Монстры в Русской Тайге

Он вошёл в палату, где лежала и спала его дочка. Палатка была старой, армейской, с выцветшей зелёной тканью и ржавыми кольцами, на которых она держалась. Её поставили наспех — Куба притащил, Мила натянула, Лео закрепил колья. Стенки провисли, пол был устлан свежими еловыми ветками, пахнущими смолой и лесом. Свет проникал только через щель, оставленную для вентиляции — луч был жёлтым, узким, похожим на меч, который разрезал полумрак надвое. Король Обезьян остановился у входа, не решаясь идти дальше. Его тёмно-коричневая шерсть с серебристыми прядями на груди и плечах блестела в этом луче, превращая его в статую — древнюю, мудрую, но бесконечно уставшую. Корона из золота и перьев отбрасывала причудливую тень на стену палатки — тень короля, который боится подойти к собственной дочери. Внутри было тихо. Только дыхание Лили — ровное, глубокое, каким дышат во сне те, кто устал бороться за жизнь. И ещё — тихий шелест: Рэй сидел у её изголовья, перебирал в руках маленький амулет, который когда-то подарила ему Лили. Рэй поднял голову, когда Король Обезьян вошёл. Его янтарные глаза с вертикальными кошачьими зрачками расширились — он узнал короля по портретам, которые висели в корабле Лили. Он хотел встать, поклониться, что-то сказать, но Король Обезьян поднял лапу — жестом, не терпящим возражений. — Не надо, — тихо сказал Король, и его голос был чужим — не королевским, не командным. Отцовским. Он подошёл к койке, опустился на колени — тяжело, с хрустом в суставах, которых было много и которые все болели после долгой дороги. Лили спала. Она лежала на боку, свернувшись калачиком, поджав колени к животу — в той позе, в которой спят дети, когда им страшно даже во сне. Её рыжевато-коричневая шерсть была взъерошена, хвост обвивал её ногу, как будто она пыталась сама себя обнять. Лицо её было бледным — даже сквозь шерсть было видно, как под глазами залегли тёмные круги, как впали щёки, как осунулись черты. На животе — повязка, белая, чистая, но Король Обезьян знал, что под ней скрывается рана. Та самая, которая чуть не убила его дочь. Он протянул руку — медленно, боясь разбудить, боясь прикоснуться, боясь, что она исчезнет, как исчезают сны, когда просыпаешься. Его пальцы — длинные, с короткими когтями — коснулись её щеки. Лили была тёплой. Живой. Король Обезьян выдохнул — тот самый выдох, который он держал в себе всю дорогу, с того самого момента, как прочитал письмо Андайн. Тот выдох, который не давал ему спать, есть, думать. Тот выдох, который сжимал его сердце в кулаке и не отпускал. — Папа... — прошептала Лили во сне. Король Обезьян замер. Она не проснулась. Она просто улыбнулась — той улыбкой, которая бывает у детей, когда они видят во сне что-то хорошее. И сжала его палец своей маленькой лапкой. — Я здесь, — сказал Король, и его голос дрогнул. — Я здесь, дочка. Рэй отвернулся. Ему показалось, что он не должен видеть того, что сейчас происходит. Что это слишком личное, слишком интимное, слишком настоящее для того, чтобы на это смотрел кто-то посторонний. Он встал, бесшумно, и вышел из палатки, оставив Короля наедине с его дочерью. Король Обезьян не заметил его ухода. Он сидел на коленях, держал Лили за руку и смотрел на неё — на её веснушки, на её ресницы, на её маленькие уши, которые она унаследовала от матери. — Прости, — прошептал он. — Прости, что не уберёг. Прости, что не прилетел раньше. Прости... Он замолчал, потому что слова кончились. Остались только слёзы — те, которые он не позволял себе плакать при дворе, при страже, при советниках. Те, которые он прятал за короной и плащом. Одна слеза упала на щеку Лили. Она вздрогнула во сне, но не проснулась. Король Обезьян вытер слезу тыльной стороной ладони и провёл рукой по её голове — как когда-то, в детстве, когда она была маленькой и боялась грозы. — Я никому не дам тебя в обиду, — сказал он, и его голос стал твёрдым. — Никогда. Слышишь? Лили не ответила. Она спала. Но её пальцы сжали его лапу чуть сильнее. За стенками палатки шумела тайга. Птицы пели свои утренние песни, ветер перебирал хвою на кедрах, где-то далеко стучал дятел. И в этом шуме, в этом дыхании леса, было что-то успокаивающее, что-то обещающее, что всё будет хорошо. Не сегодня. Не завтра. Но когда-нибудь. Король Обезьян сидел на коленях, держал дочь за руку и ждал. Он не знал, чего ждёт — её пробуждения, чуда, прощения. Но он ждал. — Она скоро проснётся, — сказал Рэй, заглядывая в палатку. — Бобр сказал, что сегодня она должна прийти в себя. Король кивнул, не оборачиваясь. — Я подожду, — ответил он. — Я умею ждать. Рэй ушёл, оставив их вдвоём. Солнце поднималось выше, и луч света, проникающий в палатку, становился всё шире, всё ярче. Он коснулся лица Лили, и она поморщилась во сне, но не проснулась. Король Обезьян улыбнулся. — Как же ты похожа на маму, — сказал он. — Та же гримаса, когда солнце бьёт в глаза. Он замолчал, вспоминая. А Лили спала и видела сны — о доме, о бамбуковых рощах, о маме, которая ждёт её там, далеко. И о папе, который сидит рядом и держит её за руку. — Я люблю тебя, — прошептал Король Обезьян. Лили улыбнулась во сне. И этого было достаточно. Король Обезьян вышел из палатки, осторожно отодвинув край брезента, чтобы не разбудить Лили. Свет утреннего солнца ударил в глаза, и он прищурился, привыкая к яркости после полумрака палатки. Тайга шумела — птицы пели, ветер шевелил кроны кедров, где-то вдалеке стучал дятел. Воздух был свежим, чистым, пах хвоей, мхом и той особенной утренней прохладой, которая бывает только в лесу, далеко от городов и дорог. На поляне его уже ждала Андайн. Она стояла у старого кедра, скрестив руки на груди, и её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком смотрел на Короля без всякого выражения — ни уважения, ни враждебности, ни даже простого любопытства. Её красные волосы были собраны в высокий хвост, несколько прядей выбились и падали на лицо. На ней была её обычная чёрная майка-алкоголичка и синие джинсы, на ногах — массивные красные сапоги. Она не носила доспехов — не видела нужды. Копьё, её верное копьё, стояло прислонённым к дереву, на расстоянии вытянутой руки. — Ну как? — спросила Андайн, и её голос был ровным, спокойным, как будто она спрашивала о погоде. Король Обезьян остановился в нескольких шагах от неё, оправил свой шёлковый халат, который успел надеть поверх дорожной одежды, и поправил корону, чуть съехавшую набок. Он ждал. Ждал, что Андайн поклонится. Или хотя бы склонит голову. Или сделает жест уважения — тот, который положен королю племени обезьян, тому, кто правит сотнями, тысячами подданных, кто держит в руках судьбы целого народа. Андайн не поклонилась. Она даже голову не склонила. Она стояла, скрестив руки, и смотрела на него сверху вниз — хотя была ниже ростом. — Она даже не поклонилась, — тихо сказал Король Обезьян, и в его голосе послышалась обида — та, которую трудно скрыть, даже если ты король. — Что? — переспросила Андайн, приподнимая бровь. — А поклонишься? — спросил Король Обезьян, выпрямляясь во весь рост. Его тёмно-коричневая шерсть с серебристыми прядями на груди и плечах встала дыбом на загривке — верный признак того, что он начал злиться. — Я же король. — И что? — ответила Андайн, и её голос стал чуть жёстче. — Я не обязана вам поклоняться. Король Обезьян замер. Его чёрные глаза с золотистыми крапинками вокруг зрачков расширились — не от страха, от неожиданности. Он привык к повиновению. Привык, что ему кланяются, привык, что его слово — закон, привык, что даже враги, даже те, кто ненавидит его, проявляют уважение к его титулу. — Почему? — спросил он, и в его голосе послышалось искреннее недоумение. — Я король. Ты должна поклоняться мне. Ведь я твой король. Андайн усмехнулась. Усмешка была кривой, злой, обнажающей острые жёлтые зубы. — Ага, щас, блять, — сказала она грубо, и её голос разнёсся по поляне, пугая птиц. — Ты не мой король. Король Обезьян сделал шаг вперёд. Его лапы — тяжёлые, с длинными пальцами и короткими когтями — сжались в кулаки, и его глаза сузились. — А кто твой король? — спросил он, и в его голосе зазвенела сталь. Андайн не отвела взгляд. Она смотрела на него в упор, не мигая, и в её единственном жёлтом глазу горел тот самый огонь, который заставлял даже харзов отводить взгляд. — Азгор, — сказала она, и это имя прозвучало как пощёчина. — Король монстров. Единственный король, которому я обязана подчиняться. Ты — никто для меня. — Никто? — переспросил Король Обезьян, и в его голосе появилась та тяжёлая, давящая сила, которая появляется у правителей, когда их авторитет ставят под сомнение. — Никто, — повторила Андайн. — Ты король обезьян. А я — монстр. Капитан Королевской стражи монстров. Я присягала Азгору. Я не присягала тебе. Король Обезьян молчал несколько секунд. Его дыхание было тяжёлым, глубоким, и его кулаки сжимались и разжимались — как будто внутри него боролись два желания: ударить или уйти. — Твоя дочь, — сказала Андайн, и её голос стал чуть мягче, — жива. Ты её видел. Всё остальное — не важно. — Не важно? — Король Обезьян почти зарычал. — Ты называешь неуважение к королю «не важным»? — Я называю «не важным» то, что ты пришёл сюда не ради поклонов, — ответила Андайн. — Ты пришёл ради Лили. Увидел? Успокоился? Тогда или веди себя прилично, или убирайся. Она развернулась, взяла своё копьё, прислонённое к дереву, и пошла прочь с поляны, не оглядываясь. Её красные сапоги тяжело ступали по траве, и этот стук был похож на удары сердца — уверенные, неумолимые. Король Обезьян остался стоять один. Он смотрел ей вслед, и в его глазах кипела злость — но злость эта была не на Андайн, а на себя. На то, что он не может потребовать уважения там, где его не заслужил. На то, что он пришёл как проситель, а ведёт себя как завоеватель. — Гордая, — сказал он тихо, когда её силуэт скрылся между кедрами. — Но, наверное, это хорошо. Он повернулся и посмотрел на палатку, где спала его дочь. — У неё есть характер, — добавил он, обращаясь к лесу. — Это я уважаю. Тайга не ответила. Только ветер прошелестел в кронах, да где-то далеко закаркала ворона. Король Обезьян вздохнул, поправил корону и пошёл обратно в палатку — к Лили, которая всё ещё спала и видела сны о доме. Андайн была права. Он пришёл не за поклонами. Король Обезьян вернулся в дом Андайн. Дверь скрипнула, когда он толкнул её, и этот звук показался ему громким в тишине, которая царила внутри. Ториэль возилась на кухне — слышно было, как звякает посуда и шуршит тесто, которое она месила для пирогов. Санс спал в кресле, укрывшись пледом, его костяные пальцы сжимали пустую бутылку из-под кетчупа. Папирус куда-то ушёл — может, в лес, может, на чердак, искать новые рецепты. Альфис заперлась в своей комнате, и оттуда доносился тихий шорох бумаги — она работала над своими чертежами, не обращая внимания на внешний мир. Король Обезьян прошёл в гостиную, оглядываясь по сторонам. Вчера, ночью, он не разглядел деталей — было темно, и мысли были заняты другим. Теперь он видел каждую царапину на деревянном полу, каждый потёртый угол дивана, каждую книгу на полках. Дом был старым, но уютным — таким, где пахнет едой, деревом и жизнью. Он хотел сесть в кресло у камина — то самое, в котором обычно спал Санс, но сейчас оно было пустым. И в этот момент он заметил, что в кресле напротив уже кто-то сидит. Кресло было массивным, с высокими подлокотниками и обивкой из тёмно-зелёного велюра, потёртой на углах. В нём сидел огромный монстр — серый, с длинной бородой и могучими рогами, закрученными по спирали. На нём был фиолетовый плащ, расшитый золотыми нитями, и он держал в руках старую книгу в кожаном переплёте, но не читал — просто держал, положив на колени. Король Обезьян замер. Он узнал этот портрет. Когда-то, давно, когда он был молодым и только начинал править, ему показывали рисунки монстров, которых люди заточили под землёй. Азгор был среди них — король монстров, тот, кто вёл свой народ сквозь тьму и отчаяние. — Извините, а вы кто? — спросил Король Обезьян, хотя уже знал ответ. Монстр поднял голову. Его глаза — красные, глубокие, с длинными ресницами — смотрели на Короля с той спокойной, почти отеческой мудростью, которая бывает у тех, кто пережил слишком много, чтобы удивляться чему-либо. — Я Азгор, — сказал он, и его голос был низким, тёплым, как далёкий гром, который не пугает, а обещает, что буря пройдёт стороной. Король Обезьян вспомнил это имя. Андайн говорила о нём всего пять минут назад — на поляне, когда они спорили о поклонах и уважении. «Азгор — мой король», — сказала она. И вот он сидел перед ним, такой же огромный, как в легендах, но при этом такой обычный — в домашней одежде, с книгой на коленях. — Садитесь, — сказал Азгор, указывая на свободное кресло напротив. Король Обезьян сел. Кресло оказалось глубже, чем он ожидал, и он чуть не утонул в подушках, но удержался, выпрямив спину. Он не хотел выглядеть слабым перед королём монстров. Азгор закрыл книгу, положил её на подлокотник и сложил руки на коленях. Его лицо было серьёзным, но не злым. — Мне тут Андайн сказала, — начал Азгор, и его голос стал чуть твёрже, — что вы заставили её поклоняться вам. Король Обезьян напрягся. Он ждал этого разговора, но не думал, что он начнётся так быстро и так прямо. — Так и есть, — ответил Король Обезьян, выпрямляясь. — Она не поклонилась. Это наглость. — Наглость? — переспросил Азгор, и в его голосе послышались металлические нотки. — Да. Я король племени обезьян. Мне поклоняются все — от последнего крестьянина до самых знатных вельмож. А ваша Андайн даже голову не склонила. Азгор молчал несколько секунд. Его красные глаза смотрели на Короля Обезьян без гнева, но и без одобрения. — Вы заставили поклоняться чужому королю Андайн? — спросил Азгор, и его голос стал ниже, глубже. Король Обезьян открыл рот, чтобы ответить, но Азгор не дал ему сказать. — Не стыдно? Слово повисло в воздухе, как топор, занесённый над головой. Король Обезьян почувствовал, как кровь прилила к лицу — от гнева, от стыда, от неловкости. — Она мой воин, — сказал Азгор, и его голос стал твёрдым, как сталь. — А не ваш. — Я знаю, — ответил Король Обезьян, и его голос был тише, чем он хотел. — Она присягала мне. Она служит мне. Она рискует жизнью ради меня и моего народа. А вы — вы кто для неё? Чужой король, который пришёл в её