Монстры в Русской Тайге

Андайн проснулась рано утром — ещё до того, как солнце оторвалось от горизонта, и небо на востоке только начало светлеть, обещая новый жаркий день. Она лежала на своей лежанке в шалаше, раскинув руки в стороны, и её красные волосы, распутанные после сна, разметались по подушке, набитой сухой травой. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был открыт, и она смотрела в потолок — на плетёные ветки акации, сквозь которые пробивались первые лучи солнца, оставляя на земле узкие, дрожащие полосы света. Она не спала уже час — думала о доме, о тайге, о снеге, о холоде, о тех, кто остался там, и о тех, кого она везёт обратно. Она села на лежанке, и её позвоночник хрустнул — громко, как сухая ветка под ногами. Она потянулась, и её синие руки — с перепонками между пальцев, с короткими когтями — поднялись вверх, и её мышцы напряглись, и она почувствовала, как кровь разгоняется по телу, пробуждая его ото сна. Она зевнула, прикрыв рот ладонью, и её острые жёлтые клыки блеснули в свете лампы — старой, керосиновой, которая горела в углу шалаша, освещая груду вещей, которые она так и не разобрала. Она вышла из шалаша, и песок хрустнул под её босыми ступнями — синими, с перепонками между пальцев. Солнце ещё не взошло, но воздух уже был тёплым, и ветер — слабый, едва заметный — приносил запахи пыли, нагретого камня и далёкой воды. Где-то вдалеке кричали обезьяны, и где-то над головой кружил Зазу, его сине-белое оперение блестело в лучах утреннего солнца. В лагере уже все собирали вещи. Альфис стояла у своего шалаша, и её жёлтые рептильи руки — с тремя обычными пальцами и одним большим — складывали чертежи в старый, потрёпанный рюкзак. Очки сидели на её носу криво — левая дужка выше правой, — и она не поправляла их, потому что её мысли были заняты другим. Её кожа была жёлтой — жёлтой, как песок в пустыне, как осенние листья клёна, как старая, выцветшая от времени бумага, на которой её предшественники когда-то писали свои отчёты. Не ярко-жёлтой, не лимонной, а приглушённой, почти охристой, с лёгким оранжевым отливом на спине и на загривке. Её кожа была не гладкой, как у Андайн, а покрытой мелкой, едва заметной чешуёй, которая блестела в свете лампы, как старая бронза. На животе и на шее чешуя была светлее — почти бежевой, как у ящериц, которые греются на солнце. Её лицо было вытянутым, рептильим, с двумя маленькими выступающими зубами, которые видны были, когда она улыбалась, и с чёрными глазами, которые всегда прятались за толстыми стёклами очков. Папирус уже сложил свой надувной круг — оранжевый, в форме кости, с надписью «COOL DUDE» по бокам — в рюкзак и теперь носился между шалашами, выкрикивая «НЯ-ХА-ХА!» и подбадривая всех. Санс сидел на камне, пил кетчуп из бутылки и лениво наблюдал за суетой, его белые зрачки в чёрных глазницах были полуприкрыты, и он иногда зевал, прикрывая рот костяной ладонью. Азгор и Ториэль собирали вещи молча, и их движения были слаженными, как у людей, которые делают это уже тысячу раз. Ондин помогал Альфис, и его красные волосы были собраны в низкий хвост, и он иногда касался своего шрама — трёх длинных царапин на левой щеке, — и его жёлтые глаза с чёрными вертикальными зрачками были спокойны. Меттатон стоял у своего шалаша, поправлял чёрную чёлку и раскладывал по чемодану свои розовые сапоги на высоких каблуках, его красный глаз — единственный, который был виден из-под чёлки — светился нетерпением. — Чё? И всё? — спросила Андайн, и её голос был хриплым, низким, с той металлической ноткой, которая появлялась у неё только тогда, когда она была недовольна. Она подошла к Альфис и скрестила руки на груди. Её красные волосы были растрёпаны, и она не приглаживала их. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком смотрел на Альфис с тем холодным, почти презрительным выражением, которое появлялось у неё всякий раз, когда она чувствовала, что её время тратят впустую. — Ну... да, — сказала Альфис, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Мы возвращаемся домой. Она не подняла головы. Она продолжала складывать чертежи, и её жёлтые пальцы — с тремя обычными пальцами и одним большим — дрожали. — Наконец-то, — сказала Андайн, и она фыркнула. Она развернулась и пошла к своему шалашу, чтобы собирать вещи. Её шаги были тяжёлыми, уверенными, и её тень — длинная, чёрная — скользила по песку, как призрак прошлого. Она бросила в рюкзак свои доспехи — синие, с золотыми вставками, — копьё, несколько банок пива и пачку чипсов. Она не брала лишнего. Она вообще не любила брать лишнего. — Но ещё сюрприз, — сказала Альфис, и её голос стал громче, почти радостным. Андайн замерла. Её рука, которая тянулась к очередной банке пива, замерла на полпути, и она медленно повернулась к Альфис. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком сузился. — Какой же? — спросила Андайн, и её голос был ровным, спокойным, но в этой спокойствии чувствовалась та скрытая, почти незаметная угроза, которая появлялась у неё только тогда, когда она ждала подвоха. — Мы с собой на время берём Симбу и Налу, — сказала Альфис, и она улыбнулась — той улыбкой, которая появляется у людей, когда они говорят о чём-то, что считают хорошим. Андайн замерла. