает. Потому что вы имеете право знать правду о том, что случилось с вашей дочерью в нашей тайге. Меня зовут Андайн. Я капитан Королевской стражи монстров. Мы недавно поселились в этом лесу, и наши дети — монстры и звери — учатся вместе в школе, которую организовал Мапа Пандига, старый медведь, самый мудрый из всех, кого я знаю. Сегодня, на перемене после второго урока, ваша дочь Лили была ранена. Удар пришёлся в живот. Ножом. Тот, кто это сделал, знал, куда бить, и не колебался. Лили потеряла много крови. Если бы помощь пришла на несколько минут позже, она бы умерла. Но она не умерла. Она жива. Сейчас она лежит в палатке на поляне, и Бобр — местный врач — сказал, что если она дотянет до утра без осложнений, то будет вне опасности. Вы спросите, кто это сделал? Это сделала Чара. Дочь Ториэль и Азгора. Та, которую мы спасли из Подземелья. Та, которую считали частью нашей семьи. Я не знаю, зачем она это сделала. Я не знаю, что было у неё в голове. Я знаю только, что она достала нож и ударила. Мы не скрываем этого. Мы не оправдываем её. Мы не просим вас прощать. Я пишу вам, чтобы вы знали правду. Не слухи, не домыслы, не сплетни, которые летят быстрее ветра. А правду. Лили чуть не умерла сегодня. Она спросила: «Почему?» И я не смогла ответить. Я не знаю почему. Но я знаю, что сделаю всё возможное, чтобы Чара ответила за свой поступок. Чтобы Лили получила ту помощь, которая ей нужна. Чтобы вы, если захотите, могли приехать и увидеть свою дочь своими глазами. Я не прошу прощения. Я не заслуживаю его. Я не знаю, заслуживает ли его кто-то из нас. Я прошу только одного — не судите всех монстров по поступку одного ребёнка. Мы не такие. Мы хотим мира. Мы хотим жить в этой тайге, не боясь и не заставляя бояться. Но сегодня мы потерпели поражение. И я принимаю его на себя. Если вы захотите приехать — мы поможем. Если захотите забрать Лили — мы не будем мешать. Если захотите наказать — делайте это с Чарой, а не с теми, кто невиновен. Я остаюсь на связи. Андайн. Капитан Королевской стражи. Тайга, Россия.» Она перечитала письмо дважды. Сначала быстро, чтобы убедиться, что не пропустила ни одной важной детали. Потом медленно, вдумчиво, останавливаясь на каждом слове, прислушиваясь к тому, как они звучат в голове. Она не изменила ни слова. Затем она сложила лист бумаги втрое, сунула его в конверт — жёлтый, плотный, с выцветшей почтовой маркой в углу — и заклеила. На конверте она написала адрес — тот самый, который дал Лео. Город. Улицу. Дом. Имя — Король Обезьян. Андайн взяла конверт в руки, подошла к окну и посмотрела на тайгу. Где-то там, за кедрами, на поляне, в палатке лежала Лили. Маленькая китайская обезьянка, которая прилетела сюда, чтобы увидеть мир, а вместо этого увидела смерть. — Прости, — прошептала Андайн в темноту. — Я не смогла тебя защитить. Луна не ответила. Тайга молчала. Андайн развернулась, вышла из комнаты, спустилась по лестнице и вышла на крыльцо. Там она прикрепила конверт к лапе голубя — старого почтового голубя, которого держал Мапа Пандига для таких случаев. — Лети, — сказала она, и голубь взмыл в небо. Белое пятно быстро растаяло в темноте. Андайн смотрела ему вслед, пока он не исчез. Потом она вернулась в дом, закрыла дверь и пошла к себе. Ей нужно было спать. Завтра будет новый день. И она должна быть готова ко всему. Проходит два дня. Два дня, как Лили лежит в палатке на поляне. Два дня, как Бобр приходит каждое утро и каждый вечер, проверяет швы, меняет бинты, поит её горькими травяными отварами, от которых она морщится, но пьёт, потому что Рэй держит её за руку и говорит: «Надо, Лили. Надо». Два дня, как Рэй не отходит от неё ни на шаг — он спит на траве рядом с её койкой, просыпается от каждого её стона, кормит её с ложки кашей, которую варит Ториэль и присылает с Милой. Два дня, как Лео приносит цветы — полевые, жёлтые, как те, которые Азриэль когда-то принёс им. Он кладёт их рядом с койкой, молча, не говоря ни слова, и уходит. Два дня, как Чара сидит в своей комнате. Дверь заперта изнутри. Ториэль приносит ей еду, ставит на порог, стучит и уходит. Чара ест не всё — иногда тарелки