дом, спал в её постели, ел её хлеб, а теперь требует поклонов. Король Обезьян молчал. Он сжимал подлокотники кресла так сильно, что дерево скрипело под его пальцами. — Я не требую, — сказал он, но это было неправдой, и Азгор это знал. — Требуете, — поправил Азгор, и в его голосе не было злорадства. Только констатация факта. — Вы сказали: «Ты должна поклоняться мне». Это требование. — Потому что это правильно, — упрямо сказал Король Обезьян. — Уважение к королю — основа порядка. — Уважение, — повторил Азгор, и уголки его рта чуть приподнялись в лёгкой усмешке. — Вы путаете уважение с поклоном. Поклон — это формальность. Уважение — это когда тебя слушают, даже когда ты не кричишь. Он откинулся на спинку кресла, и его огромное тело погрузилось в велюр, как гора в облака. — Андайн вас уважает, — сказал Азгор. — Она написала вам письмо. Она пустила вас в свой дом. Она не отказала вам в ночлеге. Она не стала скрывать правду о том, что случилось с вашей дочерью. Это уважение. А поклон... поклон — это просто деревяшка. Король Обезьян сидел, глядя в пол. Он думал о том, что Азгор прав. Прав, хотя говорить об этом было больно. — Я извинюсь перед ней, — сказал он наконец. — Не надо, — ответил Азгор. — Она не обиделась. Она вообще редко обижается. Но в следующий раз... не требуйте от неё того, что она не может дать. Король Обезьян кивнул. — Вы мудрый король, — сказал он. — Старый, — поправил Азгор, и в его голосе послышалась усталость. — Просто старый. Он взял книгу, открыл её на той странице, где остановился, и снова погрузился в чтение. Король Обезьян понял, что разговор окончен. Он встал, поправил корону, оглядел комнату — кресла, диван, стол, на котором Ториэль оставила чайник с горячим чаем и тарелку с пирожками. — Я пойду к Лили, — сказал он. Азгор не ответил. Он читал. Король Обезьян вышел из дома, и дверь за ним закрылась с тихим, жалобным скрипом. Тайга ждала его — шумная, зелёная, бесконечная. Где-то там, в палатке, спала его дочь. А где-то здесь, в этом странном доме, жили монстры, которые учили его тому, что корона — это не главное. — Странные вы, — сказал он лесу, как уже говорил однажды. — Но, наверное, хорошие. Лес не ответил. Только ветер прошелестел в кронах. Король Обезьян вздохнул и пошёл к палатке. Ему нужно было побыть с Лили. Нужно было подумать. Нужно было понять, как жить дальше. А за окном дома монстров Азгор перевернул страницу. — Хороший король, — сказал он тихо. — Но упрямый. И улыбнулся в бороду. — И да, добавил Азгор, не поднимая головы от книги. Голос его был спокойным, почти ленивым, но в этой лени чувствовалась та скрытая сила, которая появляется у старых воинов, когда они предупреждают молодежь. Он перевернул страницу, провёл пальцем по строчке, но не читал — ждал реакции. — Не советую заставлять Андайн поклоняться вам. Король Обезьян, который уже взялся за дверную ручку, чтобы выйти, замер. Его тёмно-коричневая шерсть с серебристыми прядями на груди и плечах встала дыбом на загривке — не от страха, от любопытства. Он повернулся к Азгору, и его чёрные глаза с золотистыми крапинками вокруг зрачков сузились. — Почему? — спросил Король Обезьян, и в его голосе послышался вызов. Азгор закрыл книгу. Не заложил страницу, не поставил закладку — просто закрыл, положил на колени и посмотрел на Короля Обезьян. Его красные глаза — глубокие, с длинными ресницами, в которых застыла древняя, тяжёлая усталость — смотрели на Короля без гнева, но и без одобрения. — Она может и в морду дать, — сказал Азгор, и его голос был ровным, как поверхность озера в безветренный день. — Не смотря на ваш статус. Король Обезьян напрягся. Его рука, лежащая на дверной ручке, сжалась так сильно, что костяшки побелели. Он не привык, чтобы ему угрожали. Он не привык, чтобы кто-то говорил ему, что его могут ударить. Он был королём. Королём племени обезьян. Тем, кто правит сотнями, тысячами подданных. Тем, кто держит в руках судьбы целого народа. — Да она соплячка, — сказал Король Обезьян, и его голос дрогнул — не от страха, от гнева. — Капитан Королевской стражи? В двадцать четыре года? Это смешно. У нас в племени в таком возрасте только учатся держать меч. Он говорил громко, уверенно, но в его глазах мелькнуло что-то — тень сомнения, тень того самого страха, который он не хотел признавать даже перед собой. Азгор медленно поднялся с кресла. Он был огромным — даже стоя, он возвышался над Королём Обезьян, который сам был не маленьким. Его фиолетовый плащ свисал с плеч тяжёлыми складками, рога — длинные, закрученные по спирали — блестели в свете лампы, и на одном из них всё ещё висел маленький сухой листок, прилипший ещё утром, когда он рубил дрова. — За такое, — сказал Азгор, и его голос стал тише, но от этого только страшнее, — она может и убить. Король Обезьян попятился. Не специально — тело само сделало шаг назад, потому что мозг получил сигнал об опасности. — Она не прощает таких слов в свой адрес, — продолжил Азгор, делая шаг к Королю. — «Соплячка». «Смешно». Она слышала это много раз. От людей. От монстров. От тех, кто считал себя выше неё. Теперь они молчат. — Вы ей это в лицо скажите, — сказал Азгор, и в его голосе появилась та сталь, которая бывает у кузнецов, когда они бьют по раскалённому металлу. — Посмотрим, что будет. Король Обезьян сглотнул. В горле пересохло, и комок, который стоял там, мешал дышать. Он открыл рот, хотел сказать что-то дерзкое, что-то, что сохранило бы его лицо, но слова застряли в горле. — А что будет? — спросил он, и его голос был тихим, почти шёпотом. Азгор остановился в двух шагах от него. Его красные глаза смотрели на Короля сверху вниз, и в них не было ни злорадства, ни насмешки. Была только правда. — Она станет бешеной, — сказал Азгор, и каждое слово было как удар молота. — Как собака, которую загнали в угол. Он замолчал, давая Королю время переварить услышанное. — Я видел это, — продолжил Азгор, и его голос стал тише, почти задумчивым. — В Подземелье. Когда кто-то оскорблял её. Когда кто-то сомневался в ней. Когда кто-то говорил, что она слабая, потому что девушка, или что она глупая, потому что рыба. Она не спорила. Не доказывала. Она просто... переставала быть человеком. Она становилась зверем. Король Обезьян стоял, прижавшись спиной к двери, и его тёмно-коричневая шерсть топорщилась на загривке, делая его похожим на огромного, испуганного ежа. — Я не хочу с ней драться, — сказал он, и это признание далось ему тяжелее, чем любой бой в его жизни. — Тогда не провоцируйте, — ответил Азгор, возвращаясь в кресло. Он сел тяжело, как человек, который нёс на плечах груз тысячи лет, и снова взял книгу в руки. — Она хороший воин. Верный. Честный. Но она не прощает. Король Обезьян молчал. Он смотрел на Азгора, на его спокойное лицо, на его руки, которые перелистывали страницы, и думал о том, что этот старый король знает свою подчинённую лучше, чем он — свою дочь. — Я понял, — сказал Король Обезьян. Голос его был ровным, но внутри всё дрожало. — Вот и хорошо, — ответил Азгор, не поднимая головы. — Идите к дочери. Она проснулась. Король Обезьян развернулся и вышел из дома, не попрощавшись. Дверь за ним закрылась с тихим скрипом, и этот звук был похож на вздох облегчения. Тайга встретила его шумом — птицы пели, ветер шевелил кроны кедров, где-то далеко стучал дятел. Но Король ничего не слышал. Он слышал только слова Азгора: «Она станет бешеной. Как собака, которую загнали в угол». Он пошёл к палатке, где спала Лили, и его ноги были ватными, как у того, кто только что избежал смерти. — Странные вы, — прошептал он лесу. — Очень странные. Лес не ответил. Только ветер прошелестел в кронах, да где-то далеко заунывно завыл зверь — не то волк, не то филин. Король Обезьян вошёл в палатку, сел рядом с дочерью и взял её за руку. Её маленькие пальцы сжали его ладонь — даже во сне. — Я никому не дам тебя в обиду, — сказал он, но теперь эти слова звучали иначе. Теперь он знал, что обижать могут не только враги. Обижать могут те, кого ты считаешь слабыми. Обижать могут те, кто не поклоняется королям. Он посмотрел в щель палатки, туда, где виднелся дом монстров. — Она не поклонится, — сказал он тихо. — Но, наверное, это и не нужно. Лили улыбнулась во сне. Король Обезьян улыбнулся в ответ. — Спи, дочка, — сказал он. — Папа рядом. Тайга шумела. Птицы пели. Где-то далеко, в доме монстров, Азгор перевернул страницу книги и вздохнул. — Молодые, — сказал он, и в его голосе не было осуждения. — Вечно им нужно доказывать. Он закрыл глаза и задремал, уронив голову на грудь. Сон был тяжёлым, но спокойным. Как у того, кто знает, что его воины верны. Даже когда не кланяются. Андайн вернулась домой. Дверь хлопнула громче обычного, и этот звук разнёсся по первому этажу, заставив Ториэль выглянуть из кухни, вытирая руки о фартук. Увидев, что это Андайн, она улыбнулась и вернулась к своим пирогам — не её уровень, не её война. Санс даже не проснулся в кресле, только перевернулся на другой бок и что-то пробормотал во сне про кетчуп. Андайн прошла в свою комнату, не снимая сапог. Красные сапоги оставляли на деревянном полу грязные следы — земля, хвоя, мелкие камешки, прилипшие к подошвам. Она не обращала на это внимания. Её мысли были далеко — на поляне, у палатки Лили, у Короля Обезьян, который осмелился требовать от неё поклонов. Король Обезьян пошёл следом. Он не знал зачем. Просто его ноги сами понесли его за этой синей рыбой с красными волосами, которая посмела не поклониться ему, а потом исчезла в лесу, а потом вернулась, и теперь шагала по коридору, даже не оглядываясь. Ему было любопытно. Ему было непонятно. Ему хотелось понять, что за существо живёт в этом доме. — Ты вернулся? — сказала Андайн, когда Король переступил порог её комнаты. — Молодец. Голос её был ровным, без сарказма, без насмешки. Она даже не повернулась к нему — стояла у окна, смотрела на тайгу, которая зеленела за стёклами. Потом она подошла к углу комнаты, где на полу лежали гири — чёрные, тяжёлые, с выбитыми цифрами. Она взяла 500-килограммовую гирю. Не двумя руками — одной. Правой. Пальцы с перепонками между ними сомкнулись вокруг металлической дужки, и Андайн подняла гирю вверх — легко, как будто это была не полтонны, а пустая коробка из-под кетчупа. Мышцы на её синей руке напряглись, но не дрогнули, жилы на шее вздулись, но она даже не зажмурилась. — Тебе не тяжело? — спросил Король Обезьян, и его голос дрогнул. — Да как нехуй делать, — ответила Андайн, и в её голосе не было хвастовства — была простая констатация факта. Она опустила гирю на пол — без удара, без грохота, просто поставила, как чашку на стол. Металл тихо звякнул о дерево, и Король Обезьян почувствовал, как пол под его ногами чуть прогнулся. — Я тебе ещё не все силы показала, — сказала Андайн, поворачиваясь к нему. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком блестел в свете лампы, и в этом блеске было что-то дикое, первобытное. — Пойдём. Она вышла из комнаты, даже не посмотрев, идёт ли он следом. Просто знала — пойдёт. Король Обезьян пошёл. Не потому, что боялся, а потому что хотел увидеть, на что способно это существо, которое отказалось ему поклоняться. Они вышли из дома, прошли мимо крыльца, мимо поленницы с дровами, мимо качелей, которые Азгор построил для Азриэля. Тайга расступилась перед ними, как занавес перед спектаклем — кедры, сосны, папоротники, мох. Где-то вдалеке стучал дятел, где-то кричала сойка, но лес казался тихим — прислушивался. Андайн остановилась у огромного дерева. Это был кедр — старый, толстый, с корнями, которые уходили глубоко в землю, с ветками, которые тянулись к небу, как руки молящегося. В обхвате дерево было больше метра, а может, и двух — Король не мог сказать точно, потому что никогда не видел таких огромных деревьев. В его бамбуковых рощах всё было тоньше, легче, воздушнее. Андайн обошла кедр, положила руки на ствол — низко, почти у самой земли. — Что ты делаешь? — спросил Король Обезьян, но она не ответила. Она напряглась. Её синие руки обхватили ствол, пальцы впились в кору, оставляя глубокие борозды. Мышцы на её плечах и спине вздулись, жилы на шее натянулись, как струны, и она начала тянуть. Земля вокруг корней треснула. Мелкие камешки подпрыгнули, трава примялась, где-то под землёй что-то хрустнуло — корни ломались, как сухие палки, не выдерживая напряжения. Король Обезьян отступил на шаг. Потом на второй. Кедр накренился. Медленно, как падает башня, которую подпилили у основания. Ветки заскрипели, хвоя посыпалась дождём, и огромная тень от дерева упала на лес, на поляну, на Короля Обезьян, который стоял, открыв рот, и не мог вымолвить ни слова. С треском, похожим на взрыв, кедр вырвался из земли. Корни взлетели вверх, обнажая чёрную, жирную землю, в которой они росли сотни лет. Вместе с корнями взлетели камни, комья земли, прошлогодние листья — всё это рассыпалось вокруг, оседая на траве и кустах. Андайн держала кедр на вытянутых руках. Она стояла, немного согнувшись, но ствол — огромный, тяжёлый, сантиметров тридцать в диаметре — лежал на её ладонях, как бревно, которое она несла на дрова. Она даже не кряхтела. Она дышала ровно, глубоко, и её жёлтый глаз смотрел на Короля Обезьян без напряжения. — Ну как? — спросила она, и в её голосе не было вызова. Просто вопрос. Король Обезьян стоял, не в силах пошевелиться. Его тёмно-коричневая шерсть с серебристыми прядями на груди и плечах была в пыли и хвое, которые упали на него, когда дерево вырывали. Корона на его голове съехала набок, и он не поправил её — не заметил. — Это... — начал он и замолчал, потому что слова кончились. Андайн опустила кедр на землю — не бросила, а опустила, аккуратно, как будто боялась повредить. Ствол глухо ударился о землю, и эхо разнеслось по лесу, пугая птиц в радиусе километра. — Я тебя не напугала? — спросила Андайн, отряхивая руки. Король Обезьян сглотнул. — Нет, — сказал он, и это была ложь, которую они оба знали. — Хорошо, — ответила Андайн, и в её голосе послышалась лёгкая усмешка. Она развернулась и пошла обратно к дому, не оглядываясь. Король Обезьян остался стоять у поверженного кедра. Он смотрел на корни — толстые, узловатые, которые торчали вверх, как пальцы мертвеца. Он смотрел на ствол, который лежал на земле, такой огромный, что его не могли обхватить и десять человек. — Она вырвала дерево, — прошептал