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком расширился, и она смотрела на Альфис так, будто та только что сказала, что небо упало на землю. — Да блять! — сказала Андайн, и её голос стал громче, почти криком. — Нахуй? Она бросила банку пива в рюкзак и подошла к Альфис. Её шаги были быстрыми, злыми, и её тень — длинная, чёрная — упала на Альфис, накрыв её целиком. — Они мечтали увидеть тайгу, — сказала Альфис, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она поправила очки — левая дужка снова съехала, — и её жёлтые рептильи глаза с узкими вертикальными зрачками смотрели на Андайн с той тихой, почти умоляющей надеждой, которая появляется у людей, когда они просят о чём-то, что могут не получить. — Ты их уже возила в тайгу, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — На день или насколько там. И они уже видели наш дом и саму тайгу. Она скрестила руки на груди и смотрела на Альфис с вызовом. — Так что... — сказала Андайн, и она пожала плечами. — Не надо. — Это не обсуждается, — сказала Альфис, и её голос стал твёрдым, почти суровым. Она не отступила. Она стояла, и её жёлтая чешуя — приглушённо-жёлтая, с лёгким оранжевым отливом — блестела в свете лампы, и её глаза — чёрные, за толстыми стёклами очков — смотрели на Андайн с той странной, почти материнской твёрдостью, которая появляется у людей, когда они принимают решение и не собираются его менять. — Грх... — прорычала Андайн, и её рычание было низким, глухим, как у зверя, которого загнали в угол. Она отвернулась и пошла к своему рюкзаку, чтобы продолжить собирать вещи. Её движения были резкими, злыми, и она бросала вещи в рюкзак, не глядя, как будто хотела выместить свою злость на них. — Ты же с ними дружишь? — сказала Альфис, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она подошла к Андайн и встала рядом, её фиолетовый хвост медленно покачивался из стороны в сторону, как маятник. — Я притворяюсь, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. Она не повернулась к Альфис. Она продолжала складывать вещи, и её синие руки — с перепонками между пальцев — дрожали. — Но Симба — сын короля, — сказала Альфис, и её голос был удивлённым, почти наивным. — Да хоть сын короля, — сказала Андайн, и её голос стал громче, почти криком, — хоть президента, хоть самого Илона Маска — я не хочу с ними дружить. Она повернулась к Альфис, и её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком сверкал, как раскалённый уголь. — Я специально накручиваю улыбку, — сказала Андайн, и её голос стал тише, почти шёпотом, — чтобы эти отъебались. А в душе у меня хуево. Она замолчала, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве, как где-то далеко кричат обезьяны. — Хватит ныть, — сказала Ториэль, и её голос был твёрдым, почти суровым. Она подошла к Андайн и встала рядом, её фиолетовое платье было перепачкано пылью и пеплом, и её красные глаза с длинными ресницами смотрели на Андайн с той мягкой, почти материнской усталостью, которая появляется у матерей, когда они устали от капризов своих детей. — Ты же «капитан» Королевской стражи, — сказала Ториэль, и её голос был ровным, спокойным. — Я не ною, — сказала Андайн, и её голос был обиженным, почти детским. — Я возмущаюсь. Она продолжала собирать вещи, и её движения стали спокойнее, ровнее. — Ладно, — сказала Андайн, и она вздохнула. — Пусть едут. Но если они что-то сломают или испортят — я их убью. — Не убьёшь, — сказала Альфис, и она улыбнулась. — Убью, — сказала Андайн, и она кивнула. — Копьём. Она замолчала, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве, как где-то далеко кричат обезьяны. — Собирайтесь, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Через час выходим. Она подошла к своему рюкзаку, закинула его на плечо и пошла к выходу из лагеря. — Я пойду, проветрюсь, — сказала Андайн, и её голос утонул в шуме ветра. Она шла по саванне, и её тень — длинная, чёрная — скользила по земле, как призрак прошлого. Она думала о доме, о тайге, о снеге, о холоде, о тех, кто остался там, и о тех, кого она везёт обратно. — Странные вы, — сказала бы она, если бы могла. — Но, наверное, хорошие. Но она не сказала. Она просто шла, и её сердце билось ровно, спокойно, как у человека, который знает, что делает всё правильно. — Всё будет хорошо, — прошептала Андайн, и её голос утонул в шуме ветра. Она шла, и её тень — длинная, чёрная — скользила по земле, как призрак прошлого, и где-то там, в лагере, её ждали друзья, семья, те, кто любил её и верил в неё. — Всё будет хорошо, — повторила Андайн, и её голос утонул в шуме ветра. Она шла, и солнце поднималось всё выше, и тени становились короче, и мир был огромен, бесконечен, полон чудес. К ним уже пришли. Солнце только начало подниматься над верхушками акаций, и его лучи — золотистые, мягкие — ложились на песок, на траву, на лица тех, кто стоял у края лагеря. Ветер стих, и воздух стал тёплым, почти ласковым, и где-то вдалеке кричали обезьяны, и где-то над головой кружил Зазу, его сине-белое оперение блестело в лучах утреннего солнца. Симба, Нала, Муфаса, Сараби и Зазу подошли к лагерю монстров, когда те уже почти закончили собирать вещи. Симба шёл впереди, его маленькая золотистая шерсть с лёгким рыжеватым отливом блестела на солнце, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на лагерь с той детской, наивной радостью, которая появляется у детей, когда они отправляются в приключение. Он был взволнован — это было видно по его хвосту, который нервно дёргался, и по его лапкам, которые то и дело перебирали песок. Нала шла рядом, её светло-рыжевато-коричневая шерсть почти соприкасалась с его золотистой, и её глаза — бледно-зелёные при свете дня — были полны любопытства и лёгкой тревоги. Она не была такой уверенной, как Симба. Она не знала, что ждёт их в этой далёкой, холодной тайге, о которой она слышала только из рассказов. Муфаса шёл за ними, его огромная грива — густая, тёмная, с проседью — развевалась на слабом ветру, и в ней запутались сухие листья и мелкие веточки. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были спокойны, но в их глубине чувствовалась та тихая, почти незаметная тревога, которая появляется у королей, когда они отпускают своих детей в чужие земли. Он не показывал этого. Он был королём. Короли не показывают страха. Сараби шла рядом с ним, её золотисто-коричневая шерсть блестела на солнце, и её тёплые, карие глаза смотрели на Симбу и Налу с той мягкой, почти материнской грустью, которая появляется у матерей, когда их дети уезжают далеко и надолго. Она не говорила ни слова. Она просто смотрела и запоминала каждую деталь — как Симба улыбается, как Нала поправляет лапой свою шерсть, как они идут рядом, почти касаясь друг друга. Зазу летел чуть поодаль, его сине-белое оперение блестело, и его маленькие чёрные глазки бегали по сторонам. Он сжимал клюв так сильно, что костяшки — если бы у них были костяшки — побелели. — Ну... удачи, дети, — сказал Муфаса, и его голос был низким, тёплым, как далёкий гром, который не пугает, а обещает, что буря пройдёт стороной. — Найдите себе друзей в тайге. Он смотрел на Симбу и Налу, и в его оранжевых глазах с вертикальными кошачьими зрачками было что-то — не гордость, не печаль, а скорее то спокойное, уверенное принятие, которое появляется у королей, когда они знают, что их дети должны учиться самостоятельности. Он не плакал. Короли не плачут. Но его сердце кровоточило, и каждый удар отдавался болью в груди, как будто кто-то вонзил в него нож и медленно, наслаждаясь, поворачивал его. — Мы будем ждать вас, — сказала Сараби, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она подошла к Симбе и обняла его — осторожно, нежно, как обнимают тех, кто дорог больше жизни. Её золотисто-коричневая шерсть почти слилась с его золотистой, и она поцеловала его в макушку. Её губы — мягкие, тёплые — прижались к его шерсти, и он почувствовал знакомый запах — запах саванны, запах дома, запах матери. — Будь осторожен, — сказала Сараби, и её голос дрогнул. — Буду, мама, — сказал Симба, и он улыбнулся. Он не плакал. Он тоже был львом. Львы не плачут. Пришла Сарафина. Она появилась из-за скалы бесшумно, как тень, и её шаги — лёгкие, почти невесомые — не нарушили тишину. Она была высокой, стройной львицей с кремово-жёлтой шерстью, которая блестела на солнце, как старая, выцветшая от времени ткань. Её тело было крепким, мускулистым, с длинными сильными лапами, и её шерсть имела желтовато-коричневый цвет — несколько светлее, чем у Налы . Её морда, низ живота, шерсть вокруг глаз и возле носа были более светлого оттенка, и её глаза были большими, красивыми, яблочно-зелёными с мелкой голубизной . Она подошла к Нале и остановилась перед ней, и её зелёные глаза смотрели на дочь с той мягкой, почти материнской нежностью, которая появляется у матерей, когда они прощаются с детьми. Её хвост — длинный, с пушистой кисточкой на конце — медленно покачивался из стороны в сторону, как маятник, отсчитывающий секунды до того момента, когда они расстанутся. — Я жду, когда вы вернётесь, — сказала Сарафина, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она наклонилась и лизнула морду дочери — осторожно, нежно, как вылизывают львята, когда они ещё маленькие и беспомощные. Её язык был шершавым, горячим, и Нала почувствовала знакомое тепло, которое всегда успокаивало её. Этот язык помнил, как она вылизывала её, когда та была совсем крошечной, когда её глаза только открылись и она впервые увидела мир. — Я вернусь, мама, — сказала Нала, и её голос дрогнул. — Знаю, — сказала Сарафина, и она улыбнулась. Она отступила на шаг, и её кремово-жёлтая шерсть блестела на солнце, и её зелёные глаза смотрели на дочь с той тихой, спокойной любовью, которая не нуждается в словах. Муфаса подошёл к Андайн и остановился перед ней. Его огромная тень — длинная, чёрная — упала на Андайн, накрыв её целиком. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на неё с той холодной, тяжёлой серьёзностью, которая появляется у королей, когда они говорят о том, что для них важнее всего. — И Андайн, просьба, — сказал Муфаса, и его голос был низким, глухим, как удар камня. Он сделал шаг вперёд, и его огромная лапа — с тёмными, тупыми когтями — ступила на песок. Его грива встала дыбом, и его оранжевые глаза сузились. — Не трогай наших детей, — сказал Муфаса, и он оскалил зубы, показывая свои огромные, жёлтые клыки, — иначе я тебе руку отгрызу. Он сказал это не громко, но в его голосе было столько силы, столько той древней, первобытной ярости, которая появляется у отцов, когда их дети в опасности, что даже Андайн, которая не боялась никого, почувствовала, как по её спине пробежал холодок. Андайн смотрела на него долгим взглядом. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холодным, спокойным, но в этой спокойствии чувствовалась та скрытая, почти незаметная угроза, которая появлялась у неё только тогда, когда она сдерживала себя. — Хорошо, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. Она прорычала это слово, и в её рычании было что-то — не согласие, не покорность, а скорее та неохотная уступка, которую делают, когда понимают, что спорить бесполезно. Она повернула голову и сказала тихо, так, чтобы никто не услышал, кроме тех, кто стоял рядом: — Ебало закрой своё. Ондин, стоявший рядом, дёрнулся. Его красные волосы качнулись, и его жёлтые глаза с чёрными вертикальными зрачками расширились. Он услышал. Он всегда слышал, когда Андайн говорила что-то, что могло привести к беде. Он дёрнул её за руку — синюю, с перепонками между пальцев, с короткими когтями, — и его пальцы сжались вокруг её запястья. — Андайн, — прошептал Ондин, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Не надо. — Я молчу, — сказала Андайн, и она вырвала руку. — Я просто... думаю вслух. Муфаса смотрел на неё долгим взглядом. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были холодны, и он не знал, верить ей или нет. — Я надеюсь, — сказал Муфаса, и его голос был низким, тёплым, но в этой теплоте чувствовалась та скрытая, почти незаметная угроза, которая появляется у королей, когда они дают последнее предупреждение. — Я понял, — сказал Ондин, и он кивнул. — Мы будем следить. Он не сказал, кто будет следить — он, Андайн, или кто-то ещё. Но его слова прозвучали твёрдо, как сталь, и Муфаса кивнул. — Хорошо, — сказал Муфаса. Он повернулся к Симбе и Нале. — Вы готовы? — спросил Муфаса, и его голос был низким, тёплым. — Да, папа, — сказал Симба, и он кивнул. — Да, — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. Муфаса подошёл к Симбе и обнял его. Его огромная лапа легла на маленькое плечо сына, и он прижал его к себе. Он чувствовал тепло его тела, его дыхание, его сердце, которое колотилось где-то в груди. — Будь сильным, — сказал Муфаса, и его голос был низким, тёплым. — Буду, папа, — сказал Симба, и он улыбнулся. Сараби обняла Симбу и поцеловала его в лоб. — Возвращайся, — сказала Сараби, и её голос дрогнул. — Вернусь, мама, — сказал Симба, и он улыбнулся. Сарафина подошла к Нале и лизнула её ещё раз — в щёку, в лоб, в нос. — Я люблю тебя, — сказала Сарафина, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Я люблю тебя, мама, — сказала Нала, и она улыбнулась. — Ну всё, — сказал Муфаса, и он отступил на шаг. — Пора. Альфис подошла к устройству — тому самому, которое стояло в центре лагеря, — и нажала на кнопку. Устройство загудело — низко, глухо, как далёкий гром. Огоньки замигали быстрее, и воздух вокруг него задрожал, как над костром в жаркий день. Из круглого отверстия в центре вырвался луч света — голубой, яркий, ослепительный. — Заходите, — сказала Альфис, и она шагнула вперёд. Она исчезла в луче света, и её фигура растворилась, как утренний туман. Ондин пошёл за ней. Потом Андайн. Потом Санс, Папирус, Азгор, Ториэль, Рэй, Азриэль, Яра, Кияра, Меттатон. — Заходите, — сказал Альфис, и её голос доносился откуда-то из света, как сквозь толщу воды. Симба посмотрел на Муфасу. — До свидания, папа, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — До свидания, сынок, — сказал Муфаса, и он улыбнулся. Симба шагнул в свет. Нала шагнула за ним. Свет сомкнулся за ними, и они исчезли. Муфаса стоял на песке, смотрел на пустое место, где только что были его дети, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были пустыми. — Они вернутся, — сказала Сараби, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Знаю, — сказал Муфаса, и он кивнул. — Вернутся, — сказала Сарафина, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Вернутся, — сказал Зазу, и он кивнул. Они стояли на песке, и солнце поднималось всё выше, и их тени — длинные, чёрные — скользили по земле, как призраки прошлого. — Пойдём, — сказал Муфаса, и он повернулся. — Нас ждут. — Пойдём, — сказала Сараби, и она пошла за ним. — Пойдём, — сказала Сарафина, и она пошла за ними. — Пойдём, — сказал Зазу, и он взлетел. Они пошли по саванне, и их тени — длинные, чёрные — скользили по земле, как призраки прошлого, и где-то там, в тайге, их дети делали первые шаги в новом, незнакомом мире. А где-то там, в доме монстров, Симба и Нала открыли глаза и увидели снег за окном. — Это... это тайга? — спросил Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Да, — сказала Альфис, и она улыбнулась. — Добро пожаловать домой. Симба смотрел на снег, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были широко открыты. — Красиво, — прошептал Симба. — Очень, — сказала Нала, и она кивнула. Они стояли у окна, и их тени — длинные, чёрные — скользили по полу, как призраки прошлого, и где-то там, в саванне, их ждали родители, которые верили, что они вернутся. — Всё будет хорошо, — прошептал Симба, и его голос утонул в шуме ветра. — Всё будет хорошо, — прошептала Нала, и её голос утонул в шуме ветра. Они стояли у окна, и снег падал за стеклом, и мир был огромен, бесконечен, полон чудес. Альфис нажала на кнопку, и её жёлтый палец — с тремя обычными пальцами и одним большим — на секунду замер на блестящей, металлической поверхности, а потом вдавил её в панель с тихим, почти неслышным щелчком. Устройство загудело — низко, глухо, как далёкий гром, который катится по небу перед грозой, но никак не может разразиться дождём. Огоньки замигали быстрее, красные, синие, зелёные, и их свет отражался на лицах тех, кто стоял вокруг, делая их похожими на участников странного, нечеловеческого ритуала. Воздух задрожал, стал плотным, вязким, как кисель, и из круглого отверстия в центре устройства вырвался луч света — голубой, яркий, ослепительный, — который ударил в потолок, и деревянные балки, на секунду осветившись, заскрипели, как будто дом вздохнул. Их затянуло. Сначала была только темнота — густая, вязкая, как патока, из которой не выбраться. Потом появился звук — ветер, но не тот, тёплый и сухой, который дул в саванне, а другой — холодный, влажный, пахнущий хвоей и смолой. Потом свет — бледный, сероватый, пробивающийся сквозь облака, которые висели низко, почти касаясь земли. Они оказались в доме монстров в тайге. Симба открыл глаза и замер. Он стоял в гостиной — просторной, с деревяными стенами, резными наличниками и высоким потолком, на котором висела старая люстра с лампочками, затянутыми паутиной. Пол был деревянным, скрипучим, и на нём лежал выцветший ковёр с длинным ворсом, в котором застряли хвоя и мелкий мусор. В углу стоял камин — массивный, каменный, и в нём горел огонь, разбрасывая золотые искры и наполняя комнату теплом. — Я дома! — закричала Андайн, и её голос разнёсся по гостиной, заставив стены содрогнуться. — Ура! Она не пошла — она прыгнула на диван. Её тело — сильное, мускулистое, покрытое синей чешуёй — описало дугу и приземлилось на старые, продавленные подушки, которые жалобно скрипнули под её весом. Она раскинула руки в стороны, откинула голову на спинку