остаются полными. Она не разговаривает. Она не плачет. Она сидит на кровати, обхватив колени руками, и смотрит в стену. Нож она спрятала под подушку — тёплый, родной, единственный, кто её понимает. Ториэль не знает. Андайн не заходит к ней. Она не знает, что сказать. Она не знает, как смотреть в глаза той, кто чуть не убила ребёнка. Она не знает, как называть это — сестрой, убийцей, чудовищем. Она не знает. Поэтому она молчит. Азгор молчит тоже. Он сидит в своём кресле, смотрит в окно на тайгу и думает о том, что он — король монстров, но не может контролировать тех, кто живёт под его крышей. Он не знает, что делать. Он никогда не знал, что делать с Чарой. Санс не спит. Он сидит в кресле, пьёт кетчуп, и его белые зрачки в чёрных глазницах смотрят в пустоту. Он знает то, чего не знают другие. Он видел, что может быть, когда Чара теряет контроль. Он был там, в Подземелье. Он помнит. Он не говорит об этом — не сейчас, не тогда, никогда. Папирус готовит спагетти. Он готовит их каждый час, и никто не ест. Кастрюли полнеют, тарелки пустеют, еда уходит в мусорное ведро. Папирус не замечает. Он помешивает, солит, перчит, пробует и морщится — слишком солёно, слишком сладко, слишком горько. Всё не так. Всё не так, как надо. Альфис не выходит из своей комнаты. Она работает над чем-то — чертит схемы, собирает приборы, перекладывает бумаги. Она говорит, что ищет способ защитить детей от оружия. Она говорит, что если бы у неё было больше времени, если бы она могла предусмотреть... Она не говорит, что чувствует себя виноватой. Но это видно — по её покрасневшим глазам, по её дрожащим рукам, по тому, как она сжимает карандаш так, что он ломается. Азриэль не выходит из своей комнаты. Он не спал двое суток. Он сидит на подоконнике, смотрит в окно и не может перестать думать о том, что он сделал не так. Это он принёс цветы — и звери его выгнали. Это из-за него Ториэль пила таблетки от сердца. Это он — причина, причина, причина. Он не знает, что Чара защищала его. Он не знает, что она ударила ножом, потому что думала, что защищает брата. Он не знает. Он просто сидит, и слёзы текут по его щекам. Фриск сидит рядом с Азриэлем, молчит и держит его за руку. Они ничего не говорят. Им не нужны слова. В Китае, в деревне обезьян, которая прячется высоко в горах, среди облаков и бамбуковых рощ, наступило утро . Деревня обезьян — это не просто деревня. Это город на скалах — десятки, сотни домов из бумаги и бамбука, которые кажутся хрупкими, но выдерживают тайфуны, ураганы и время. Дома лепятся к крутым склонам, поддерживаемые бамбуковыми платформами, которые скрипят и качаются, но не падают. В центре города возвышается дворец короля — самое высокое здание, с золотой крышей и красными колоннами, на которых вырезаны драконы, летящие к солнцу . Всё вокруг наполнено звуками — криками обезьян, которые качаются на лианах, шумом водопадов, падающих вниз с горных вершин, шелестом бамбука, который растёт так быстро, что его слышно, если прислушаться. В этом городе есть король. Король Обезьян. Он сидит на троне — массивном, вырезанном из цельного куска нефрита, с подлокотниками в виде обезьяньих лап и высокой спинкой, украшенной изображениями древних воинов. Трон стоит в зале для аудиенций — огромном помещении с высокими колоннами, между которыми натянуты шёлковые ткани, и бумажными фонариками, которые мерцают даже днём. Король Обезьян — крупный, могучий, его шерсть тёмно-коричневая, с серебристыми прядями на груди и плечах, которые блестят в свете фонариков, как тонкая паутина. Глаза его — чёрные, глубокие, с золотистыми крапинками вокруг зрачков — смотрят прямо перед собой, поверх голов придворных, которые суетятся у подножия трона. Его лицо — старое, мудрое, с глубокими морщинами вокруг глаз и рта, но в нём чувствуется сила, которая не уходит с годами. На голове у него — корона из золота и перьев, которая сверкает при каждом его движении. Он не молод, но и не стар. Он в том возрасте, когда обезьяны становятся по-настоящему мудрыми — знают, когда промолчать, когда ударить, а когда уйти. Сегодня он не знает, что делать. У подножия