он. — Одними руками. Ветер не ответил. Только хвоя шуршала под ногами, да где-то вдалеке стучал дятел — всё тот же, равнодушный, которому нет дела до подвигов синих рыб. Король Обезьян вздохнул, поправил корону и пошёл следом. — Странные вы, — сказал он лесу. — Очень странные. И на этот раз в его голосе не было ни страха, ни гнева. Было уважение. То самое, которое он так хотел получить. Но не за поклоны. Я пойду прогуляюсь, — сказал Король Обезьян, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который принимает решение не спеша, обдуманно. Он поправил корону, которая всё ещё сидела чуть криво после того, как он смотрел на вырванный кедр, и вышел из дома монстров, не оглядываясь. Тайга встретила его свежим воздухом, запахом хвои и той особенной, вечерней тишиной, которая опускается на лес перед закатом. Он ушёл гулять. Не потому, что хотел увидеть тайгу — он уже видел её, и она не впечатлила его своей красотой. Не потому, что хотел подумать — мысли его были заняты синей рыбой, которая вырывала деревья и не кланялась королям. Он ушёл, потому что не мог больше сидеть в палатке, где спала Лили, и слушать её дыхание. Не мог смотреть на её бледное лицо, на её повязку, на её шерсть, которая стала тусклой после потери крови. Он шёл по тропинке, не разбирая дороги, и лес расступался перед ним, как расступается толпа перед королём. Птицы замолкали, когда он проходил мимо, и начинали петь снова, когда его спина скрывалась за деревьями. Ветки не цеплялись за его шёлковый халат, корни не подкарауливали его ноги — тайга уважала королей. Его окружили Дети. Они выскочили из кустов внезапно — маленькие, пёстрые, шумные, как стая воробьёв. Лео, Тиг, Мила, Яра, Куба, Мартик, Вилли, Леонелла. Гости из дальних стран — Чит, Рэй, Уолору, Вейшенг. И Кино, который сидел на ветке и смотрел сверху. — Здравствуйте, Ваше Величество! — закричал Уолору, подпрыгивая на месте. Его длинный хвост дёргался в такт прыжкам, и его большие тёмные глаза сияли от восторга. — В честь вас на поляне будет вечеринка! Мы всё организовали! Будет костёр, ягоды, пироги от Ториэль и Мапа Пандига расскажет легенды! Король Обезьян остановился. Он посмотрел на детей — на их улыбки, на их горящие глаза, на то, как они смотрели на него с надеждой и восхищением. Впервые за долгое время он почувствовал себя не королём, а дедушкой, которого ждут внуки. — Круто, — сказал он, и в его голосе появилась та тёплая, почти отеческая нотка, которой не было, когда он разговаривал с Азгором или Андайн. — Я приду. Дети закричали от радости, захлопали в ладоши, и их голоса разнеслись по лесу, пугая сов и белок. Наступил вечер. Солнце село за верхушки кедров, и тайгу окутали сумерки — синие, густые, полные тайн. На поляне горел костёр, и его красное пламя поднималось к небу, разбрасывая золотые искры. Фонарики со светлячками висели на ветках, разливая мягкий жёлтый свет, и в этом свете лица зверей казались добрыми, почти домашними. Вечеринка была в самом разгаре. На поляне собрались все — Мапа Пандига сидел на своём камне, попивая травяной чай и улыбаясь в бороду. Лемминги суетились у костра, подкладывая ветки и пища от усердия. Братья харзы сидели на своём бревне и вели себя тихо — Спайк даже не пытался ничего украсть, потому что боялся Андайн. Чит и Рэй устроили соревнование по бегу вокруг поляны, их разноцветные шкуры мелькали между деревьями. Уолору прыгал вокруг костра, его длинный хвост развевался за спиной. Вейшенг сидел на камне, перебирал струны эрху, и его музыка была тихой, спокойной, как шепот листвы. Король Обезьян сидел на почётном месте — на большом плоском камне, покрытом мхом, который Куба притащил специально для него. Рядом стояла корзина с ягодами и пирожками, и Ториэль то и дело подходила, чтобы подложить ему ещё. Все поклонились. Не церемониально, не по уставу, а так, как кланяются уважаемому гостю — кто склонил голову, кто прижал лапу к груди, кто просто улыбнулся. Король Леммингов поклонился самым низким — чуть не упал, потому что его корона из веток съехала на глаза. — Приветствую вас, Ваше Величество! — закричал Король Леммингов, выпрямляясь и поправляя корону. — Добро пожаловать в нашу тайгу! Король Обезьян кивнул, улыбнулся и взял пирожок. На поляну пришла Андайн. Она появилась из леса бесшумно, как тень, и её красные сапоги не стучали по траве — она ступала мягко, как хищник перед прыжком. Красные волосы её были распущены и падали на плечи, жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком скользнул по поляне, по костру, по гостям. Она не улыбалась. Она не здоровалась. Она просто встала у кедра, скрестила руки на груди и стала смотреть. Она не поклонилась. Король Обезьян заметил это сразу. Его чёрные глаза с золотистыми крапинками вокруг зрачков сузились, и его рука, тянувшаяся к пирожку, замерла на полпути. — Эй! — закричал Король Леммингов, подбегая к Андайн и тыча в неё пальцем. — Поклонись ему! Это король! Король Леммингов был маленьким, но громким. Его голос разнёсся по поляне, заставив всех замолчать. Даже Вейшенг перестал играть, и его смычок замер на струнах. Андайн посмотрела на него сверху вниз. Её жёлтый глаз был холодным, как лёд. — Да успокойтесь! — сказала Андайн, и её голос был громким, твёрдым, не терпящим возражений. — Я не буду никому поклоняться. Тишина стала плотной, как стена. — Ты не уважаешь короля, — сказала Леонелла, выходя из-за спины Лео. Её зелёные глаза были полны обиды — не за себя, за гостя. — У меня свой король, — ответила Андайн, и её голос стал тише, но от этого только страшнее. — Я поклоняюсь только ему. Она указала на поляну, на дом, на лес, на тех, кто сидел у костра. — Но не ему, — она посмотрела на Короля Обезьян, и в её взгляде не было ненависти — только холодное, спокойное равнодушие. — И не ему, — она перевела взгляд на Короля Леммингов, который попятился, почувствовав опасность. Король Обезьян уже разозлился. Не на шутку. Внутри него закипело то самое, древнее, что делало королей тиранами, а отцов — врагами. Он встал с камня, и его тёмно-коричневая шерсть с серебристыми прядями на груди и плечах встала дыбом на загривке. Корона его блестела в свете костра, и тень от неё падала на землю, как крылья хищной птицы. — Стража! — крикнул Король Обезьян, и его голос прокатился над поляной, как удар грома. — Схватить её! Двое стражников — крупные, могучие обезьяны в лёгких бамбуковых доспехах — шагнули вперёд. В их руках были копья — длинные, с железными наконечниками, которые блестели в свете костра. Они не знали Андайн. Они не видели, как она вырывает кедры. Они видели только синюю рыбу, которая посмела не поклониться их королю. Они пошли на неё. — Не на ту напали, — сказала Андайн, и её голос был спокойным, почти скучающим. Она огляделась по сторонам и увидела камень. Камень лежал у края поляны, вросший в землю по самые края. Он был огромным — больше метра в диаметре, тёмно-серый, с вкраплениями слюды, которые блестели в свете костра, как маленькие звёзды. Весил он, наверное, килограммов 600–700 — не меньше. Андайн подошла к камню, присела, обхватила его руками и подняла. Она подняла его без усилий — как будто это был не камень, а пустая коробка. Её синие руки напряглись, но не дрогнули, мышцы на спине вздулись, но она даже не закряхтела. Все увидели. Звери замерли. Лемминги перестали пищать. Харзы открыли рты и забыли их закрыть. Лео сделал шаг назад, Тиг схватил его за руку. Яра прижала лапу к груди. Мила закрыла глаза ладошками. Даже Мапа Пандига, старый мудрый медведь, перестал пить чай и замер с кружкой в руке. Король Обезьян не верил своим глазам. Он видел, как она вырывала кедр, но камень — это другое. Дерево можно сломать, корни можно перерубить, но камень — это цельная, монолитная масса, которую нельзя согнуть, нельзя сломать, нельзя перехитрить. Андайн швырнула камень в стражников. Он полетел — огромный, тяжёлый, смертоносный. Воздух засвистел, рассекаемый его массой, и тень от камня накрыла поляну, как крыло смерти. Стражники не успели даже вскрикнуть. Камень ударил первого — в грудь, с такой силой, что бамбуковые доспехи треснули, как яичная скорлупа. Кости хрустнули — позвонки, рёбра, ключицы — всё сломалось в один миг. Тело отлетело назад, врезалось в кедр и сползло по стволу, оставляя на коре кровавые разводы. Глаза обезьяны были открыты — в них застыло непонимание, ужас и что-то ещё, похожее на прощение. Второй стражник попытался увернуться, но камень был слишком быстрым. Он ударил его в голову — и голова исчезла. Не отлетела, не раскололась — исчезла, превратившись в красное облако, которое осело на траву, на доспехи, на лицо Короля Обезьян. Тело постояло секунду, покачнулось и рухнуло на колени, а потом на землю, обнажая шею, из которой хлестала кровь — тёмная, густая, пахнущая железом. Поляна замерла. Тишина стала плотной, как стена. Её можно было резать ножом — тем самым, который Чара вонзила в живот Лили. Андайн отряхнула руки, поправила повязку на левом глазу и посмотрела на Короля Обезьян. — Я же говорила, — сказала она, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который только что выпил чаю. — Не на ту напали. Король Обезьян стоял, не в силах пошевелиться. Его лицо — тёмно-коричневое, с серебристыми прядями — было бледным, даже сквозь шерсть было видно, как кровь отхлынула от щёк. Корона съехала набок, и он не поправил её. Его руки дрожали. — Ты... — начал он, но голос его сорвался. — Убирайтесь, — сказала Андайн. — Все. Вечеринка окончена. Никто не спорил. Звери разбегались кто куда — лемминги пищали, харзы прыгали в кусты, дети хватали друг друга за руки и бежали к лесу. Лео и Тиг ушли последними, не оглядываясь. Король Обезьян остался один. Он стоял на поляне, глядя на два тела, которые лежали в лужах крови. Его стражники. Его верные воины. Которые погибли за то, что он приказал схватить ту, кто не поклонился. — Я же говорила, — повторила Андайн, разворачиваясь и уходя в лес. — Не на ту напали. Король Обезьян смотрел ей вслед, и в его глазах не было гнева. Был только страх. Тот самый, который он не чувствовал много лет. Наверное, у этой Андайн нету друзей, — сказал Король Обезьян, провожая взглядом синюю фигуру, которая уже скрылась за кедрами. Он стоял на поляне, среди разбросанных остатков вечеринки — опрокинутой корзины с ягодами, погасшего костра, в который уже никто не подкладывал ветки, и фонариков со светлячками, которые тускло мерцали в наступившей тишине. Два тела его стражников всё ещё лежали там, где упали — в лужах крови, которая уже начала темнеть и впитываться в землю. Король смотрел на них, но не видел. Он видел только Андайн. Её холодный жёлтый глаз. Её спокойное лицо. Её руки, которые подняли камень в полтонны весом и швырнули его, как мячик. — Ну как сказать... — раздался голос сбоку. Король Обезьян вздрогнул и повернул голову. На пне, в нескольких метрах от него, сидел Рэй. Львёнок не ушёл вместе с остальными — он остался, притаившись за старым кедром, и теперь смотрел на Короля своими янтарными глазами с вертикальными кошачьими зрачками. В них не было страха. Была усталость и какое-то странное, почти взрослое понимание. — Есть, — сказал Рэй, и его голос был тихим, спокойным, как у человека, который рассказывает старую историю, которую слышал много раз. — Кто? — спросил Король Обезьян, и в его голосе послышалось не любопытство, а какая-то тяжелая, почти болезненная потребность понять. Рэй вздохнул, слез с пня и подошёл ближе. Он сел на траву, скрестив ноги, положил руки на колени и начал рассказывать. Его голос был ровным, без пафоса, без попытки приукрасить или смягчить правду. — Санс, Папирус, Ондин и Альфис, — сказал Рэй, загибая пальцы. — Раньше... Ну, кроме Ондина, они были просто друзьями. В детстве. Король Азгор усыновил их всех в раннем возрасте. Король Обезьян медленно опустился на камень, который служил ему троном во время вечеринки. Его шёлковый халат был в пыли и пятнах — он не заметил, когда испачкался. Корона съехала ещё сильнее, но он не поправлял её. — Первой была Альфис, — продолжал Рэй, глядя куда-то в сторону, в темноту за поляной, где мерцали огоньки улетевших светлячков. — Потом Андайн и Ондина. А последними — Санса и Папируса, когда те ещё были детьми. Совсем маленькими. Рэй замолчал на секунду, собираясь с мыслями. Он не смотрел на Короля — он смотрел на костёр, который уже почти погас, и красные угли пульсировали в такт его дыханию. — Сейчас они приёмные родственники и друзья одновременно, — сказал Рэй, и в его голосе появилась та тёплая, почти ностальгическая нотка, которая бывает у людей, когда они вспоминают что-то хорошее. — Они не просто живут вместе. Они воюют вместе. Едят вместе. Спят в одной комнате, когда кому-то страшно. Они — семья. Король Обезьян слушал, и его чёрные глаза с золотистыми крапинками вокруг зрачков стали мягче. Он вспомнил, как Андайн предложила ему лечь в её кровать. Как она не стала спорить, когда он согласился. Как она укрылась одеялом и отвернулась к стене, чтобы ему было удобнее. Он думал, что это было равнодушие. Теперь он понимал — это была забота. — Но потом родился Азриэль, — продолжил Рэй, и его голос стал тише, почти шёпотом. — А позже они нашли Чару. А в конце — Фриск. — Конец, — сказал Рэй, и его голос эхом разнёсся по пустой поляне. Король Обезьян молчал. Он переваривал услышанное, складывал кусочки мозаики в одну картину, которая постепенно обретала форму. — А ты откуда знаешь? — спросила Яра. Король Обезьян не заметил, когда она подошла. Рысь вышла из-за кедров бесшумно, как тень, и теперь стояла в нескольких метрах от них, скрестив руки на груди. Её фиолетовые глаза с длинными ресницами смотрели на Рэя с любопытством и лёгким недоверием. Рэй повернулся к ней, и его янтарные глаза блеснули в свете умирающих углей. — Мне Ондин рассказывал, — ответил он, и в его голосе не было гордости или хвастовства. Яра кивнула, не спрашивая больше. Она подошла ближе и села на траву рядом с Рэем. Его пушистый хвост обвил её ноги, как одеяло. — Ондин много рассказывает, — сказала Яра, глядя на Короля Обезьян. — Когда молчит, кажется, что он ничего не чувствует. Но когда говорит... — Он говорит о семье, — закончил Рэй. Король Обезьян сидел на камне, и его тёмно-коричневая шерсть с серебристыми прядями тускло блестела в свете луны, которая уже поднялась над