и закрыла глаз — единственный, правый. Её красные волосы рассыпались по подушкам, как языки пламени, и она улыбнулась — той улыбкой, которая появляется у людей, когда они наконец-то возвращаются домой после долгого путешествия. Нала села рядом. Она не прыгала. Она подошла к дивану и осторожно опустилась на край, её светло-рыжевато-коричневая шерсть почти слилась с выцветшей обивкой. Она положила лапы на колени и огляделась. Её глаза — бледно-зелёные при свете дня — бегали по комнате, по стенам, по потолку, по камину, по книгам, которые стояли на полках, и она не могла поверить, что они снова здесь, в этом странном, чужом доме, который пах дымом и деревом и который почему-то казался ей уютным. У Налы заурчал живот. Звук был громким, низким, похожим на рычание маленького хищника, который проснулся после долгой спячки и хочет есть. Нала прижала лапу к животу, и её светло-рыжевато-коричневая шерсть встала дыбом. Она покраснела — даже сквозь шерсть было видно, как кровь прилила к щекам. — Ребята... — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — А я голодна. Альфис, которая уже сняла свой белый лабораторный халат и повесила его на спинку стула, подошла к холодильнику. Её жёлтая кожа — приглушённо-жёлтая, с лёгким оранжевым отливом на спине — блестела в свете лампы, и её очки сидели криво — левая дужка выше правой. Она открыла дверцу холодильника, и холодный, белый свет вырвался наружу, осветив её лицо, её жёлтые руки, её фиолетовый хвост, который нервно дёргался. — Щас посмотрю, что у нас есть, — сказала Альфис, и её голос был рассеянным, как у человека, который думает о своём и не слышит окружающих. Она заглянула внутрь. Холодильник был почти пуст. На верхней полке стояла банка пива — холодная, с каплями конденсата на блестящей поверхности, — и несколько банок кетчупа, которые Санс припрятал за коробкой соды. На средней полке лежали три банки сардин — маленькие, металлические, с яркими, жёлтыми этикетками, на которых была нарисована рыба. На нижней полке — бутылка водки, зелёная, с белой этикеткой, на которой красовался дубовый лист и что-то, написанное золотыми буквами. Всю еду они забрали в мир «Короля Льва». Ториэль упаковала пироги, пирожки, хлеб, мясо, овощи и фрукты в большие, холщовые сумки и погрузила их в устройство перед отъездом. Теперь в холодильнике остались только алкоголь, сардины и кетчуп. — Ты будешь сардины? — спросила Альфис, и она достала одну из банок. Она подняла её над головой, и банка блеснула в свете лампы, как маленькая, серебряная рыба, которую поймали и заперли в железной клетке. — Что это? — спросила Нала, и её голос был удивлённым. Она встала с дивана и подошла к Альфис. Её светло-рыжевато-коричневая шерсть почти соприкасалась с жёлтой чешуёй Альфис, и она заглянула в холодильник. Холодный воздух ударил в лицо, и она зажмурилась. — Это рыба в консервах, — сказала Альфис, и она открыла банку. Крышка открутилась с тихим, влажным хлопком, и запах рыбы — солёной, маслянистой, с нотками дыма и копчения — ударил в нос. Нала поморщилась, но не отстранилась. Она смотрела на сардины — маленькие, серебристые, лежащие в масле, как драгоценности в сокровищнице. — Ну... давай, не откажусь, — сказала Нала, и она кивнула. Альфис положила сардины на тарелку — старую, керамическую, с отбитым краем, который Ториэль заклеила синей изолентой, — и поставила на пол. Тарелка глухо стукнула о дерево, и Нала опустилась на колени. Она наклонилась и взяла рыбу в рот — осторожно, аккуратно, чтобы не уронить. Сардина была солёной, маслянистой, и она таяла на языке, оставляя после себя привкус моря и дыма. Нала стала кушать. Она ела медленно, смакуя, и её хвост — длинный, с пушистой кисточкой на конце — медленно покачивался из стороны в сторону, как маятник. — Ну... кто в магазин? — спросила Ториэль, и её голос был ровным, спокойным. Она стояла у плиты, вытирая руки о передник, и её красные глаза с длинными ресницами смотрели на Андайн и Ондина, которые всё ещё лежали на диване. — Ондин и Андайн, марш в магазин, — сказала Ториэль, и её голос стал твёрдым, почти командным. — Ладно, — сказали Андайн и Ондин одновременно, и их голоса — хриплый, низкий у Андайн и ровный, спокойный у Ондина — слились в один. Они встали, оделись потеплее. Андайн натянула свою чёрную майку-алкоголичку, сверху накинула старую, кожаную куртку с потёртыми локтями и ржавыми заклёпками, на ноги — красные сапоги с толстой подошвой и жёлтыми вставками. Ондин надел серую футболку, поверх — синюю толстовку с капюшоном, на ноги — тёплые, вязаные носки, которые Ториэль связала ему на прошлое Рождество. Они вышли из дома, и дверь за ними закрылась с тихим, жалобным скрипом. Они сели в машину — старую, ржавую, с облезшей краской и пятнами грязи на колёсах. Андайн завела мотор, и машина зарычала, как дикий зверь, которого разбудили посреди зимы. Из глушителя вырвался хлопок — громкий, резкий, как выстрел. Симба и Нала вздрогнули. Симба сидел на полу, и его маленькая золотистая шерсть с лёгким рыжеватым отливом встала дыбом на загривке. Он подпрыгнул на месте, и его лапки с розовыми подушечками оторвались от земли на несколько сантиметров. Его хвост с маленькой кисточкой на конце прижался к ноге, и он смотрел на дверь, откуда донёсся звук. — Ой... — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Так громко. — Это машина, — сказал Санс, который сидел в кресле, пил кетчуп и наблюдал за происходящим с тем ленивым, полуприкрытым взглядом, который появлялся у него всякий раз, когда он был в хорошем настроении. — Она всегда так громко хлопает. — Страшно, — сказала Нала, и она прижалась к Симбе. — Не бойся, — сказал Симба, и он обнял её лапой. — Я здесь. Дверь открылась, и в коридор вышли Чара и Фриск. Чара была в