трона, на коленях, стоит его помощник — молодая обезьяна с рыжеватой шерстью и длинным хвостом, который нервно обвивает её ногу. В руках она держит конверт — жёлтый, плотный, с выцветшей почтовой маркой в углу. Конверт помят в дороге, на нём видны следы пальцев, грязи и чего-то, похожего на кровь — не людей, птиц, наверное, которые пытались его перехватить. — Ваше Величество, — говорит помощник, и её голос дрожит. — Письмо. Из России. Из тайги. Король Обезьян медленно протягивает руку — тяжёлую, с длинными пальцами и короткими когтями, которые никогда не отрастают слишком длинными, потому что он постоянно их стачивает о бамбук. Он берёт конверт, и его пальцы дрожат. Совсем чуть-чуть — так, что незаметно, если не смотреть. Он разрывает конверт. Бумага рвётся с тихим, сухим звуком, похожим на шелест листьев, которые падают с деревьев осенью. Он достаёт письмо — сложенный лист бумаги, на котором твёрдым, уверенным почерком написано что-то, от чего его сердце — старое, уставшее, бившееся так долго — пропускает удар. Он читает. Он читает медленно, потому что боится пропустить хоть одно слово. Потому что каждое слово — это кусочек его дочери, которая там, далеко, в чужой стране, среди чужих лесов и чужих зверей. Потому что в этом письме — правда. Та, которую он так долго боялся узнать. — «...ваша дочь Лили была ранена», — читает он вслух, и его голос — низкий, рокочущий, как далёкий гром — обрывается на полуслове. Он замолкает, проводит пальцем по строчкам, перечитывает снова. Ранена. Ножом. В живот. — «...если бы помощь пришла на несколько минут позже, она бы умерла.» Он закрывает глаза. — «...она спросила: "Почему?" И я не смогла ответить. Я не знаю почему.» Король Обезьян сжимает письмо в кулаке так, что бумага хрустит, мнётся, почти рвётся. Его глаза открыты — чёрные, глубокие, в них нет слёз. В них — огонь. Тот самый, который делает королей королями, а отцов — отцами. — Позовите советников, — говорит он, и его голос твёрд, как камень, который не расколоть и тысячей ударов. — Позовите стражу. Я лечу в Россию. — Ваше Величество, — начинает помощник, но он поднимает руку. — Ни слова, — говорит он, и в его голосе нет злости, но от него мороз идёт по коже. — Она моя дочь. Я должен быть там. Помощник кланяется и выбегает из зала. Король Обезьян остаётся один. Он смотрит на письмо — на ровные строчки, на твёрдый почерк, на подпись: «Андайн. Капитан Королевской стражи». — Я не знаю, зачем ты это сделала, — говорит он тихо, обращаясь к бумаге. — Но если ты врёшь... Он не заканчивает. Он кладёт письмо на стол, подходит к окну и смотрит на горы — бесконечные, синие, уходящие за горизонт. Где-то там, за ними, за лесами, за реками, за всей этой огромной, холодной страной, лежит его дочь. — Я лечу, Лили, — шепчет он. — Держись. Ветер дует в окно, и бумажные фонарики качаются, отбрасывая тени на стены. Король Обезьян уходит собираться. Проходит один день. Солнце за этот день поднялось и село, оставив после себя только багровую полосу на западе, которая быстро погасла в наступающей темноте. Тайга за окнами дома монстров шумела своими древними, равнодушными голосами, которым не было дела до того, что где-то там, за тысячу километров отсюда, летел старый король, чтобы увидеть свою раненую дочь. Они прибыли в Приморский край уже глубокой ночью. Летающий корабль Короля Обезьян — огромная конструкция из бамбука и шёлка, с парусами, которые светились в темноте призрачным золотым светом, — опустился на опушке леса, там, где тайга встречалась с редколесьем. С корабля спустились четверо: сам Король Обезьян, двое стражников в лёгких бамбуковых доспехах и старый советник с длинной седой бородой, который нёс в руках потрёпанный свиток с картой. — Здесь, — сказал советник, тыча пальцем в нарисованную от руки схему. — Дом монстров. В письме указано, что он находится в глубине тайги, на краю кедрового леса. Король Обезьян не ответил. Он стоял на краю опушки, и его чёрные глаза с золотистыми крапинками вокруг зрачков впивались в темноту, пытаясь разглядеть хоть какой-то свет, хоть какой-то признак жилья. Его тёмно-коричневая