кедрами. Он смотрел на два тела своих стражников, которые лежали на траве, и его глаза были пустыми. — Она убила их, — сказал он, и его голос был чужим, не своим. — Из-за того, что я приказал её схватить. — Она защищалась, — сказал Рэй, и в его голосе не было оправдания. Только констатация факта. — Вы приказали страже напасть на неё. Она ответила. — Я не приказывал убивать, — возразил Король Обезьян. — А она не приказывала умирать, — ответила Яра, и её голос был твёрдым, как сталь. — Они просто оказались на её пути. Король Обезьян закрыл глаза. Он вдруг почувствовал себя старым. Очень старым. Уставшим. Таким уставшим, что хотелось лечь на траву и не вставать. — Что мне теперь делать? — спросил он, и это был не вопрос к Рэю или Яре. Это был вопрос к самому себе. — Идите к дочери, — сказал Рэй, поднимаясь с травы. — Она проснулась. Она ждёт вас. Король Обезьян открыл глаза. Он посмотрел на Рэя, потом на Яру, потом на палатку, где спала Лили. Там горел свет — маленький фонарик, который Рэй оставил у её изголовья. — Спасибо, — сказал Король Обезьян, поднимаясь с камня. — За рассказ. — Не за что, — ответил Рэй. — Ондин сказал бы то же самое. Король Обезьян пошёл к палатке, и его шаги были тяжёлыми, как у человека, который нёс на плечах груз, который нельзя сбросить. — Король, — окликнула его Яра, когда он почти дошёл до входа. Он обернулся. — Она не злая, — сказала Яра, и в её голосе было что-то, похожее на мольбу. — Андайн. Она просто... не умеет показывать, что чувствует. — Я знаю, — ответил Король Обезьян. — Я тоже не умею. Он вошёл в палатку, и полог за ним закрылся. Тайга шумела. Луна плыла по небу, и её холодный синий свет ложился на поляну, на кедры, на два тела, которые уже никто не мог спасти. Рэй и Яра остались сидеть у костра. Они не разговаривали. Им не нужны были слова. Где-то в палатке, прижавшись к отцу, спала Лили. Её маленькая лапка лежала в его большой, тёмной, шершавой руке. — Она поправится, — сказал Рэй. — Должна, — ответила Яра. Они замолчали. А за кедрами, у дома монстров, стояла Андайн. Она смотрела на поляну, на огонёк в палатке, на две фигуры у костра, и в её жёлтом глазу блестели звёзды. — Не на ту напали, — сказала она тихо, но никто не услышал. Она развернулась и ушла в дом. Дверь за ней закрылась с тихим, жалобным скрипом. Утром солнце только начинало подниматься над верхушками кедров, когда Азгор вышел из своей комнаты и спустился в гостиную. Он был в своём обычном домашнем одеянии — длинной серой рубахе с закатанными рукавами и чёрных штанах, заправленных в высокие сапоги. Рога его блестели в свете утренней лампы, которую Ториэль зажгла ещё затемно, и борода была аккуратно расчёсана — он готовился к важному разговору. В гостиной уже сидели почти все. Андайн устроилась в кресле у окна, скрестив ноги, и её жёлтый глаз смотрел на улицу, где тайга просыпалась. Альфис стояла у стены, поправляя очки, её фиолетовый хвост нервно дёргался. Санс дремал в своём кресле, но не спал — его белые зрачки в чёрных глазницах были приоткрыты. Папирус сидел на полу, обхватив колени костяными руками, и его глазницы горели нетерпением. — Скоро сюда приедут остальные монстры из Подземелья, — сказал Азгор, и его голос был низким, торжественным, как у короля, который объявляет о начале новой эры. — Деревню делать скоро будем. — Круто!!! — закричала Андайн, вскакивая с кресла. Её красные волосы разметались по плечам, а жёлтый глаз загорелся тем огнём, который появлялся у неё только в самые радостные моменты — когда она выигрывала бой, когда тренировка проходила успешно, когда она чувствовала, что жизнь налаживается. — Наконец-то мы не одни, — сказала Альфис, и в её голосе послышалось облегчение. Она поправила халат, который был накинут поверх ночной рубашки, и её жёлтые рептильи глаза за очками заблестели. — Ага, — сказал Санс, не открывая глаз. — Не одни. Он сжал бутылку кетчупа, которую держал в руке, и на его костяной морде появилось то редкое выражение, которое можно было назвать улыбкой. — А когда? — спросил Папирус, поднимаясь с пола. Его костяные пальцы сжались в кулаки, и его голос звучал так громко, что стёкла в окнах задребезжали. Азгор посмотрел на него, и его красные глаза с длинными ресницами чуть сузились. — Уже, — сказал он, и в его голосе появилась та сталь, которая бывает у командиров перед битвой. — Через полчаса. — Через полчаса? — переспросила Андайн, и её голос стал выше. — Нам надо успеть подготовиться! — И использовать поляну на время, — добавила Альфис, и её хвост перестал дёргаться. — Это единственное место в тайге, где достаточно места для посадки кораблей. — Тогда я иду, — сказала Андайн, не дожидаясь ответа. — Поляну освободить надо. Она выбежала из дома, даже не надев сапог — выскочила в одних носках, красных, с жёлтыми полосками, которые ей связала Ториэль. Её красные волосы развевались за спиной, и она бежала по тропинке, перепрыгивая через корни и камни, не чувствуя холода от мокрой росы. Она пришла на поляну. Там были звери. Лео, Тиг, Мила, Яра, Куба, Мартик, Вилли, Леонелла. Чит, Рэй, Уолору, Вейшенг, Кино. Все те, кто ещё вчера веселились на вечеринке, кто поклонился Королю Обезьян, кто видел, как Андайн убила двух стражников одним камнем. Они сидели на траве, на пнях, на брёвнах, и о чём-то тихо разговаривали. Фонарики со светлячками уже сняли — они висели на деревьях только по вечерам. Костёр был залит водой, и от него осталось только мокрое, чёрное пятно. Андайн выбежала на поляну, остановилась в центре и оглядела всех. Её жёлтый глаз сверкнул. — Так! — сказала она, и её голос был громким, резким, как удар хлыста. — Проваливайте на время! Звери замерли. Мила, сидевшая на бревне с корзиной малины, подняла голову, и её голубовато-зелёные глаза расширились. Лео встал с травы, и его ярко-жёлтая шерсть с чёрными точками встала дыбом на загривке. Тиг сжал кулаки, и его оранжево-рыжая шерсть с чёрными полосами топорщилась на плечах. — Почему? — спросила Леонелла, и её голос дрогнул. Она сидела на траве, сплетая венок из ромашек — тех самых, которые она не доплела в тот день, когда Азриэль пришёл с цветами. Её зелёные глаза смотрели на Андайн с недоумением и обидой. — Это не ваше дело, — ответила Андайн, и её голос стал жёстче. — Но мы имеем право знать, — сказала Яра, вставая с камня. Её фиолетовые глаза с длинными ресницами смотрели на Андайн с вызовом. Она не боялась — она вообще редко боялась, даже когда видела, как камень в полтонны весом размазывает стражников в лепёшку. — Не имеете, — отрезала Андайн. — Это наша поляна сейчас. На время. — На какое время? — спросил Мартик, свешиваясь с ветки. — Не знаю, — ответила Андайн. — На столько, на сколько нужно. Она сделала шаг вперёд, и звери инстинктивно отступили. Все, кроме Тига — он остался стоять, скрестив руки на груди, и его оранжево-коричневые глаза смотрели на Андайн с ненавистью и страхом одновременно. — А если мы не уйдём? — спросил Тиг, и его голос был хриплым, почти рычащим. Андайн посмотрела на него. Её жёлтый глаз сузился, и в нём загорелся тот самый огонь, который заставлял даже харзов отводить взгляд. — Если не уйдёте, — сказала Андайн, и её голос стал тихим, спокойным, как шорох листьев перед грозой, — я кину в вас камень. Она сделала паузу, давая словам осесть. — И мне плевать на ваших родителей, что их дети умрут. Тишина стала плотной, как стена. Никто не дышал. Никто не шевелился. — Вы поняли? — спросила Андайн, и её голос снова стал громким. Звери зашевелились. Мила схватила корзину с малиной и побежала к лесу, её рыжевато-оранжевая шерсть мелькала между стволами. Лео потянул Тига за руку, и они ушли вместе, не оглядываясь. Яра ушла последней — она посмотрела на Андайн долгим взглядом, и в её фиолетовых глазах застыло что-то, похожее на прощание. Поляна опустела. Андайн осталась одна. Она стояла в центре, слушая, как лес шумит, как птицы поют, как где-то далеко стучит дятел. Ветер трепал её волосы, и она чувствовала, как земля под её ногами дрожит — отдалённо, едва заметно. Корабли шли. Монстры возвращались домой. — Наконец-то, — прошептала Андайн, и её жёлтый глаз заблестел. Она села на пенёк, тот самый, на котором когда-то сидел Азриэль с цветами, и стала ждать. Через полчаса небо над тайгой потемнело. Не от туч — от теней. Десятки кораблей — больших и маленьких, деревянных и металлических, с парусами и без — летели над кедрами, как стая огромных птиц. Они садились на поляну, одно за другим, и из них выходили монстры — те, кого она знала всю жизнь. Те, кого она защищала. Те, ради кого она жила. — Добро пожаловать домой, — сказала Андайн, и её голос утонул в шуме крыльев и голосов. Она улыбнулась — впервые за долгое время. А в лесу, за кедрами, стояли звери и смотрели на поляну, которая больше не была их. — Что теперь будет? — спросила Леонелла. — Не знаю, — ответил Лео. — Но, наверное, ничего хорошего. Они ушли в тайгу, и деревья сомкнулись за ними, как дверь, которая закрылась навсегда. Монстры стали собираться. Поляна, которая ещё утром принадлежала зверям, теперь превратилась в огромный посадочный лагерь. Корабли — большие и маленькие, деревянные и металлические, с парусами и без — садились один за другим, и из них выходили монстры. Они выходили семьями, с детьми, с вещами, с надеждой в глазах. Они выходили на свет, который не видели тысячелетиями, на свежий воздух, который не ощущали со времён войны. Здесь были монстры всех форм и размеров — скелеты, похожие на Санса и Папируса, рептилоиды с длинными хвостами и блестящей чешуёй, элементы огня, которые светились в сумерках, как живые костры, и маленькие, пушистые создания, которые жались к родителям, испуганно оглядываясь по сторонам . Вот идёт семейство собако-оборотней из Королевской стражи, их хвосты весело виляют, но в глазах — усталость после долгой дороги. Следом выходят призраки — братья и сёстры Напстаблука — их полупрозрачные тела мерцают в лучах заходящего солнца . А вот и сам Меттатон в своей EX-форме, сверкающий розовыми огнями, он идёт, неся перед собой камеру и что-то вещает на запись — видимо, его шоу продолжается даже здесь. На краю поляны, у самого леса, выгружаются амальгамы — те, кого решительность превратила в нечто большее, чем просто монстры. Их тела переливаются, смешиваются, и они двигаются странно, неловко, но в их глазах — благодарность . Все монстры смотрят на поляну, на кедры, на небо, и многие плачут. Они никогда не видели настоящего неба — только картинки в старых книгах и воспоминания старейшин. Теперь оно здесь. Настоящее. Король Обезьян сидел за большим камнем на краю поляны, спрятавшись так, чтобы его не заметили. Его тёмно-коричневая шерсть с серебристыми прядями на груди и плечах сливалась с серым мхом, покрывающим камень. Корона из золота и перьев блестела в свете заходящего солнца, и он то и дело поправлял её, чтобы случайный луч не выдал его место. Он не знал, зачем пришёл. Может, хотел увидеть, что за существа живут в этом странном доме. Может, хотел понять Андайн — ту, кто убила его стражников и не поклонилась ему. Может, просто было любопытно. Он стал наблюдать за церемонией. Андайн стояла в центре поляны, и она была неузнаваема. Её доспехи блестели в свете заходящего солнца — синие, с золотыми вставками, с высоким воротником и наплечниками, на которых были выгравированы древние руны. В руках она держала копьё — не то, которое создавала из воздуха, а настоящее, боевое, с длинным древком из тёмного дерева и наконечником, который был таким острым, что, казалось, резал сам воздух. Её красные волосы были собраны в высокий хвост, и только несколько прядей выбились и падали на лицо, обрамляя его с двух сторон. Чёрная повязка на левом глазу была новой, с вышитым на ней золотым знаком — символом Королевской стражи. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком смотрел прямо перед собой — на Азгора, который стоял на импровизированной трибуне, сооружённой из брёвен и досок. Андайн поклонилась. Глубоко, почтительно, согнувшись так, что её копьё коснулось земли. Это был не тот поверхностный поклон, который делают из вежливости. Это был поклон воина своему королю — отдающий честь, признающий власть, клянущийся в верности. Королю Обезьян стало обидно. Он не хотел признавать это, но обида жгла его изнутри, как огонь. Она не поклонилась ему. Она назвала его «никем». Она убила его стражников, потому что он приказал схватить её. А сейчас она стояла перед своим королём на коленях, и в её глазах было уважение. — Почему ты не можешь так же поклониться мне? — прошептал Король, но никто не услышал. Азгор поднялся на трибуну. Он был в своём королевском облачении — тёмно-фиолетовый плащ с золотой каймой, длинные рога, которые блестели в свете заходящего солнца, и корона, которую он надевал только в самые торжественные моменты. Его лицо было серьёзным, но в глазах — глубоких, красных, с длинными ресницами — стояли слёзы. — Мои братья и сёстры, — начал Азгор, и его голос разнёсся над поляной, заставляя всех замолчать. Даже Меттатон выключил камеру. — Мы ждали этого момента тысячелетиями, — продолжил Азгор, и его голос дрогнул. — Мы ждали, когда солнце коснётся наших лиц, когда ветер прошепчет наши имена, когда мы сможем выйти из тьмы и увидеть свет. Он сделал паузу, оглядывая толпу — своих подданных, свою семью, своих детей. — Этот день настал, — сказал он. — Мы здесь. Мы на свободе. Мы дома. Монстры зашумели. Кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то просто стоял с закрытыми глазами и вдыхал воздух, который пах хвоей, мхом и той особенной свежестью, которая бывает только в тайге. — Но мы не должны забывать, — сказал Азгор, и его голос стал твёрже. — Что эта свобода далась нам не просто так. Её дали нам те, кто верил. Те, кто боролся. Те, кто не сдавался, даже когда все надежды были потеряны. Он посмотрел на Андайн, которая всё ещё стояла на коленях, сжимая копьё. — Я хочу поблагодарить капитана Королевской стражи — Андайн, — сказал Азгор, и его голос стал громче. — Она первая встала на защиту нашего народа. Она последней покинула поле боя. Она никогда не сдавалась. Никогда. Монстры зааплодировали. Кто-то крикнул «Ура!», кто-то просто свистнул. Андайн подняла голову, и в её жёлтом глазу блеснула гордость. Она не улыбалась — она редко улыбалась, — но все видели, как