своей зелёно-жёлтой полосатой рубашке, длинных коричневых брюках и коричневых ботинках. Её каштановые волосы были собраны в два коротких хвостика, чёлка — короткая, неровная, которую она постоянно поправляла, потому что она лезла в глаза. Фриск стояла рядом, в своём синем свитере с двумя фиолетовыми полосами, синих штанах и коричневых ботинках. Их лицо было спокойным, почти безэмоциональным, но в карих глазах чувствовалась та тихая, тёплая радость, которая появляется у людей, когда они видят тех, кого давно не видели. — О, вы уже дома, — сказала Чара, и её голос был ровным, спокойным, но в этой спокойствии чувствовалась та лёгкая, почти незаметная усмешка, которая появлялась у неё всякий раз, когда она говорила с Ториэль. Она прошла в гостиную и села на диван, положив ноги на журнальный столик. — А вы чем питались? — спросила Ториэль, и её голос был удивлённым, почти встревоженным. Она подошла к Чаре и встала рядом, и её фиолетовое платье было перепачкано мукой, а на лбу блестела капелька пота. — Ну... — сказала Чара, и она пожала плечами. — У нас в копилке было около пятнадцати тысяч рублей. Мы на великах ездили в магазины. Она замолчала, и в этой паузе слышно было, как часы на стене тикают — громко, насмешливо, отмеряя секунды, минуты, часы той жизни, которая текла мимо них. — Тяжело и долго, — продолжила Чара, и её голос стал тише, почти шёпотом. — Да, но мы выжили. И всё окей. Она посмотрела на Ториэль, и в её карих глазах было что-то — не вызов, не гордость, а скорее то спокойное, уверенное спокойствие, которое появляется у людей, когда они знают, что справились. — Правда, всю еду сожрали, — добавила Чара, и она улыбнулась. — Мы и так, не переживайте. Ториэль смотрела на неё долгим взглядом. Её красные глаза с длинными ресницами были полны слёз, и она не вытирала их. — Спасибо, — сказала Ториэль, и её голос дрогнул. — Что позаботились о доме. — Не за что, — сказала Фриск, и её голос был тихим, почти шёпотом. Они стояли в гостиной, и огонь в камине трещал, и снег падал за окном, и мир был огромен, бесконечен, полон чудес. — Ну что, — сказал Санс, и он отпил кетчупа. — Добро пожаловать домой. — Добро пожаловать домой, — сказала Альфис, и она улыбнулась. Они стояли в гостиной, и их тени — длинные, чёрные — скользили по стенам, как призраки прошлого, и где-то там, в саванне, их ждали родители, которые верили, что они вернутся. — Всё будет хорошо, — прошептал Симба, и его голос утонул в шуме ветра. — Всё будет хорошо, — прошептала Нала, и её голос утонул в шуме ветра. Они стояли у окна, и снег падал за стеклом, и мир был огромен, бесконечен, полон чудес. Ну, я в комнату, — сказал Санс, и его голос был ровным, ленивым, как всегда, когда он говорил о чём-то, что не требовало ни усилий, ни внимания. Он поднялся с кресла, и его костяные пальцы — длинные, жёлтые от времени, с едва заметными трещинками на фалангах — сжали бутылку кетчупа, которую он так и не выпустил из рук. Его розовые тапочки — один на ноге, второй болтался на пальце — шаркнули по деревянному полу, и он пошёл к лестнице. Его шаги были бесшумными, почти невесомыми, как у призрака, который забыл своё тело. Он поднялся на второй этаж, и половицы под его костяными ступнями скрипнули — тихо, жалобно, как будто дом вздыхал. Он закрыл дверь. В дверь постучали. Три удара — громких, уверенных, с такой силой, что деревянные половицы на крыльце задрожали, а петли жалобно скрипнули, как будто дом пытался предупредить тех, кто был внутри. Азгор, сидевший в кресле у камина, поднял голову. Его огромные руки — с тремя толстыми пальцами, с тёмными когтями — лежали на подлокотниках, и он медленно повернул голову к двери. Его красные глаза с длинными ресницами были спокойны, но в их глубине чувствовалось любопытство. Он встал, и его фиолетовый плащ, расшитый золотыми нитями, развевался за спиной, как знамя. Его длинные рога, закрученные по спирали, блестели в свете лампы, и на одном из них, как всегда, висел маленький сухой листок — он прилип ещё утром, когда Азгор рубил дрова. Он открыл дверь. На крыльце стояли монстры-строители. Их было трое — коренастые, крепкие, с мозолистыми лапами и лицами, обветренными ветрами тайги. Один из них, самый высокий, держал в руках каску — старую, потрёпанную, с пятнами краски и цемента. Другой, с широкими плечами и густой, чёрной шерстью, улыбался — той улыбкой, которая появляется у людей, когда они заканчивают большую работу. Третий, самый низкий, с большими, усталыми глазами, стоял чуть поодаль и мял в руках свою кепку. — С возвращением, — сказал высокий строитель, и его голос был низким, глухим, как у человека, который много работал и мало говорил. — У нас для вас новости. — Что же за новости? — спросил Азгор, и его голос был низким, тёплым, как далёкий гром, который не пугает, а обещает, что буря пройдёт стороной. Он отступил в сторону, пропуская строителей в дом. Они вошли, и их тяжёлые сапоги — в цементе, в грязи, в засохшей смоле — оставили на деревянном полу глубокие, чёрные следы. Они остановились в гостиной, огляделись. Стены были деревянными, тёплыми, и на них висели фотографии — Азгор и Ториэль, Андайн и Ондин, Санс и Папирус, Азриэль и Яра, Фриск и Чара. В углу горел камин, и огонь лизал чёрные, обуглившиеся поленья, разбрасывая золотые искры. — Мы наконец-то закончили строительство деревни, — сказал высокий строитель, и его голос стал громче, почти торжественным. — И ещё мы сделали школу для детей и даже зверей. Теперь обучаться могут все дети этой тайги. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как огонь трещит в камине, как где-то на кухне Ториэль переставляет кастрюли, как за окном ветер шумит в кронах кедров. — Молодцы, — сказал Азгор, и он кивнул. — Вы отлично поработали. Он повернулся к стене, где висела старая картина — подарок от Мапы Пандиги, — и сдвинул её в сторону. За картиной оказался сейф — маленький, металлический, с блестящей ручкой и кодовым замком, который Альфис установила несколько месяцев назад. Азгор набрал код — 1-9-9-1, год основания Подземелья, — и ручка щёлкнула. Дверца открылась. Внутри лежали деньги — пачки купюр, перетянутые резинками. Азгор достал одну пачку, отсчитал несколько толстых стопок и протянул строителю. Денег было много — наверное, несколько сотен тысяч. Бумажки шуршали, и их края блестели в свете лампы. — Спасибо, — сказал строитель, и он убрал деньги в карман своей куртки — старой, потрёпанной, с вытянутыми локтями и пятнами от краски. — Обращайтесь ещё. Он кивнул, развернулся и вышел из дома. Его коллеги пошли за ним, и их тяжёлые сапоги застучали по крыльцу, удаляясь, становясь всё тише, пока не затихли совсем. Азгор закрыл дверь и вернулся в кресло. Он откинулся на спинку, и его огромные руки — с тремя толстыми пальцами, с тёмными когтями — легли на подлокотники. — И зачем он отдал им эти... бумажки красивые? — спросил Симба, и его голос был удивлённым, почти наивным. Он сидел на полу, и его маленькая золотистая шерсть с лёгким рыжеватым отливом блестела в свете камина. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были широко открыты, и он смотрел на дверь, за которой скрылись строители. — Это деньги, — сказала Альфис, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она подошла к дивану и села рядом с Налой. Её жёлтая кожа — приглушённо-жёлтая, с лёгким оранжевым отливом на спине — блестела в свете лампы, и её очки сидели криво — левая дужка выше правой. Она поправила их и посмотрела на Симбу. — Деньги — это такие бумажки, которые люди и монстры используют, чтобы покупать еду, одежду, дома и другие вещи, — сказала Альфис, и её голос был ровным, спокойным, как у учительницы, которая объясняет материал студентам. — За деньги можно купить всё, что угодно. — Всё? — переспросил Симба, и его глаза расширились. — Почти всё, — сказала Альфис, и она кивнула. — Еду, одежду, игрушки, мебель, инструменты. Даже дома. — А зачем надо платить за работу? — спросил Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он наклонил голову набок, и его уши — большие, чёрные с обратной стороны — повернулись в сторону Альфис, как локаторы. Альфис вздохнула. Вздох был глубоким, тяжёлым, как у человека, который знает, что ответ на этот вопрос может быть слишком сложным для маленького львёнка, но всё равно пытается объяснить. — Люди и монстры работают, чтобы зарабатывать деньги, — сказала Альфис, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Строители строят дома, врачи лечат больных, учителя учат детей. За свою работу они получают деньги. На эти деньги они покупают еду для себя и своих семей. Она замолчала, и в этой паузе слышно было, как огонь трещит в камине, как где-то на кухне Ториэль переставляет кастрюли. — А если не платить? — спросил Симба, и его голос был удивлённым. — Тогда никто не будет работать, — сказала Альфис, и она покачала головой. — Зачем строить дома, если за это не платят? Зачем лечить больных, если за это не платят? Зачем учить детей, если за это не платят? Симба задумался. Его маленькая золотистая шерсть с лёгким рыжеватым отливом была взъерошена, и он почесал лапой за ухом. — А в саванне нет денег, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Мы просто... живём. — В саванне другие законы, — сказала Альфис, и она улыбнулась. — Вы — львы. Вы охотитесь, защищаете свою территорию, растите детей. У вас нет денег, потому что вам они не нужны. — А вам нужны? — спросил Симба. — Да, — сказала Альфис, и она кивнула. — Мы — монстры. Мы живём среди людей. Нам нужны деньги, чтобы покупать еду, одежду, лекарства, инструменты. Симба кивнул. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были серьёзны, и он смотрел на Альфис с той странной, почти взрослой серьёзностью, которая появляется у детей, когда они начинают понимать, как устроен мир. — Странно, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Что странно? — спросила Альфис. — Всё, — сказал Симба, и он пожал плечами. Он встал, подошёл к окну и посмотрел на снег, который падал за стеклом. Белые, пушистые хлопья кружились в воздухе, как тысячи маленьких бабочек, которые замерзали на лету и падали на землю, укрывая её толстым, белым одеялом. — В саванне нет снега, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — И нет денег. И нет домов из дерева. — Это другой мир, — сказала Альфис, и она подошла к нему. — Другой, но тоже красивый. — Да, — сказал Симба, и он кивнул. — Красивый. Они стояли у окна, и их тени — длинные, чёрные — скользили по полу, как призраки прошлого, и где-то там, в саванне, их ждали родители, которые верили, что они вернутся. Симба смотрел на снег, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были широко открыты. — Нала, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Что? — спросила Нала, и она подошла к нему. — Ты видишь? — спросил Симба, и он показал лапой на снег. — Это снег. Он белый. И холодный. — Вижу, — сказала Нала, и она кивнула. — Красиво, — сказал Симба. — Очень, — сказала Нала, и она улыбнулась. Они стояли у окна, и снег падал за стеклом, и мир был огромен, бесконечен, полон чудес. — А может, детей в школу отдадим? — спросила Альфис, и её голос был тихим, почти шёпотом, как у человека, который боится, что его идею не примут, но всё равно надеется на понимание. Она стояла у окна, и её жёлтая кожа — приглушённо-жёлтая, с лёгким оранжевым отливом на спине — блестела в свете лампы, и её очки сидели криво — левая дужка выше правой. Её фиолетовый хвост медленно покачивался из стороны в сторону, как