шерсть с серебристыми прядями на груди и плечах блестела в лунном свете, и корона из золота и перьев тускло мерцала, отражая редкие звёзды. — Идём, — сказал он, и его голос был низким, глухим, как удар гонга. — Я должен увидеть свою дочь. Они вошли в лес. Тайга встретила их тишиной — той особенной, ночной тишиной, когда птицы уже спят, а звери затаились в норах и дуплах, боясь высовываться. Луна висела высоко, круглая и жёлтая, как глаз ночного зверя, и её холодный синий свет ложился на мох, на хвою, на корни старых кедров, делая лес похожим на декорации к страшной сказке. Король Обезьян шёл первым. Его тяжёлые ноги ступали по земле бесшумно — он умел ходить тихо, даже когда спешил. Стражники шли за ним, положив руки на рукояти мечей, и их глаза шарили по сторонам, выискивая опасность. Старый советник плёлся сзади, то и дело спотыкаясь о корни и тихо ругаясь на древнем языке обезьян. Они шли около получаса, пока за деревьями не показался свет. Это был не свет костра — слишком ровный, слишком жёлтый, слишком правильный. Лампы. Дом. Они вышли на небольшую поляну, и перед ними предстал дом монстров — массивный сруб из толстых брёвен, с высокой крышей и резными наличниками на окнах. Из трубы не вился дымок — спали все. Даже печь потушили до утра. — Вот он, — прошептал советник, сверяясь со свитком. — Дом монстров. Король Обезьян стоял перед домом, смотрел на запертую дверь, на тёмные окна, на луну, которая отражалась в стекле, и не знал, что делать. Он ожидал увидеть что-то другое — не дом, а дворец, не сруб, а крепость. Он ожидал увидеть вооружённую стражу, копья, доспехи, ночную смену, которая охраняет покой обитателей. Но здесь было тихо. Слишком тихо для того, кто написал такое письмо. Время было 1:34 ночи. — Который час? — спросил Король Обезьян, не оборачиваясь. — Половина второго, — ответил советник, пряча свиток за пазуху. Король кивнул, подошёл к двери и поднял руку. Стук был громким в ночной тишине — три удара, коротких, уверенных, таких, какими стучат те, кто привык, чтобы их слушались. Звук разнёсся по тайге, отразился от кедров и ушёл в темноту, пугая сов и белок. В доме что-то зашевелилось. Шаги — тяжёлые, с лязгом металла. Кто-то спускался по лестнице, шаркая по деревянным ступенькам. Потом дверь открылась. На пороге стояла Андайн. Она была в своей обычной ночной одежде — синей кофте с длинными рукавами и жёлтым воротником, тёмно-голубых штанах и тёмно-серых ботинках . Её красные волосы были распущены и падали на плечи, и она не поправила их — не было времени. Левый глаз закрывала чёрная повязка, правый — жёлтый, с чёрным вертикальным зрачком — смотрел на незваных гостей с сонной настороженностью. — Ммм... кто? — спросила Андайн, и её голос был хриплым со сна. Она стояла в дверях, загораживая проход, и её рука сжимала косяк, готовая в любой момент закрыть дверь или достать копьё. Но пока она просто ждала. Король Обезьян смотрел на неё и не верил своим глазам. Он ожидал увидеть какую-то взрослую женщину-животное — медведицу, волчицу, рысь. Но не монстра. Не синюю рыбу с красными волосами и повязкой на глазу. Он слышал о монстрах, читал письмо, но реальность оказалась иной. — Здравствуйте, — сказал Король Обезьян, и его голос был вежливым, но настороженным. — Я ищу Андайн. Мне сказали, что она живёт здесь. — Я и есть Андайн, — ответила она, и в её голосе послышалось лёгкое раздражение. Король Обезьян замер. Он осмотрел её с головы до ног — невысокая, для монстра, стройная, но с заметными мышцами на руках и плечах. Её лицо было молодым — слишком молодым для капитана Королевской стражи. — Э... вы слишком молоды, — сказал он, и его голос стал чуть мягче, почти отечески. — Для Королевской стражи. Я думал, это не игрушки. Андайн это не понравилось. Её правый глаз сузился, и в нём загорелся тот самый огонь, который заставлял даже харзов отводить взгляд. Она открыла рот, чтобы сказать что-то резкое — что-то вроде «завались, старик» или «я тебя на копьё подниму, если не заткнёшься», — но вовремя опомнилась. — Замолч... — начала она, но резко закрыла себе рот ладонью. Король Обезьян поднял