её губы чуть дрогнули. Азгор продолжил говорить. Он говорил о будущем — о деревне, которую они построят здесь, в тайге. О домах, которые вырастут среди кедров. О детях, которые будут рождаться на свободе. О мире, который они создадут вместе — монстры, звери и люди. — Мы не враги, — сказал Азгор. — Мы — соседи. Мы — друзья. Мы — одна большая семья. Король Обезьян слушал, и его обида понемногу утихала. Он смотрел на Азгора — на его величие, на его мудрость, на его способность говорить так, что каждое слово находило отклик в сердце. — Вот что значит быть королём, — прошептал Король Обезьян, и в его голосе не было зависти. Было уважение. Монстр Кид стоял в первом ряду, и его глаза были широко открыты. Монстр Кид был маленьким, даже по меркам монстров — без рук, с ногами, которые едва доставали до земли, и с большой головой, на которой красовались два маленьких рожка. Его кожа была бледно-фиолетовой, почти серой, и он смотрел на Андайн с таким восторгом, с такой верой, что казалось, будто его сердце вот-вот выпрыгнет из груди . — Она такая крутая, — прошептал Монстр Кид, обращаясь к никому конкретно. — Я тоже хочу быть как она. Его глаза блестели. Он мечтал о том дне, когда сможет взять копьё и защищать свой народ, как Андайн. Мечтал о том, чтобы его заметили, похвалили, назвали героем. — Ты будешь, — сказал кто-то сзади. Монстр Кид обернулся. Там стоял пожилой монстр, похожий на старого воина, с седой шерстью и шрамами на лице. — Если будешь тренироваться каждый день, — добавил старик. — Как она. Монстр Кид кивнул и снова посмотрел на Андайн. Она стояла на коленях, сжимая копьё, и в её жёлтом глазу горел огонь. — Я буду, — сказал Монстр Кид. — Я буду сильным. Солнце садилось за кедры, окрашивая небо в багровые, золотые и розовые цвета. Монстры стояли на поляне, слушая своего короля, и никто не хотел уходить. Они были дома. Наконец-то. Король Обезьян поднялся из-за камня, отряхнул пыль с халата и поправил корону. — У них хороший король, — сказал он, обращаясь к лесу. — И хороший воин. Он повернулся и пошёл к палатке, где спала Лили. Нужно было побыть с дочерью. — Странные вы, — сказал он лесу, как уже говорил много раз. — Но, наверное, хорошие. Лес не ответил. Только ветер прошелестел в кронах, да где-то далеко ухнул филин. Уже началось строительство деревни. Лес, который ещё вчера был тихим и безлюдным, сегодня гудел, как растревоженный улей. Звуки топоров, молотков и пил разносились по тайге, смешиваясь с голосами, криками и смехом. Там, где ещё утром росли папоротники и цвели иван-чаи, теперь вырастали стены. Дома появлялись один за другим — маленькие, аккуратные, с резными наличниками и высокими крышами, покрытыми дранкой. Между ними прокладывали улицы, утрамбовывали землю, вбивали колышки для будущих заборов. Монстры работали быстро, слаженно, как будто ждали этого момента всю жизнь — и ждали. Одни таскали брёвна, другие пилили доски, третьи обтёсывали углы. Скелеты с лёгкостью поднимали тяжести, которые не под силу обычным зверям. Рептилоиды с длинными хвостами ползали по крышам, укрепляя стропила. Элементы огня плавили металл для петель и гвоздей прямо на месте, без кузниц и горнов. Маленькие пушистые существа, похожие на комочки шерсти, таскали щепки и мусор, освобождая место для новых построек. В центре будущей деревни, на небольшом возвышении, уже стоял каркас будущей ратуши — самого большого здания, с высокой башней и широким крыльцом. Там будет зал для собраний, библиотека и, возможно, школа. Альфис уже разложила чертежи на траве и жестикулировала, объясняя что-то группе монстров с блокнотами в руках. Санс сидел на бревне, пил кетчуп и лениво наблюдал за строительством. Иногда он поднимал костяную руку и что-то телепал, и тогда бревно само перемещалось с места на место — короткие пути работали не только для телепортации, но и для перевозки грузов. Папирус носился между домами, размахивая огромной деревянной ложкой и выкрикивая слова поддержки: «НЯ-ХА-ХА! ВЕЛИКОЛЕПНО! ЭТО БУДЕТ ЛУЧШАЯ ДЕРЕВНЯ В ТАЙГЕ!» Ондин и Андайн работали вместе, и со стороны казалось, что они соревнуются, кто больше успеет. Андайн таскала по три бревна за раз, не обращая внимания на тяжесть. Ондин поднимал брёвна одно за другим и складывал их в аккуратные штабеля, готовые для строительства. Их доспехи блестели в лучах утреннего солнца, а копья, прислонённые к деревьям, были наготове — на случай, если кто-то решит помешать. Ториэль разбила полевую кухню у края поляны и кормила всех, кто успевал подойти. Пироги с ириской, травяной чай, свежий хлеб — запахи разносились по лесу, заставляя даже дальние деревья кивать в такт. Азгор ходил между строителями, здоровался, благодарил, ободрял. Его фиолетовый плащ развевался на ветру, а длинные рога блестели в солнечных лучах. — Что происходит? — спросил Лео, выходя из леса. Он застыл на краю поляны, не веря своим глазам. Его ярко-жёлтая шерсть с чёрными точками встала дыбом на загривке, а зелёные глаза расширились. Там, где ещё вчера была их поляна — место для игр, собраний и уроков Мапы Пандиги — теперь кипела стройка. Лес отступил, уступая место домам, и Лео чувствовал, как что-то внутри него сжимается. — Что за шум? — добавил Тиг, выходя следом. Его оранжево-рыжая шерсть с чёрными полосами топорщилась на плечах, и он сжимал кулаки, готовый к драке. Он ожидал увидеть опасность, врага, угрозу — но вместо этого увидел строительство. Мирную, спокойную работу, от которой веяло не страхом, а уютом. — Что за шум? — спросил Тиг, и его голос дрогнул. Они увидели много монстров. Поляна кишела существами, которых они никогда раньше не видели. Скелеты в разноцветных свитерах и шортах, с белыми костями, блестящими на солнце, и чёрными глазницами, в которых мерцали белые зрачки. Рептилоиды с длинными хвостами и чешуёй, переливающейся всеми цветами радуги — зелёной, синей, фиолетовой. Элементы огня, которые светились изнутри, как живые костры, и оставляли за собой тлеющие следы на траве. Маленькие пушистые комочки, похожие на шарики шерсти с глазами, катились по земле, перевозя инструменты и материалы. Существа с длинными шеями и маленькими головами, напоминающие жирафов, но в десять раз меньше — они помогали поднимать брёвна наверх. Здесь были монстры, похожие на рыб, с перепончатыми лапами и огромными глазами. Были монстры, похожие на грибы, с шляпками, которые светились в темноте. Были монстры, похожие на растения, с корнями вместо ног и листьями вместо волос. Все они были разными, и все они были здесь. — Это кто все? — спросила Яра, выходя из леса за Лео и Тигом. Её фиолетовые глаза с длинными ресницами расширились, и она прижала руку к груди. Рядом с ней вышли Мила, Куба, Мартик, Вилли, Леонелла. Чит, Рэй, Уолору, Вейшенг, Кино. Все они стояли на краю поляны и смотрели на то, что когда-то принадлежало им. — Монстры, — ответил Лео, и его голос был глухим, как удар камня. — Все, кто жил в Подземелье. Они приехали. — Все? — переспросила Мила, и её голос дрогнул. — Все, — сказал Тиг, и в его голосе была горечь. Они смотрели, как монстры строят свои дома, как они смеются, как они работают. Смотрели и чувствовали, что их мир меняется навсегда. Поляна, где они играли в детстве, больше не принадлежала им. — А где теперь мы будем собираться? — спросила Леонелла, и в её голосе послышалась обида. — Не знаю, — ответил Лео, обнимая её за плечи. — Придумаем что-нибудь. Они стояли на краю поляны, смотрели на чужую жизнь, которая врывалась в их тайгу, и не знали, радоваться или бояться. Король Обезьян сидел на камне неподалёку, наблюдая за строительством. Его тёмно-коричневая шерсть с серебристыми прядями на груди и плечах блестела в свете утреннего солнца, корона из золота и перьев была аккуратно поправлена — он хотел выглядеть достойно. — Хороший народ, — сказал он, обращаясь к лесу. — Сильный. Он смотрел на Андайн, которая таскала брёвна, на Ондина, который складывал их в штабеля, на Азгора, который ходил между строителями с улыбкой на лице. Он смотрел и думал о том, что этот народ сможет выжить в тайге. А его народ... его народ тоже выживет. Рядом. — Странные вы, — сказал он, как уже говорил много раз. — Но, наверное, хорошие. Он встал с камня, поправил халат и пошёл к палатке, где спала Лили. Нужно было проведать дочь. Тайга шумела, птицы пели, и где-то над лесом кружили первые ласточки, которые прилетели строить свои гнёзда на карнизах новых домов. Андайн услышала эту фразу. Она стояла у штабеля брёвен, прижимая к груди три огромных бревна — каждое толщиной в её собственную талию, — и её синие руки, напряжённые от тяжести, чуть дрожали. Красные волосы растрепались, несколько прядей упали на лицо, и она не убрала их — не было свободной руки. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком смотрел туда, где на камне сидел Король Обезьян, бормоча свою вечную фразу: «Странные вы. Но, наверное, хорошие». Она слышала это уже в пятый раз. Первый раз — когда он только прилетел. Второй — когда смотрел, как она вырывает дерево. Третий — на поляне после смерти стражников. Четвёртый — сегодня утром, когда она вышла на зарядку. И вот пятый — сейчас, когда она пыталась строить деревню, а он сидел на камне и философствовал, ни хрена не делая. — Да как он заебал меня уже, — сказала Андайн, и её голос был глухим, как рык из-под земли. Она бросила брёвна на землю — не аккуратно, а с силой, так что они глухо стукнулись друг о друга, подняв облако пыли и мелкой коры. Пыль осела на её доспехах, на её лице, на её повязке, и она не вытерла её — только сплюнула, чтобы избавиться от вкуса дерева и земли. — Че такое? — спросил Ондин, подходя ближе. Он нёс на плече очередное бревно — поменьше, чем у Андайн, но всё равно тяжёлое, — и его красные волосы были собраны в низкий хвост, чтобы не мешали. На нём была только серая футболка и чёрные спортивные штаны — доспехи он снял, чтобы легче было работать. Жёлтые глаза с чёрными вертикальными зрачками смотрели на сестру с беспокойством. — Король Обезьян, — ответила Андайн, кивая в сторону камня, где старый монарх сидел, сложив лапы на коленях, и смотрел на стройку с выражением дедушки, который наблюдает за внуками. — Ты слышал, что он сказал? «Странные вы. Но, наверное, хорошие». Он это уже в пятый раз за два дня говорит! — Пятый? — переспросил Ондин, сбрасывая бревно на штабель. — Пятый, — подтвердила Андайн, и её голос стал тише, но от этого только злее. — Я считала. Ондин подошёл ближе, встал рядом с сестрой, скрестил руки на груди и посмотрел на Короля Обезьян. Тот сидел на камне, поправлял корону, которая вечно съезжала набок, и, кажется, что-то напевал себе под нос — какую-то древнюю мелодию обезьян, которую никто из монстров не знал. — И что он ещё говорит? — спросил Ондин. — Всё то же, — ответила Андайн. — «Странные вы. Но, наверное, хорошие». Иногда добавляет: «У них хороший король. И хороший воин». Про меня, наверное. Или про тебя. Не знаю. — И это тебя бесит? — Бесит, — призналась Андайн, и в её голосе появилась та усталость, которую она редко показывала даже брату. — Он меня не боится. После того, как я убила его стражников, он должен был ненавидеть меня. Или бояться. Или уехать. А он сидит на камне и говорит: «Странные вы. Но, наверное, хорошие». Как будто ничего не случилось. Ондин помолчал, глядя на Короля Обезьян. Потом повернулся к сестре и положил руку ей на плечо — синюю, с перепонками между пальцами, с короткими когтями, которые никогда не отрастали слишком длинными. — Да заклей ты ему рот скотчем, — сказал Ондин, и в его голосе не было злости — была усталая, братская забота. — Или игнорируй. Он старый. Старики любят повторяться. — Он не старый, — возразила Андайн. — Он в возрасте. Есть разница. — Какая? — Старые — те, кто сдался. А он не сдался. Он прилетел сюда, чтобы увидеть дочь. Он не боится меня. Он не ненавидит меня. Он просто... сидит и говорит свои фразы. Это бесит. Ондин вздохнул, убрал руку с плеча сестры и пошёл за новым бревном. — Тогда заклей ему рот скотчем, — повторил он, не оборачиваясь. — Или терпи. Третьего не дано. Андайн смотрела ему вслед, потом перевела взгляд на Короля Обезьян. Тот сидел на камне, поправлял корону и смотрел на стройку. — Странные вы, — сказал он снова. — Но, наверное, хорошие. Андайн сжала кулаки, разжала, сжала снова. — Если ты ещё раз это скажешь, — прошептала она, — я заклею тебе рот скотчем. Король Обезьян не услышал. Он смотрел на небо, где облака плыли по синему, как река по руслу, и думал о чём-то своём — о дочери, о доме, о том, как странно устроен мир. Андайн развернулась и пошла к штабелю брёвен. Нужно было работать. Стройка не ждала. Через час, когда солнце поднялось выше и тайга прогрелась, Король Обезьян снова сказал: — Странные вы. Но, наверное, хорошие. Андайн не ответила. Она достала из кармана моток синей изоленты, которую Ториэль использовала для упаковки пирогов, и направилась к камню. — Что вы делаете? — спросил Король Обезьян, когда она подошла. — Заклеиваю вам рот, — ответила Андайн и оторвала кусок изоленты. — Но зачем? — спросил Король, и в его голосе послышалось искреннее недоумение. — Чтобы вы замолчали, — ответила Андайн и приклеила изоленту ему на рот. Король Обезьян попытался что-то сказать, но изолента держала крепко. Он поморгал, потом пожал плечами и снова уставился на стройку. Андайн ушла, чувствуя странное удовлетворение. Через минуту изолента отклеилась. — Странные вы, — сказал Король Обезьян. — Но, наверное, хорошие. Андайн заорала. Она сделала это молниеносно. Без крика. Без предупреждения. Без того, чтобы кто-то успел остановить её или хотя бы понять, что происходит. Один миг — Король Обезьян сидел на камне, поправлял корону, которая вечно съезжала набок, и смотрел на стройку. Его тёмно-коричневая шерсть с серебристыми прядями на груди и плечах блестела в лучах утреннего солнца, и он улыбался — той спокойной, умиротворённой улыбкой, которая появляется у людей, когда они смотрят на что-то хорошее. Он думал о Лили, о том, как она поправится, о том, как они вернутся домой, в Китай, в свои бамбуковые рощи, где нет монстров, нет тайги, нет синих рыб с копьями. Следующий миг — копьё уже было в её руке. Оно появилось из воздуха, как всегда — синее, светящееся, с наконечником, который был таким острым, что, казалось, разрезал само пространство. Андайн