бровь. — Ну... бывает, — сказал он, и в его голосе послышалась лёгкая усмешка. — Заходите. Андайн отступила в сторону, пропуская гостей в дом. Её голос был сонным, но в нём чувствовалась та странная, почти хозяйская интонация, которая появляется у людей, когда они приглашают гостей на ночлег. — У меня ляжете в кровать, — сказала она, кивая на лестницу, ведущую на второй этаж. Король Обезьян замер. — Э... с вами? — переспросил он, и его голос дрогнул. — В одной кровати? — А что? — спросила Андайн, и в её голосе появилась вызов. — Не нравится? — Нет... — ответил Король Обезьян, и в его голосе послышалось замешательство. — А выбора нет, — сказала Андайн, и в её голосе была сталь. — Все комнаты заняты. Азриэль не выходит из своей, Чара заперлась, Альфис спит за столом, Азгор в кресле, Санс и Папирус на кухне. Свободна только моя кровать. Король Обезьян вздохнул. Вздох был глубоким, тяжёлым, как у человека, который понимает, что спорить бесполезно. — Хорошо, — сказал он. — Я согласен. Они поднялись наверх. Комната Андайн была маленькой, но уютной — с кроватью у стены, письменным столом у окна и стопкой книг на подоконнике. Стены были обклеены постерами с изображениями древних воинов, а в углу стояло её тренировочное копьё. Король Обезьян сел на край кровати, осторожно, как будто боялся, что она провалится под его весом. Андайн легла с другой стороны, отвернувшись к стене. — Спокойной ночи, — сказала она. — Спокойной ночи, — ответил Король Обезьян. Он лежал на спине, глядя в потолок, и не мог уснуть. Слишком много мыслей роилось в голове — о Лили, о письме, о синей рыбе, которая спала в метре от него. О том, как он завтра увидит свою дочь. О том, что он скажет тому, кто это сделал. Андайн уснула быстро — её дыхание стало ровным, глубоким, и она перестала ворочаться. Король Обезьян смотрел на неё — на её красные волосы, на чёрную повязку, на то, как её рука сжимает край подушки, даже во сне не отпуская. — Странная ты, — прошептал он, но она не услышала. Луна заглянула в окно, и её холодный свет упал на кровать, освещая две фигуры — старого короля и молодого монстра, которые спали в одной постели, потому что выбора не было. Где-то в тайге, на поляне, в палатке спала Лили. Она улыбалась во сне — тому, чего уже не вернуть. А за стеной, в своей комнате, Чара сидела на кровати, сжимая нож в руке, и смотрела на дверь. Ночь была длинной. Утром часы на стене показывали 9:24. Солнце уже давно поднялось над верхушками кедров, и его жёлтые лучи пробивались сквозь щель в шторах, ложась на пол тёплыми, золотистыми полосами. В комнате пахло деревом, старыми книгами и чем-то ещё — едва уловимым, металлическим, как будто здесь недавно точили клинки. Король Обезьян проснулся не сразу. Сначала он просто открыл глаза и долго смотрел в потолок — белый, с деревянными балками, на которых висели связки сухих трав. Он не помнил, когда в последний раз спал на такой мягкой постели — в его дворце кровати были жёсткими, как положено воинам. Здесь же подушка была пуховой, одеяло — шерстяным, тёплым, и пахло всё это так уютно, по-домашнему, что не хотелось вставать. Он повернул голову. Андайн на кровати не было. Простыня с её стороны была смята, подушка примята, но сама она исчезла — как будто растворилась в воздухе. Только тёплое пятно на месте, где лежало её тело, напоминало о том, что она здесь была. — Странно, — сказал Король Обезьян, садясь на кровати. Он потёр лицо ладонями, сгоняя остатки сна, и огляделся. Комната при дневном свете выглядела иначе, чем ночью. Теперь он видел каждую трещинку на стенах, каждый потёртый угол стола, каждую пылинку на книжных полках. Это была комната воина — не того, кто только говорит о битвах, а того, кто живёт ими. Манекен стоял в углу, у самого окна. Он был старым, потрёпанным, с облезлой краской и трещиной на «шее». На него было что-то надето — непонятное, бесформенное, похожее на старую футболку, которую уже нельзя носить, но выбросить жалко. Король подошёл ближе, провёл пальцем по ткани. Футболка была синей, с выцветшим жёлтым воротником и дырой на животе. Видимо, Андайн надевала её на