не размахнулась, не прицелилась, не сделала ни одного лишнего движения. Она просто шагнула вперёд и вонзила копьё в грудь Короля Обезьян. Наконечник вошёл легко, как нож в масло. Кость, мышцы, внутренние органы — всё это не было препятствием для магического оружия, которое создавалось для убийства. Копьё прошло сквозь тело насквозь, выйдя из спины сантиметров на тридцать, и наконечник блеснул на солнце, покрытый кровью — тёмной, густой, обезьяньей. Король Обезьян не закричал. Он не успел. Его глаза — чёрные, с золотистыми крапинками вокруг зрачков — расширились, и в них застыло непонимание. Он смотрел на копьё, которое торчало из его груди, на Андайн, которая держала его, и не мог поверить, что это происходит. Не мог поверить, что она сделала это. Не после всего. Не после того, как он сказал «странные вы, но, наверное, хорошие». Кровь хлынула из раны — не тонкой струйкой, а мощным, пульсирующим потоком, который залил его шёлковый халат, тёмно-коричневую шерсть, камень, на котором он сидел. Она была горячей, почти обжигающей, и пар поднимался от неё в утреннем воздухе, смешиваясь с запахом хвои и свежесрубленного дерева. Андайн выдернула копьё. Резко, грубо, с силой, которая заставила тело Короля Обезьян дёрнуться вперёд, а потом упасть на спину. Кровь хлынула с новой силой — теперь из открытой раны, из которой торчали обломки рёбер и что-то ещё, тёмное, влажное, что не должно быть снаружи. Она залила камень, потекла по трещинам, впитываясь в мох, в землю, в корни деревьев. Король Обезьян лежал на спине, раскинув руки, и его глаза были открыты. Он смотрел в небо — в синее, бесконечное, в котором плыли облака, и думал о том, что не успел. Не успел попрощаться с Лили. Не успел сказать ей, что любит. Не успел отвезти её домой. — Прости, — прошептал он, и из его рта потекла кровь — смешиваясь со слюной, она стекала по подбородку на шею, на шерсть, на камень. Андайн стояла над ним, сжимая копьё в руке. Лезвие было красным — от наконечника до середины древка, и капли крови падали на землю, одна за другой, как слёзы. — Я же говорила, — сказала она, и её голос был ровным, спокойным. — Не беси меня. Она подняла копьё и ударила снова. На этот раз — в живот. Наконечник вошёл чуть ниже пупка, пробил кишечник, разорвал внутренности, которые вывалились наружу тёмными, скользкими комками. Король Обезьян застонал — первый звук, который он издал после того, как копьё вошло в грудь. Стон был глухим, низким, похожим на вой раненого зверя. Андайн выдернула копьё и ударила в третий раз. В плечо — правое, то, которым он поправлял корону. Наконечник вошёл в сустав, раздробил кость, перерезал сухожилия, и рука Короля Обезьян безжизненно упала на камень, как сломанная ветка. — За что? — прошептал Король Обезьян, и его голос был чужим, не своим. — Я не хотел... я просто... странные вы... хорошие... — Заткнись, — сказала Андайн, и ударила в четвёртый раз. В горло. Кровь хлынула фонтаном — тёмная, густая, с пузырьками воздуха. Король Обезьян захрипел, его глаза закатились, и тело его забилось в конвульсиях, которые становились всё слабее, всё тише, пока не затихли совсем. Он был мёртв. Андайн стояла над ним, тяжело дыша, и смотрела на его лицо. Глаза были открыты, рот приоткрыт, и из уголка губ текла кровь — последняя, которая осталась в его теле. Корона свалилась с головы и лежала на камне, вся в крови, и золото её тускло блестело в лучах солнца, которое больше не грело. — Я же говорила, — повторила Андайн, разворачиваясь и уходя. Её красные сапоги ступали по траве, оставляя кровавые следы, и она не оглядывалась. Стройка замерла. Все смотрели на неё — монстры, звери, дети. Никто не шевелился, никто не дышал. Только ветер шумел в кронах кедров, только птицы пели свои равнодушные песни, только где-то далеко стучал дятел. — Андайн! — крикнул Ондин, бросаясь к ней. — Ты что наделала? — Сделала то, что должна была, — ответила она, не останавливаясь. — Он бесил меня. — Он был королём! — Был, — согласилась Андайн и скрылась в доме, хлопнув дверью. Ондин остался стоять на поляне, глядя на тело Короля Обезьян, которое лежало в луже крови, расплывавшейся всё шире и шире. — Что теперь будет? — спросил кто-то из монстров. — Теперь будет война, — ответил Азгор, и его голос был тяжёлым, как камень. Он смотрел на тело и знал, что покоя не будет. Никогда. А в палатке, где спала Лили, проснулась маленькая обезьянка и позвала отца. — Папа? — позвала она, но никто не ответил. — Папа, ты где? Она заплакала, но её слёзы никто не услышал. Тайга молчала. Прошёл час. Час, в течение которого стройка замерла, а потом снова ожила — но уже по-другому, тяжело, без песен и смеха. Монстры работали молча, опустив головы, и их инструменты стучали тише обычного, как будто боялись разбудить того, кто уже никогда не проснётся. Где-то в лесу плакал ребёнок — может, обезьянка, может, монстр, может, сама тайга оплакивала того, кто пришёл с миром, а ушёл в крови. Тело Короля Обезьян убрали. Азгор приказал отнести его в палатку, накрыть белой тканью и поставить стражу — не для того, чтобы охранять, а для того, чтобы никто не видел. Лицо Короля было бледным, даже сквозь тёмно-коричневую шерсть было видно, как смерть обесцветила его. Глаза закрыли — чьи-то заботливые руки, может, Ториэль, может, Альфис, сомкнули веки, и теперь он выглядел почти спящим. Почти живым. Лили не знала. Она лежала в своей палатке, на той же походной койке, на которой её оставили вчера. Бинты на животе были чистыми — Бобр менял их утром и сказал, что рана заживает хорошо, что если так пойдёт и дальше, то через неделю она сможет вставать. Лили улыбнулась тогда — впервые за долгое время. Она ждала отца. Он обещал прийти утром, принести ей ягод и рассказать, как там, в Китае, цветут бамбуковые рощи. Отец не пришёл. В палатку вошли её друзья. Первым вошёл Лео — его ярко-жёлтая шерсть с чёрными точками была взъёршена, а зелёные глаза покраснели, как будто он плакал. Он не плакал, но был близко к этому. За ним вошёл Тиг — его оранжево-рыжая шерсть с чёрными полосами топорщилась на загривке, и он сжимал кулаки так сильно, что костяшки побелели. Он смотрел в пол, не поднимая глаз. За ними вошли Мила, Яра, Куба, Мартик, Вилли, Леонелла. И гости из дальних стран — Чит, Рэй, Уолору, Вейшенг, Кино. Все они были не очень радостными. Их лица были бледными, глаза — тусклыми, и никто не улыбался. Даже Мартик, который обычно не мог усидеть на месте ни минуты, стоял тихо, прижав хвост к ноге, и его фиолетовые глаза были полны ужаса. — Что-то случилось? — спросила Лили, приподнимаясь на локтях. Боль резанула в животе, но она не обратила внимания. Она смотрела на друзей, и её сердце колотилось где-то в горле. — Да, — ответил Тиг, и его голос был чужим, не своим. Хриплым, как у человека, который долго кричал, а потом замолчал навсегда. Он замолчал, не зная, как сказать. Как сказать маленькой девочке, которая лежит с ножевой раной в животе, что её отец мёртв. Что его убили. Что его убила та, кто обещала защищать. — Что случилось? — повторила Лили, и её голос стал выше, почти истеричным. — Где мой папа? Он обещал прийти. Он всегда приходит. Лео шагнул вперёд, опустился на колени рядом с её койкой и взял её за руку. Её лапа была маленькой, тёплой, живой. Его — большой, холодной, дрожащей. — Лили, — сказал Лео, и его голос дрогнул. — Твой папа... он... Он не мог договорить. Слова застревали в горле, как кости. — Он умер, — сказала Яра, и её голос был ровным, спокойным, как у хирурга, который сообщает родственникам плохие новости. Лили замерла. Её глаза — карие, круглые, с длинными ресницами — расширились, и в них застыло непонимание. — Как? — прошептала она. — Почему? — Его убила Андайн, — сказал Тиг, и в его голосе была ненависть. Такая чистая, такая горячая, что, казалось, воздух в палатке стал тяжелее. — Не надо, — сказал Лео, поворачиваясь к Тигу. — Не сейчас. — А когда? — спросил Тиг, и его голос стал громче. — Когда ей можно будет сказать правду? Когда она сама увидит его тело? Когда... — Тиг, замолчи, — сказала Яра, и её фиолетовые глаза сверкнули. Тиг замолчал. Он отвернулся к стене, и его плечи дрожали. Лили сидела на койке, не двигаясь. Её рука всё ещё лежала в руке Лео, но она не чувствовала её. Она не чувствовала ничего. Только пустоту — огромную, чёрную, которая росла внутри неё, вытесняя всё остальное. — Она убила его, — сказала Лили, и её голос был тихим, почти шёпотом. — За что? — Он бесил её, — ответил Мартик, и его голос был тонким, жалобным, как у котёнка, которого бросили на морозе. — Сказал «странные вы, но, наверное, хорошие» в пятый раз. Она не выдержала. — Он просто повторял, — добавила Мила, и её голос дрожал. — Он никому не желал зла. Он хотел мира. Он хотел дружить. — Он хотел увидеть тебя, — сказала Леонелла, и её зелёные глаза наполнились слезами. — Он летел через всю страну, чтобы быть рядом. А она... Она не договорила. Лили смотрела на свои руки. Маленькие, с короткими коготками, в которых застряла земля и трава — она вчера пыталась встать, но упала. Теперь она не знала, зачем вообще вставать. — Она убила его, — повторила Лили, и в её голосе появилась та сталь, которая бывает у людей, когда они принимают решение, которое изменит их жизнь навсегда. — Она убила моего отца. Никто не ответил. — Я убью её, — сказала Лили, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который говорит о погоде. — Когда поправлюсь, я убью её. — Лили, не надо, — сказал Лео, сжимая её руку. — Ты не такая. — Теперь такая, — ответила Лили, и её глаза были сухими. — Теперь я такая. Она легла на койку, повернулась к стене и закрыла глаза. — Уйдите, — сказала она. — Все. Оставьте меня одну. Звери не спорили. Они вышли из палатки один за другим, и полог за ними закрылся. Лили осталась одна. Она лежала на спине, смотрела в потолок палатки — в серую, брезентовую ткань, которая провисла под тяжестью росы, и не плакала. Слёзы не шли. В голове её звучали слова: «Странные вы. Но, наверное, хорошие». Она слышала эту фразу много раз — вчера, сегодня, всегда. Теперь она слышала её в последний раз. — Нет, — прошептала Лили. — Вы не хорошие. Вы чудовища. Она закрыла глаза и стала ждать. Чего — она не знала. Но знала, что ждать придётся долго. И что она будет мстить. — Я убью тебя, Андайн, — сказала она в пустоту. — Клянусь. Тайга не ответила. Только ветер прошелестел в кронах, да где-то далеко ухнул филин. А за стенками палатки, в новом доме, который только начали строить, Андайн сидела на подоконнике и смотрела на лес. Её жёлтый глаз был пустым, и копьё лежало на коленях — всё ещё в крови, которую она не вытерла. — Я же говорила, — сказала она. — Не беси меня. Но никто не услышал. Но Андайн все поддержали. Это случилось не сразу, не в один миг, не после громких речей или долгих обсуждений. Это случилось само собой, как будто воздух вокруг Андайн изменился — стал плотнее, теплее, безопаснее. Монстры, которые ещё час назад смотрели на неё с ужасом, теперь смотрели с уважением. Они видели, как она работает — таскает брёвна, поднимает камни, не жалуется, не отдыхает, не просит помощи. Они видели, как она защищала их в Подземелье, как она первой выходила на бой, как последней покидала поле битвы. А то, что она убила короля, который бесил её своей вечной фразой... ну, бывает. Короли не вечны. Первым подошёл Меттатон. Он сверкал в своей EX-форме — розовые огни, идеальная причёска, ни единой пылинки на белых перчатках. В руках он держал микрофон — наверное, чтобы записать важное заявление для своего шоу. Подошёл, остановился в метре от Андайн, и его динамик издал короткий, мелодичный звук. — Дорогая, — сказал Меттатон, и его голос был таким же сладким, как ириски Ториэль. — Ты была великолепна. Этот старый обезьян... ну, он сам напросился. Кто же повторяет одну и ту же фразу пять раз? Это просто неуважение к искусству общения. Он щёлкнул пальцами, и в воздухе рассыпались золотые искры. — Ты показала им, что монстров нельзя бесить. Что у нас есть гордость. Что мы — не игрушки. Я горжусь тобой, Андайн. Меттатон улыбнулся, поправил чёлку и ушёл, оставив за собой шлейф розового дыма. Следом подошёл Папирус. Он был в своём боевом наряде — нагрудник, наплечники, перчатки без пальцев, — и его костяные пальцы сжимали огромную деревянную ложку, которой он помешивал спагетти даже во время стройки. — АНДАЙН! — закричал Папирус, и его голос разнёсся по поляне, заставив всех обернуться. — ТЫ СДЕЛАЛА ЭТО, ПОТОМУ ЧТО ОН БЕСИЛ ТЕБЯ! Я ПОНИМАЮ! МЕНЯ ТОЖЕ БЕСИТ, КОГДА КТО-ТО ПОВТОРЯЕТ ОДНУ И ТУ ЖЕ ФРАЗУ! ОСОБЕННО ЕСЛИ ЭТА ФРАЗА «НЯ-ХА-ХА»! ХОТЯ ЭТА ФРАЗА МОЯ, И ОНА ВЕЛИКОЛЕПНА! Он запнулся, подумал, и добавил: — НО ЕСЛИ БЫ Я БЫЛ НА ТВОЁМ МЕСТЕ, Я БЫ ТОЖЕ ЕГО УБИЛ! НАВЕРНОЕ! ИЛИ НЕТ! НО ТЫ МОЛОДЕЦ! Папирус похлопал Андайн по плечу — костяной ладонью, осторожно, чтобы не сделать больно, — и убежал к своим спагетти. Альфис подошла тихо, почти незаметно. Она была в своём белом лабораторном халате, который испачкался в земле и смоле, и её очки сидели криво — она не поправляла их, потому что не могла. В руках она держала планшет с чертежами, и её жёлтые рептильи глаза смотрели на Андайн с той тихой, спокойной поддержкой, которая не нуждается в словах. — Ты поступила правильно, — сказала Альфис, и её голос был тихим, но твёрдым. — Он не уважал нас. Он не уважал тебя. Он пришёл в наш дом, спал в твоей постели, ел наш хлеб, а потом требовал поклонов. А когда ты не поклонилась, он приказал страже схватить тебя. Ты защищалась. Ты имела на это право. — Я убила его, — сказала Андайн, и её голос был ровным, без эмоций. — Ты сделала то, что должна была, — ответила Альфис. — Мы все когда-нибудь умрём. Он умер бы от старости через двадцать лет. Ты просто ускорила процесс. Она улыбнулась — криво, неуверенно, но искренне. Потом развернулась и ушла к своим чертежам. Санс подошёл последним. Он пил кетчуп из бутылки, и его костяные пальцы сжимали горлышко так, что стекло чуть трещало. В его белых зрачках, плавающих в чёрных глазницах, не было ни осуждения, ни одобрения — только констатация факта. — Ты его убила, — сказал Санс, и его голос был ленивым, сонным, как всегда. — Да, — ответила Андайн. — И что теперь? — Ничего. Стройка продолжается. Деревня растёт. Жизнь идёт дальше. Санс кивнул, отпил кетчупа и вытер рот костяным пальцем. — Ну и ладно, — сказал он. — Я не люблю обезьян. У них нет кетчупа. Он развернулся и пошёл к своему бревну, где лежал плед и дожидалась новая бутылка. Ондин подошёл к сестре, когда все разошлись. Он не говорил громких слов, не аплодировал, не улыбался. Он просто встал рядом, взял её за руку — синюю, в крови, которая уже начала подсыхать, — и сжал. — Ты как? — спросил он. — Нормально, — ответила Андайн. — Врёшь. — Знаю. Они стояли на краю поляны, смотрели на стройку, на монстров, которые работали молча, без песен, но работали. Деревня росла. Жизнь продолжалась. — Я не жалею, — сказала Андайн. — Он бесил меня. — Знаю, — ответил Ондин. — Но в следующий раз... может, просто заклеишь ему рот? — Я пробовала. Не помогло. Ондин вздохнул, отпустил её руку и пошёл к штабелю брёвен. — Ладно, — сказал он, не оборачиваясь. — Работаем. Андайн посмотрела на свои руки — синие, в крови, которая уже начала шелушиться и отваливаться кусочками. Она вытерла их о траву, подняла бревно и пошла к строящемуся дому. — Работаем, — повторила она. Тайга шумела. Птицы пели. Где-то в палатке плакала Лили, но её слёз никто не слышал. Монстры работали. А звери ушли в лес — туда, где не было монстров, где не было строек, где не было крови. Но лес был тем же, и тайга не забывала. — Странные вы, — сказал бы Король Обезьян, если бы мог. Но он не мог. Он был мёртв. И никто не скажет эту фразу больше никогда. Проходит неделя. Семь дней, как тайга изменилась навсегда. Деревня монстров выросла как на дрожжах — там, где ещё недавно были только кедры, папоротники и мшистые кочки, теперь стояли аккуратные деревянные дома с резными наличниками и высокими крышами, покрытыми дранкой. Улицы были вымощены камнем, в центре возвышалась ратуша с башней, на которой висел колокол — тот самый, который Мапа Пандига когда-то повесил на дереве для уроков. Теперь он звонил по утрам, созывая монстров на планерки и собрания. Монстры работали не покладая рук. Одни строили, другие сажали огороды, третьи налаживали быт. Ториэль организовала полевую кухню и кормила всех три раза в день. Альфис чертила планы новых зданий — школы, библиотеки, тренировочного зала. Санс телепортировал стройматериалы с места на место, экономя время и силы. Папирус носился между домами с криками «НЯ-ХА-ХА!» и подбадривал рабочих. Азгор ходил между строителями, здоровался, благодарил, советовал. Андайн работала больше всех — таскала брёвна, поднимала камни, копала котлованы. Она не отдыхала, не жаловалась, не разговаривала. Она просто делала своё дело, и монстры смотрели на неё с уважением — тем самым, которое она заслужила кровью и потом. О смерти Короля Обезьян почти забыли. Почти. Лили выписали. Бобр сказал, что рана зажила, швы можно снимать, и девочка может вставать и ходить — осторожно, не торопясь, без резких движений. Он дал ей банку с мазью — пахучую, тёмно-зелёную, — и велел мазать рубец каждый вечер, чтобы не болело. Лили встала с койки. Ноги её дрожали, голова кружилась, и она ухватилась за край стола, чтобы не упасть. Рэй поддержал её за локоть. — Осторожно, — сказал он. — Ты давно не ходила. — Ничего, — ответила Лили, и её голос был твёрдым. — Я справлюсь. Она сделала шаг. Второй. Третий. Боль в животе отдавалась тупой пульсацией, но она не обращала внимания. Она смотрела на выход из палатки — на свет, который пробивался сквозь щель, и шла к нему, как шла всю неделю во сне. Она вышла на поляну. Солнце ударило в глаза, и она зажмурилась. Тайга шумела — птицы пели, ветер шевелил кроны кедров, где-то далеко стучал дятел. Всё было как прежде. И ничто не было как прежде. — Папа... — сказала Лили, и её голос дрогнул. Она смотрела туда, где стояла палатка для гостей — там, где её отец ночевал, когда только прилетел. Палатки не было. Её убрали на второй день после смерти Короля Обезьян, когда тело увезли в Китай. На том месте, где она стояла, теперь росла трава — зелёная, сочная, как будто ничего не случилось. — Папа, — повторила Лили, и слёзы потекли по её щекам. Она знала, что его нет. Знала всю неделю, хотя никто не говорил ей напрямую — боялись, что она сорвётся, что рана откроется, что она не выдержит. Но она выдержала. Она лежала на койке, смотрела в потолок и слушала, как за стенками палатки шушукаются звери, споря, говорить ей правду или подождать. Она ждала. Ждала, когда её выпишут. Ждала, когда сможет встать. Ждала, когда сможет выйти на поляну и сказать: — Я убью её. Она не сказала этого вслух. Не сейчас. Не при всех. Она просто стояла, сжимая кулаки, и смотрела на дом монстров, который виднелся между кедрами. — Лили, — сказал Рэй, подходя к ней. — Пойдём. Тебе нужно отдохнуть. — Не хочу отдыхать, — ответила Лили, не оборачиваясь. — Хочу увидеть её. — Не сейчас, — сказал Рэй, и в его голосе была мольба. — Ты ещё слаба. — Я сильная, — ответила Лили. — Сильнее, чем была. Она развернулась и пошла к лесу, не оглядываясь. Рэй остался стоять на поляне, глядя ей вслед. — Что теперь будет? — спросил он у тайги. Тайга не ответила. Только ветер прошелестел в кронах, да где-то далеко ухнул филин. А в доме монстров, на втором этаже, у окна стояла Андайн и смотрела на поляну. Она видела, как Лили вышла из палатки, как постояла, как ушла в лес. Её жёлтый глаз был холодным, как лёд, и копьё лежало на подоконнике — чистое, вытертое, готовое к бою. — Придёт, — сказала она тихо. — Рано или поздно. Она не боялась. Она никогда не боялась. Она просто ждала — как ждала всегда, когда чувствовала, что враг рядом. — Папа, — прошептала Лили в лесу, садясь на траву и обхватывая колени руками. — Я не прощу её. Никогда. Слёзы текли по её щекам, и она не вытирала их. — Я убью её, — сказала она, и в её голосе была сталь. — Клянусь. Тайга шумела, но Лили не слышала. Она слышала только стук собственного сердца — ровный, сильный, живой. — Я буду ждать, — сказала она. — Сколько понадобится. Но я сделаю это. Она подняла голову и посмотрела на небо — синее, бесконечное, в котором плыли облака. — Прости, что не успела, — прошептала она. — Прости, что не сказала. Я люблю тебя, папа. Ветер прошелестел в листьях, и Лили показалось, что кто-то обнял её за плечи — невидимый, тёплый, родной. — Я тоже тебя люблю, — прошептал голос, которого не было. Лили закрыла глаза и улыбнулась сквозь слёзы. — Знаю, — сказала она. Она встала, вытерла лицо ладонями и пошла обратно на поляну — к друзьям, к жизни, к будущему. Там, где её ждала месть. Она увидела Монстр Кида. Он сидел на поваленном стволе у края поляны, болтая ногами в коричневых сапогах, и смотрел в сторону строящейся деревни монстров с таким восторгом, будто наблюдал за самым захватывающим зрелищем в своей жизни. Его жёлтая чешуя блестела в лучах полуденного солнца, а несколько светло-жёлтых шипов на голове торчали в разные стороны, как маленькие короны . У него не было рук — только ноги и длинное полосатое пончо жёлто-коричневых тонов, которое прикрывало его тщедушное тело . На шее болтался крест на цепочке — единственное украшение, которое он, видимо, считал символом крутости . Лили остановилась. Она никогда не видела этого монстра раньше. За всю неделю, что она лежала в палатке, мимо неё прошли сотни существ — скелеты, рептилоиды, элементы огня, — но этого она не запомнила. Может, он приехал позже. Может, просто не попадался на глаза. — Ты кто? — спросила Лили, и её голос был ровным, без эмоций. Монстр Кид повернул голову. Его глаза — маленькие, тёмные, с пятнами под ними, похожими на синяки от частых падений — расширились от удивления, а потом сузились в улыбке. Он спрыгнул со ствола, приземлился на ноги неуклюже, чуть не упав, но удержал равновесие в последний момент. — ЙО! — закричал он, и его голос был таким звонким, таким радостным, что, казалось, вот-вот разбудит весь лес. — Я Монстр Кид! Он подпрыгнул на месте, и его пончо взметнулось, открывая жёлтый живот. — Я жду её! Ту самую! — Кого? — спросила Лили, и её бровь чуть приподнялась. — Андайн! — выпалил Монстр Кид, и его глаза засияли, как две маленькие звезды. — Она такая клёвая!!! Такая сильная!!! Такая крутая!!! Он начал рассказывать. Сбивчиво, взахлёб, перескакивая с одного на другое, как дети, которые увидели любимого героя и не могут остановиться. — Она — капитан Королевской стражи! Она может создавать копья из воздуха! Она тренируется каждый день, поднимает такие тяжести, что я и представить не могу! Она... — Она убила моего отца, — сказала Лили. Голос её был тихим, но в этой тишине он прозвучал как гром. Она смотрела на Монстр Кида, и в её карих глазах не было ничего — ни ненависти, ни боли, ни слёз. Только пустота. Монстр Кид замер. Его рот открылся, закрылся, открылся снова. Потом на его лице появилась улыбка — такая же широкая, такая же радостная, как и раньше. — Ага, знаю! — сказал он, и его голос был таким же звонким, таким же восторженным. — Она крутая! Лили смотрела на него, и внутри неё что-то оборвалось. — Что? — переспросила она, и её голос дрогнул. — Она крутая! — повторил Монстр Кид, подпрыгивая. — Этот старый обезьян сам напросился! Он бесил её! Пять раз сказал одну и ту же фразу! Кто же так делает? Андайн показала ему, что монстров нельзя бесить! Она... — Я убью её, — сказала Лили, и её голос стал твёрдым, как сталь. Монстр Кид перестал прыгать. Он посмотрел на неё, и в его глазах впервые появилось что-то, кроме восторга. — Что? — переспросил он, и его голос потерял прежнюю звонкость. — Я убью её, — повторила Лили. — Когда поправлюсь, я убью Андайн. Монстр Кид сделал шаг назад. Его ноги дрожали — не от страха, от чего-то другого, чего она не могла понять. Потом он выпрямился, расправил плечи и посмотрел на неё с вызовом. — ЙО! — сказал он, и его голос снова стал громким. — Тронешь Андайн... тебе придётся пройти через меня! Лили смотрела на него. На его жёлтую чешую, на его шипы, на его пончо, на его крест на цепочке. На то, как он стоял, безрукий, маленький, смешной, и пытался защитить ту, кто убил её отца. — Зачем? — спросила она. — Зачем ты защищаешь её? — Она — мой герой! — ответил Монстр Кид, и его глаза засияли. — Она вдохновляет меня! Я хочу быть таким же сильным, как она! Я хочу... — Она убийца, — сказала Лили. — Она убила моего отца. Из-за того, что он сказал фразу. — Он бесил её! — повторил Монстр Кид, и в его голосе появилось упрямство. — Она защищалась! — Он не нападал на неё, — сказала Лили. — Он сидел на камне. Он не держал оружия. Он просто смотрел на стройку. — Она... — Заткнись, — сказала Лили, и в её голосе появилась та сталь, которая бывает у людей, когда они принимают решение, которое нельзя отменить. Она выхватила нож. Она не помнила, откуда он взялся. Может, лежал в траве. Может, она взяла его у строителей. Может, он был у неё всё это время, спрятанный в повязке, ожидающий своего часа. Она не знала. Она знала только, что лезвие блестит на солнце, а рукоятка удобно лежит в её маленькой ладони. Монстр Кид не успел увернуться. Лили бросилась на него — быстро, как кошка, как та самая обезьянка, которая когда-то прыгала по лианам в Китае. Нож вошёл в его грудь — туда, где у людей сердце, а у монстров, может быть, душа. Лезвие прошло сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь что-то ещё, что хрустнуло и сломалось. — Ах... — выдохнул Монстр Кид, и его глаза расширились. Лили выдернула нож и ударила снова. В живот. В плечо — там, где должно быть плечо, хотя у него не было рук. В шею — туда, где бился пульс, который был таким же живым, как у неё. Монстр Кид упал на колени. Его пончо пропиталось кровью — тёмной, почти чёрной, — и она капала на землю, впитываясь в мох. — ПОМОГИТЕ!!! — закричал он, и его голос разнёсся по лесу, пугая птиц. Лили ударила ещё раз. В спину. В голову. Всё, что попадалось под руку. — ПОМОГ... Он не договорил. Его тело начало светиться — бледно-жёлтым, как его чешуя, как его шипы, как его мечты. А потом он рассыпался. Не как обычные звери. Не как люди. Не так, как умирают те, у кого есть плоть и кровь. Он просто рассыпался в прах — в мелкую, золотистую пыль, которая поднялась в воздух и осела на траву, на листья, на ноги Лили. Прах. Только прах. Лили стояла над тем местом, где только что был живой монстр, и смотрела на свои руки. Они были в крови — тёмной, почти чёрной, которая пахла железом и чем-то ещё, чего она не могла описать. — Я убила его, — сказала она, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который только что выпил чаю. Она вытерла нож о траву — резко, сильно, оставляя на зелёных стеблях красные полосы. Потом спрятала его в повязку, туда, где он лежал раньше. — Я убью её, — сказала она. — Всех, кто встанет на пути. Монстры услышали крик. Стройка замерла. Меттатон выключил камеру. Папирус перестал мешать спагетти. Санс открыл глаза — оба, сразу. Альфис выронила планшет с чертежами, и он с глухим стуком упал на землю. — Это был Монстр Кид, — сказал кто-то из толпы. — Он кричал. — Он звал на помощь. Андайн отбросила бревно, которое держала в руках, и побежала в лес. Её красные сапоги тяжело ступали по земле, и её жёлтый глаз сверкал, как раскалённый уголь. — КТО? — закричала она, когда выбежала на поляну. — КТО ЭТО СДЕЛАЛ? Лили стояла посреди золотистой пыли, которая медленно оседала на землю. Её руки были в крови, но её глаза были сухими. — Я, — сказала она, и её голос был ровным, спокойным. — Зачем? — спросила Андайн, и её голос дрогнул — первый раз за долгое время. — Он защищал тебя, — ответила Лили. — А ты убила моего отца. Она посмотрела на Андайн, и в её карих глазах застыло что-то, чего та никогда не видела в детских глазах. Ненависть. Чистая, горячая, безжалостная. — Я не остановлюсь, — сказала Лили. — Пока ты не умрёшь. Андайн сжала кулаки. Копьё появилось в её руке — синее, светящееся, с наконечником, который был таким острым, что, казалось, резал сам воздух. — Попробуй, — сказала она, и её голос был холодным, как лёд. Они стояли друг напротив друга — синяя рыба с копьём и маленькая китайская обезьянка с ножом, спрятанным в повязке. — Я убью тебя, — сказала Лили. — Посмотрим, — ответила Андайн. Они не двинулись. Не потому, что боялись. А потому, что знали — время ещё не пришло. Но оно придёт. Рано или поздно. Она бросилась на Андайн. Лили вылетела вперёд быстрее, чем кто-либо успел среагировать. Её маленькое тело — такое хрупкое, такое слабое после раны — двигалось с нечеловеческой скоростью, как будто в неё вселился сам дух мести. Нож блеснул в её руке — тот самый, которым она убила Монстр Кида, тот самый, который она спрятала в повязку, ожидая своего часа. Лезвие было направлено прямо в сердце Андайн — в то место, где у монстров, наверное, душа, если она вообще у них есть. — УМРИ! — закричала Лили, и её голос разорвал тишину поляны, как нож разрывает ткань. Но она не успела. Как только её нога оторвалась от земли, как только она сделала первый прыжок к своей цели, что-то невидимое, огромное, неумолимое схватило её за шиворот и швырнуло назад. Телекинез. Синий, мерцающий, похожий на северное сияние, но в тысячу раз сильнее. Он отбросил Лили на добрых десять метров, и она, кувыркаясь в воздухе, упала на траву, больно ударившись спиной о корень старого кедра. — Ах! — выдохнула она, и из её лёгких вырвался весь воздух. Рядом с Андайн встали. Ондин вышел вперёд, прикрывая сестру слева. Его красные волосы развевались на ветру, и в его правой руке уже материализовалось копьё — синее, светящееся, такое же, как у Андайн, но чуть длиннее и с более широким наконечником. Его жёлтые глаза с чёрными вертикальными зрачками смотрели на Лили холодно, безжалостно. Санс встал справа. Он не держал оружия — он вообще редко держал оружие, — но его белые зрачки в чёрных глазницах исчезли, оставив две пустые, бездонные дыры. Воздух вокруг него задрожал, как будто пространство готовилось сжаться в точку и взорваться. Папирус выскочил перед Андайн, размахивая костяными руками. На его лице не было обычного восторга — только сосредоточенность, такая редкая, такая пугающая. — НЯ-ХА-ХА! — закричал он, но в его крике не было радости. — ТЫ НЕ ПРОЙДЁШЬ! Меттатон взмыл в воздух, его EX-форма засияла розовым, и десятки маленьких ракетных ранцев выдвинулись из его плеч, готовые к запуску. Его лицо было серьёзным, без обычной кокетливости. — Дорогая, — сказал он, обращаясь к Лили, — ты сделала большую ошибку. Альфис стояла чуть позади, её фиолетовый хвост нервно дёргался. В руках она держала пульт — тот самый, который управлял её изобретениями, и её жёлтые рептильи глаза за очками были полны решимости. — Я не позволю тебе навредить моей семье, — сказала она, и её голос дрожал, но не от страха. Ториэль и Азгор вышли вперёд, встав в центре. Ториэль была без доспехов — она вообще никогда их не носила, — но в её руках был посох, украшенный рунами, который она взяла из Подземелья. Азгор был в своём королевском облачении — фиолетовый плащ, длинные рога, корона на голове. В его глазах была не злость — печаль. — Девочка, — сказал Азгор, и его голос был низким, тёплым, как у дедушки, который пытается образумить внучку. — Остановись. Не делай этого. — ОН УБИЛ МОЕГО ОТЦА! — закричала Лили, вскакивая на ноги. — А ВЫ ЕЁ ЗАЩИЩАЕТЕ! — Она — наша семья, — ответила Ториэль, и её голос был твёрдым, как сталь. — Мы защищаем своих. Начался бой. Лили не сдавалась. Она бросалась на монстров снова и снова, размахивая ножом, целясь в лица, в шеи, в глаза. Она была быстрой — слишком быстрой для девочки, которая только неделю назад лежала с ножевой раной в животе. Но монстры были сильнее. Ондин блокировал её удар своим копьём, и лезвие ножа со звоном отскочило от магического металла. Он толкнул её древком в плечо, и Лили отлетела в сторону. Санс не атаковал — он защищал. Каждый раз, когда Лили пыталась обойти его, он телепортировал её обратно на исходную позицию, с лёгкостью, которая была почти оскорбительной. — Успокойся, — сказал он, и его голос был сонным, как всегда. — Ты не победишь. Папирус попытался схватить её, но Лили увернулась и полоснула его по руке. Кость треснула, но не сломалась, и Папирус только поморщился. — ОЙ! — сказал он. — БОЛЬНО! Меттатон запустил ракеты, но Лили прыгнула в сторону, и они взорвались в том месте, где она только что стояла, оставив воронку в земле. — УМРЁТЕ! — кричала Лили. — ВСЕ УМРЁТЕ! Альфис нажала кнопку на пульте, и из её изобретения вырвалась сеть — электрическая, мерцающая. Она накрыла Лили, и та упала на землю, дёргаясь в конвульсиях. — Отпустите её! — сказала Ториэль, и её голос был умоляющим. — Она же ребёнок! — Она убила Монстр Кида, — ответил Азгор, и его голос был тяжёлым. — Она хочет убить нас. Возраст не имеет значения. У Азриэля началась паника. Он стоял на крыльце дома монстров и смотрел на поляну, где его семья сражалась с маленькой китайской обезьянкой. Он видел, как Лили бросается на Ондина, как Санс телепортирует её, как Папирус бьёт её наотмашь, как Меттатон запускает ракеты, как Альфис нажимает кнопки. Видел, как Ториэль поднимает посох, как Азгор загораживает её собой. — Мама, — прошептал Азриэль, и его голос дрожал. — Папа... Его сердце колотилось где-то в горле. В голове шумело, перед глазами всё плыло. Он вспомнил тот сон — тот самый, в котором его мать нашла его висящим на крюке. Вспомнил, как Ториэль плакала, как Азгор дрожал, как Андайн убивала взглядом. — Нет, — сказал он. — Нет, нет, нет... Он побежал. Азриэль бежал к лесу, к новой поляне, где наверняка были звери. Его козлиные копытца стучали по земле, его маленькие рожки блестели в лучах солнца, и пластырь на них отклеился и болтался, как белый флаг капитуляции. Слёзы текли по его щекам, и он не вытирал их. — ПОМОГИТЕ! — закричал он, выбегая на поляну. — ПОЖАЛУЙСТА! Он споткнулся о корень и упал. Больно ударился коленями, но не заметил. Он поднялся и побежал дальше, туда, где увидел знакомые силуэты. Лео, Тиг, Мила, Яра, Куба, Мартик, Вилли, Леонелла. Чит, Рэй, Уолору, Вейшенг, Кино. Все они сидели на траве, обсуждая что-то своё, когда в их тишину ворвался белый козлёнок в зелёно-жёлтом свитере. — Помогите... — прошептал Азриэль, падая на колени. — Прошу... — Что случилось? — спросила Мила, вскакивая с места. — Ваша Лили сошла с ума, — сказал Азриэль, и его голос был чужим, не своим. — Она убила монстр кида. Она хочет убить мою семью. — В каком смысле? — спросил Рэй, и его янтарные глаза расширились. Азриэль поднял голову. Его глаза были красными от слёз, и он смотрел на зверей с мольбой. — Она напала на них, — сказал он, задыхаясь. — На Андайн. На Ондина. На Санса. На Папируса. На всех. Она хочет их убить. А они... они защищаются. — И кто побеждает? — спросил Тиг, и его голос был хриплым. — Никто, — ответил Азриэль. — Но если они её убьют... если Лили умрёт... вы же не простите? Тишина повисла над поляной. Звери переглянулись. В их глазах была боль, была ненависть, была любовь. И никто не знал, что делать. — Мы должны остановить их, — сказал Лео, вставая. — И Лили. И монстров. — Как? — спросила Яра. — Мы же не сильнее их. — Мы попробуем, — ответил Лео. — Это всё, что мы можем. Он побежал в сторону дома монстров. За ним — Тиг, Яра, Рэй, Чит. Остальные — кто медленнее, кто быстрее, но все. Азриэль остался на поляне. Он стоял на коленях, смотрел на лес и молился — тем, кто, наверное, не слышал. — Пожалуйста, — прошептал он. — Пусть никто не умрёт. Пожалуйста. Тайга не ответила. Только ветер прошелестел в кронах, да где-то далеко ухнул филин. На поляне монстров всё ещё шёл бой. И никто не знал, чем он закончится. Чара услышала крик на улице. Она сидела в своей комнате, на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в стену — туда, где трещина на обоях напоминала ей карту Подземелья, по которой она когда-то бродила с Азриэлем. Нож лежал рядом, под подушкой — тёплый, родной, единственный, кто её понимал. Она не выходила из комнаты уже больше недели — с того самого дня, как ударила Лили. Ториэль приносила еду, ставила на порог, стучала и уходила. Чара ела не всё — иногда тарелки оставались полными. Она не разговаривала. Она не плакала. Она просто сидела и ждала. Крик за окном был громким, пронзительным, полным боли и ярости. Чара вздрогнула, подняла голову, и её карие глаза — с тем огнём, который иногда пугал даже Андайн — расширились. — Что за херня? — прошептала она, вставая с кровати. Она подошла к окну, отодвинула занавеску и выглянула на улицу. Там, на поляне, дрались. Её семья — Андайн, Ондин, Санс, Папирус, Меттатон, Альфис, Ториэль, Азгор — стояли в круге, а на них бросалась маленькая китайская обезьянка. Лили. Та самая, которую Чара ударила ножом неделю назад. Та самая, которая должна была лежать в палатке и зализывать раны. А она бегала по поляне с ножом в руке и кричала так, что у Чары заложило уши. — Я не дам им умереть, — сказала Чара, и её голос был чужим, не своим. — Никому не дам. Она взяла нож. Нож был старым, с деревянной рукояткой и узким лезвием, которое она сама точила каждое утро. Он лежал под подушкой — тёплый, родной, единственный, кто её понимал. Чара сжала его в руке, и её пальцы — маленькие, с короткими ногтями — побелели от напряжения. Она вышла из комнаты, спустилась по лестнице, выбежала из дома и побежала к поляне. Её коричневые ботинки стучали по земле, и её каштановые волосы развевались за спиной, как знамя мести. Она не кричала, не звала на помощь, не предупреждала. Она просто бежала — туда, где её семья сражалась за свои жизни. Чара подкралась сзади. Лили была сосредоточена на Андайн — она не заметила, как за её спиной выросла маленькая фигурка в зелёно-жёлтой полосатой рубашке. Не заметила, как нож в руке Чары сверкнул на солнце. Не заметила ничего, потому что её глаза были полны ненависти, и эта ненависть застила ей обзор. — Сдохни, — прошептала Чара и всадила нож в спину Лили. Нож вошёл легко — между рёбер, прямо в лёгкое, туда, где у людей бьётся сердце. Лили вздрогнула, выгнулась дугой, и из её рта вырвался хрип — не крик, не стон, а что-то среднее, похожее на звук лопающегося воздушного шарика. Чара выдернула нож и ударила снова. В спину, чуть выше. В шею, туда, где бился пульс. В голову, в затылок, в то место, где заканчиваются мысли и начинается тьма. — СДОХНИ! — закричала Чара, и её голос разорвал тишину поляны, как нож разрывает ткань. — СДОХНИ, СУКА! Лили упала на колени. Её руки, сжимавшие нож, разжались, и оружие выпало на траву, бесполезное, ненужное. Кровь хлынула из ран — тёмная, густая, почти чёрная, — и она залила траву, землю, корни кедров. Чара не остановилась. Она набросилась на Лили, как зверь, как та самая бешеная собака, которой пугали Короля Обезьян. Она всаживала нож снова и снова — в спину, в бока, в руки, в ноги, в то место, где сердце уже перестало биться, но она всё равно била, потому что остановиться не могла. Лили упала на землю лицом вниз. Её тело дёргалось в конвульсиях, которые становились всё слабее, всё тише, пока не затихли совсем. Она была мертва. Но Чара не знала. Или знала, но не хотела верить. Она расчленила её. Нож входил в суставы — в плечевые, локтевые, коленные. Он разрезал мышцы, перерубал связки, дробил кости. Руки отделились от тела — одна, потом вторая. Ноги — сначала левая, потом правая. Голова — последней, с глухим хрустом позвонков, которые поддались не сразу. Чара выпотрошила её. Она вспорола живот — от грудины до лобка, — и внутренности вывалились наружу тёмной, скользкой массой. Кишки, желудок, печень — всё это смешалось в кучу, и Чара, не останавливаясь, кромсала их ножом, разрывала пальцами, давила сапогами. Она вынула все органы. Сердце — маленькое, сжавшееся, уже не бьющееся — она вытащила последним, поднесла к лицу и посмотрела на него. — Вот ты какая, — сказала Чара, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который только что выпил чаю. — Маленькое. Слабое. Не такое, как у нас. Она бросила сердце в траву, вытерла руки о рубашку и встала. Поляна была залита кровью. Кровь была везде — на траве, на деревьях, на домах, на монстрах, которые стояли в оцепенении и смотрели на Чару. На её лицо, руки, одежду. На нож, который она всё ещё сжимала в руке. — Чара, — сказала Андайн, и её голос дрожал. — Что ты наделала? — Защитила вас, — ответила Чара, и её голос был ровным, спокойным. — Как и всегда. Она посмотрела на тело Лили — то, что от него осталось. На кучу мяса и костей, которая ещё минуту назад была маленькой китайской обезьянкой, прилетевшей в тайгу за новыми друзьями. — Теперь никто не тронет мою семью, — сказала Чара и улыбнулась. Звери пришли на поляну. Они бежали со своей поляны, через лес, перепрыгивая через корни и камни, и их сердца колотились где-то в горле. Лео бежал первым, его ярко-жёлтая шерсть с чёрными точками мелькала между стволами. Тиг бежал следом, его оранжево-рыжая шерсть с чёрными полосами взмокла от пота. Мила, Яра, Куба, Мартик, Вилли, Леонелла. Чит, Рэй, Уолору, Вейшенг, Кино. Они выбежали на поляну и замерли. Поляна, которая ещё утром была зелёной, живой, полной строителей и инструментов, теперь была красной. Красной от крови, которая залила траву, землю, корни кедров. Красной от мяса, которое лежало кусками. Красной от того, что когда-то было Лили. — Нет, — прошептал Лео, и его голос был чужим, не своим. — Нет, нет, нет... — повторила Мила, закрывая лицо ладонями. Рэй упал на колени и закричал. Это был крик, полный боли, отчаяния и ненависти — такой, от которого стыла кровь в жилах. Он полз к тому, что осталось от Лили, но не мог доползти — ноги не слушались, тело не слушалось. — Это ты, — сказал Тиг, глядя на Чару. — Ты сделала это. — Защитила свою семью, — ответила Чара, и её голос был ровным, спокойным. — Как и обещала. — Ты чудовище, — сказала Яра, и её фиолетовые глаза наполнились слезами. — Знаю, — ответила Чара. Она посмотрела на зверей — на их лица, полные ужаса, боли, ненависти. На Лео, который не мог оторвать взгляд от тела Лили. На Рэя, который бился в истерике. На Тига, который сжимал кулаки так, что костяшки побелели. — Если кто-то хочет отомстить, — сказала Чара, и её голос был громким, — я здесь. Приходите. Я буду ждать. Она развернулась и пошла к дому, не оглядываясь. Её коричневые ботинки оставляли на траве кровавые следы, и она не замечала их. Звери остались на поляне. Они стояли вокруг того, что осталось от их подруги, и не знали, что делать. Плакать? Молиться? Мстить? — Мы должны уйти, — сказал Лео наконец. — Мы не победим их. Не сейчас. — А когда? — спросил Тиг, и его голос был хриплым. — Когда будем готовы, — ответил Лео. Они подобрали останки Лили — то, что смогли найти, — завернули в ткань и понесли в лес. Тайга шумела. Птицы пели. Где-то далеко стучал дятел. И никто не знал, что теперь будет. Никто.