манекен, чтобы тренироваться наносить удары в определённые места. — Боевая подготовка, — пробормотал Король Обезьян, отходя от манекена. Он открыл шкаф. Дверца скрипнула, и перед ним предстал арсенал — не тот, который показывают в музеях, а настоящий, боевой. Мечи висели на крючках — короткие и длинные, прямые и изогнутые, с простыми рукоятками и с драгоценными камнями на гардах. Кинжалы лежали на полках, аккуратно разложенные по размерам — от маленьких, с тонкими лезвиями, до широких, похожих на короткие мечи. Копья стояли в углу, прислонённые к стене — целых шесть штук, с древками из тёмного дерева и наконечниками, блестящими даже в полумраке. Король Обезьян напрягся. Его рука инстинктивно потянулась к поясу, где обычно висел меч, но меча не было — он оставил его в корабле. Он закрыл шкаф. Дальше были гири и штанги — они лежали под кроватью, и Король Обезьян случайно задел их ногой, когда проходил мимо. Одна из гирь глухо стукнулась о другую, и звук разнёсся по комнате, как удар колокола. На столе, у самого окна, стояла фотография в деревянной рамке. Король Обезьян взял её в руки. На фотографии были двое — Андайн и кто-то, похожий на неё. Такой же синий, с такими же красными волосами, только чуть выше и без повязки на глазу. Они стояли на фоне какого-то подземного озера, обнявшись, и улыбались — по-настоящему, не для камеры. Он поставил фотографию на место и открыл ящик стола. Там лежал альбом для рисования — старый, потрёпанный, с выцветшей обложкой, на которой когда-то был нарисован цветок, а теперь остались только смутные очертания. Король Обезьян сел на стул, положил альбом на колени и открыл его. Первые страницы были детскими — кривые линии, нелепые фигурки, корявые буквы, из которых с трудом складывались слова. Но чем дальше он листал, тем лучше становились рисунки. Вот монстр, похожий на огромную гору из камня. Вот скелет с круглой головой и вечно закрытыми глазами. Вот женщина-козёл с доброй улыбкой и длинными ушами. Он листал, и перед ним проходила жизнь Андайн — с раннего детства до того момента, когда она стала капитаном. Рисунки становились увереннее, цвета — ярче, линии — чётче. И на одной из последних страниц он увидел рисунок. Это был он — Король Обезьян. Нарисованный не с фотографии, а по памяти — корона, плащ, длинная борода. Под рисунком была подпись, сделанная твёрдым, уверенным почерком: «Мой брат». Король Обезьян замер. Брат? У Андайн есть брат? Тот, кто на фотографии? Он перевернул страницу назад, посмотрел на рисунки, которые были до этого. Мальчик с красными волосами — вот он, на каждой второй странице. В детстве, в юности, в тренировочном зале, на берегу подземного озера. Тот самый, кого он принял за её родственника. — Копаться в чужих вещах неприлично, — сказал голос сзади. Король Обезьян подпрыгнул на стуле. Альбом выпал из рук и шлёпнулся на пол, раскрывшись на той самой странице — с подписью и рисунком. Он резко обернулся. В дверях стоял Санс. Его белая костяная морда в утреннем свете казалась почти прозрачной, а глазницы — чёрными бездонными дырами, в которых мерцали белые зрачки. На нём была его обычная синяя толстовка, расстёгнутая, под которой виднелись рёбра и позвонки, и розовые тапочки на босу ногу. — Ты кто? — спросил Король Обезьян, и его голос был хриплым — от испуга или от того, что он только что проснулся. — Я Санс, — ответил скелет, и его голос был ленивым, сонным, как будто он только что встал. — Санс Скелет. Он сделал шаг в комнату, не спрашивая разрешения, и прислонился плечом к косяку. Его костяные пальцы сжимали бутылку кетчупа — он пил её с утра, это было заметно по красным разводам вокруг рта. — А ты кто? — спросил Санс, и в его голосе появилось лёгкое любопытство. — Я король племени обезьян, — ответил Король Обезьян, вставая со стула. Он поправил свой халат — длинный, шёлковый, с вышитыми драконами, — и посмотрел на Санса с высоты своего роста. — Моя дочь была ранена. Я прилетел сюда. — Понятно, — сказал Санс, и его голос был ровным, не выражающим ни сочувствия, ни удивления. Он отпил кетчупа, вытер рот костяным пальцем и посмотрел на альбом, который лежал на полу. — А где Андайн? — спросил Король Обезьян. — Она на работе, — ответил Санс, не глядя на него. — С Ондином. Придут через часа 4–5. У них стало меньше работы. — Меньше работы? — переспросил Король Обезьян. — Патруль, — пояснил Санс. — Тайгу патрулируют. Границы. Лес. Король Обезьян кивнул, хотя ничего не понял. Санс развернулся и пошёл вниз по лестнице. Его розовые тапочки бесшумно ступали по деревянным ступенькам, и Король Обезьян пошёл за ним — чтобы не оставаться одному в чужой комнате, чтобы не рыться больше в чужих вещах, чтобы увидеть, кто ещё живёт в этом странном доме. Он спустился в гостиную. Там, у окна, стояла Ториэль. Она была в своём длинном фиолетовом платье с кружевным воротником, и её руки были в муке — она месила тесто. Когда она увидела Короля Обезьян, она замерла, выронила кусок теста на стол, и её красные глаза расширились. — Вы кто? — спросила Ториэль, и её голос дрогнул. Она не знала, что в доме есть чужой. Андайн не сказала — она ушла на патруль в пять утра, когда все ещё спали, и оставила записку только для Азгора. — Это Король Обезьян, — сказал Санс, проходя в гостиную и падая в своё любимое кресло. — Видимо, Андайн впустила его переночевать. — Переночевать? — переспросила Ториэль, и её голос стал выше. — В нашем доме? И не сказала? — Она не успела, — ответил Санс, закрывая глаза. — Ты же знаешь её. Встала и ушла. Ториэль посмотрела на Короля Обезьян. Он стоял посреди гостиной, огромный, в шёлковом халате, с короной на голове, и его чёрные глаза с золотистыми крапинками вокруг зрачков смотрели на неё с усталой вежливостью. — Здравствуйте, — сказал Король Обезьян, и его голос был мягче, чем когда он разговаривал с Андайн. — Извините за беспокойство. Я не хотел вас пугать. — Вы не испугали, — сказала Ториэль, хотя это было не совсем правдой. Она вытерла руки о фартук и подошла к нему. — Вы... отец Лили? — Да, — кивнул Король Обезьян. — Я прилетел, чтобы увидеть её. Мне сказали, она в палатке на поляне. Где это? — Я провожу, — сказала Ториэль, и её голос стал твёрдым. — Но сначала позавтракайте. Силы вам понадобятся. Король Обезьян хотел отказаться, но живот заурчал — предательски, громко. Ториэль услышала и улыбнулась — впервые за долгое время. — Садитесь, — сказала она, указывая на стул. — Я сейчас налью чаю. Король Обезьян сел. Санс открыл один глаз, посмотрел на него, потом закрыл. — Хороший халат, — сказал он. — Шёлковый. Дорогой. — Спасибо, — ответил Король Обезьян. — Подарок? — спросил Санс. — Жены, — ответил Король Обезьян, и его голос стал тише. — Понятно, — сказал Санс и замолчал. Ториэль поставила перед Королём Обезьян чашку горячего чая и тарелку с пирожками. — Ешьте, — сказала она. — Потом я отведу вас к Лили. Король Обезьян взял пирожок, откусил. Пирожок был с ириской — сладким, тягучим, тёплым. И почему-то от этого стало легче. Альфис пришла домой со стопкой книг, едва не падая под их тяжестью. Дверь распахнулась от удара ногой — потому что руки были заняты. В прихожую ввалилась жёлтая рептилия в белом лабораторном халате, сгорбленная, как будто её плечи давила невидимая тяжесть. Очки сидели криво — один край выше другого — и она не поправляла их, потому что не могла. Стопка книг — отлично, — заслоняла ей пол-лица. Она что-то бормотала себе под нос. Не слова — обрывки фраз, математические формулы, названия химических элементов, перемежающиеся с тихими, почти неслышными вздохами. Книги были старыми, в потрёпанных переплётах, с выцветшими корешками и закладками, торчащими из разных мест. Физика, магия, анатомия — и одна тоненькая брошюра в мягкой обложке с яркой картинкой на обложке, которая явно не имела отношения к науке. Король Обезьян не успел разглядеть, что там нарисовано — Альфис пронеслась мимо него, как маленький жёлтый ураган, и начала подниматься по лестнице. — Это кто? — спросил Король Обезьян, провожая её взглядом. Санс, который сидел в кресле с бутылкой кетчупа и делал вид, что смотрит в окно, повернул голову. Его белые зрачки на секунду замерли, потом снова начали лениво плавать в чёрных глазницах. — Это Альфис, — сказал он, отпивая из бутылки. — Королевский учёный. — Учёный? — переспросил Король Обезьян, припоминая письмо. Там было что-то про Альфис, кажется. — И, — Санс сделал паузу, взвешивая слова, — предмет воздыхания Ондина. Король Обезьян замер. Его чёрные глаза с золотистыми крапинками вокруг зрачков расширились на долю секунды. Он посмотрел на лестницу, где уже никого не было, потом на Санса, потом снова на лестницу. — В каком смысле? — спросил он, и его голос чуть дрогнул от неожиданности. Санс отставил бутылку, устроился в кресле поудобнее и начал объяснять — так, как будто рассказывал старую, давно известную историю, которую слышал сотни раз. Он начал с того, что Ондин — брат Андайн. Родной. Тоже синий, тоже с копьём, тоже капитан, но не в Королевской страже, а скорее её тень. Ондин любил порядок, тишину и книги. Андайн любила громкие крики, тренировки и победы. Они были разными, но они были семьёй. И Альфис была с ними всегда. С того самого дня, когда маленькая жёлтая рептилия, заикаясь и поправляя вечно сползающие очки, впервые переступила порог лаборатории в Подземелье. Она была гением — умнее всех, кого Санс когда-либо знал. Она построила робота с настоящей душой. Она открыла способ эвакуировать монстров в самый страшный день. Но она была и самой неуверенной в себе, самой зажатой, самой одинокой. Санс говорил негромко, сонно, как будто его голос сам по себе убаюкивал. И Король Обезьян слушал — сначала из вежливости, потом с интересом, потом затаив дыхание. Альфис стеснялась Ондина — и Ондин стеснялся Альфис. Они ходили кругами друг вокруг друга годами. Она приносила ему книги — те, которые думала, что ему понравятся. Он читал их, делал пометки на полях и возвращал — с новыми вопросами, новыми темами для разговора. Она писала ему записки — длинные, с формулами и схемами. Он отвечал — короткими фразами, в которых чувствовалась та самая сдержанная, молчаливая забота, которая не выливалась в слова, потому что не умела в них облекаться. — Раньше Альфис нравилась Андайн, — сказал Санс, и в его голосе проскользнула та странная, почти ностальгическая нотка, которая появляется у стариков, когда они вспоминают молодость. — То есть не так, чтобы нравилась... Она написала ей письмо. Очень длинное. Очень страшное. Андайн его так и не прочитала — испугалась, наверное. Или не поняла. — А потом? — спросил Король Обезьян. — А потом Альфис поняла, что влюблена не в Андайн, а в идею Андайн. В ту, кто никогда не боится, никогда не сомневается, никогда не отступает. А Ондин... Ондин другой. Он тоже боится. Он тоже сомневается. Он тоже иногда хочет спрятаться в угол и никого не видеть. Он замолчал, давая Королю время переварить услышанное. — И что, он так и не признался? — спросил Король. — Ондин? — Санс усмехнулся. — Ондин признаётся каждый день. Книгами. Записками. Тем, что стоит у её двери, когда она боится выйти. Тем, что молчит, когда она говорит, и говорит, когда она молчит. Альфис знает. Она просто не верит. — А ты откуда знаешь? — спросил Король Обезьян, и в его голосе послышалось подозрение. Санс пожал плечами. Его костяные плечи хрустнули, как сухие ветки. — Я всё знаю, — сказал он, и в его голосе не было хвастовства. Только простая, усталая констатация факта. — Это моя работа. Он сделал последний глоток кетчупа, смял бутылку и бросил её в мусорное ведро, стоящее у двери. Бутылка описала дугу и упала точно в цель — без единого лишнего движения. — А ты, — Санс посмотрел на Короля Обезьян, — иди к дочери. Она ждёт. Король Обезьян кивнул, поднялся со стула и направился к выходу. — Санс, — сказал он, останавливаясь в дверях. — Спасибо. За объяснение. — Не за что, — ответил скелет, закрывая глаза. — Я просто рассказал то, что и так все знают. Он заснул мгновенно — бутылка кетчупа выпала из руки, но он даже не вздрогнул. Король Обезьян вышел на крыльцо и остановился, глядя на тайгу. Где-то там, за кедрами, лежала его дочь. А где-то здесь, в этом доме, жили монстры, которые любили друг друга так же странно и неуклюже, как люди. — Странные вы, — сказал он тихо, обращаясь к лесу. — Но, наверное, хорошие. Тайга не ответила.