маятник, отсчитывающий секунды до того момента, когда кто-нибудь ответит. Она смотрела на Симбу и Налу, которые всё ещё стояли у окна, и их маленькие силуэты — золотистый и светло-рыжевато-коричневый — отражались в стекле, как два призрака, которые заглянули в чужой мир и не знают, как вернуться обратно. — Зачем? — спросил Азгор, и его голос был низким, тёплым, но в этой теплоте чувствовалась та лёгкая, почти незаметная настороженность, которая появляется у людей, когда они слышат что-то, что требует осмысления. Он сидел в кресле у камина, и его огромные руки — с тремя толстыми пальцами, с тёмными когтями — лежали на подлокотниках. Его длинные рога, закрученные по спирали, блестели в свете огня, и на одном из них, как всегда, висел маленький сухой листок — он прилип ещё утром, когда Азгор рубил дрова. Его красные глаза с длинными ресницами смотрели на Альфис с той спокойной, почти отеческой мудростью, которая появляется у королей, когда они слушают своих советников. — Ну... чтобы они хоть что-нибудь знали, — сказала Альфис, и её голос стал тише, почти шёпотом. Она поправила очки — левая дужка снова съехала, — и её жёлтые рептильи глаза с узкими вертикальными зрачками смотрели на Азгора с той тихой, почти умоляющей надеждой, которая появляется у людей, когда они просят о чём-то, что могут не получить. — Ну, слушай... можно, — сказал Азгор, и он кивнул. Он откинулся на спинку кресла, и его фиолетовый плащ, расшитый золотыми нитями, развевался за спиной, как знамя. Его огромные руки легли на колени, и он посмотрел на Альфис долгим взглядом. — Только... как они сидеть будут за партой? — спросил Азгор, и его голос стал задумчивым, почти философским. Он провёл рукой по бороде — длинной, золотистой, и его пальцы — с тремя толстыми пальцами, с тёмными когтями — зарылись в неё, как в густую, тёплую шерсть. — Ведь они хоть и антропоморфные животные, но это немного... Они просто разговаривают, но они зооморфные. У них не получится посидеть на стуле или открыть что-то, как у наших зверей из тайги. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как огонь трещит в камине, как где-то на кухне Ториэль переставляет кастрюли, как за окном ветер шумит в кронах кедров. Альфис задумалась. Её фиолетовый хвост перестал покачиваться и замер, как сломанная ветка. Она сняла очки, протёрла их о край лабораторного халата — старого, в пятнах от чая и кофе, — и снова надела. Её жёлтые рептильи глаза с узкими вертикальными зрачками смотрели на Симбу и Налу, и она думала. — У них есть лапы, — сказала Альфис, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который решает задачу. — Они могут сидеть на полу. Мы сделаем для них специальные места — мягкие подушки, коврики. Им не обязательно сидеть на стуле. Она подошла к Симбе и Нале и опустилась на колени. Её жёлтая кожа — приглушённо-жёлтая, с лёгким оранжевым отливом на спине — блестела в свете лампы, и её очки сидели криво, но она не поправляла их. — А как они будут писать? — спросил Азгор, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Мы научим их держать ручки в зубах, — сказала Альфис, и она улыбнулась. — Или в лапах. У них есть когти. Они могут держать предметы. Она взяла со стола ручку — синюю, с золотым пером, — и протянула её Симбе. — Попробуй, — сказала Альфис, и её голос был мягким, почти нежным. Симба посмотрел на ручку. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были широко открыты, и он не знал, что делать. Он протянул лапу — маленькую, с розовыми подушечками, с короткими, острыми когтями — и обхватил ручку. Его пальцы — если у львят есть пальцы — сжались вокруг неё, и он поднял её. Ручка была лёгкой, почти невесомой, и он чувствовал, как её гладкая, холодная поверхность касается его шерсти. — Получается, — сказала Нала, и её голос был удивлённым. Она тоже взяла ручку — осторожно, аккуратно, как будто боялась, что она может сломаться. Её светло-рыжевато-коричневая шерсть блестела в свете лампы, и она смотрела на ручку, как на чудо. — Видите? — сказала Альфис, и она улыбнулась. — Всё возможно. Нужно только захотеть. — А как они будут читать? — спросил Азгор, и его голос был низким, тёплым. — Книги большие. Им будет неудобно держать их в лапах. — Мы сделаем для них специальные подставки, — сказала Альфис, и она встала. — Деревянные, наклонные. Книги будут лежать на них, а дети будут водить лапами по строчкам. Она подошла к столу, взяла книгу — старую, потрёпанную, с выцветшим корешком — и положила её на подставку. Страницы были жёлтыми, пожелтевшими от времени, и они пахли старой бумагой, пылью и чем-то ещё — чем-то кислым, неприятным, от чего у Симбы засосало под ложечкой. — Попробуй, — сказала Альфис, и она показала на книгу. Симба подошёл к столу. Его маленькие лапки с розовыми подушечками ступили на деревянный пол, и он встал на задние лапы, пытаясь дотянуться до книги. Его морда оказалась на уровне страниц, и он провёл лапой по строчкам. Буквы были чёрными, маленькими, и они сливались в слова, которых он не понимал. — Я не умею читать, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Научим, — сказала Альфис, и она погладила его по голове. — Для этого и нужна школа. Она повернулась к Азгору, и её жёлтые рептильи глаза с узкими вертикальными зрачками смотрели на него с той тихой, спокойной уверенностью, которая появляется у людей, когда они знают, что делают. — Мы построим школу, — сказала Альфис, и её голос был твёрдым, как сталь. — Для всех детей. И для зверей, и для монстров. Им нужно учиться, чтобы понимать мир. — Хорошо, — сказал Азгор, и он кивнул. — Строй. Он встал с кресла, и его огромное тело — в фиолетовом плаще, с длинными рогами — поднялось, и его тень — длинная, чёрная — упала на стену, на пол, на лица тех, кто стоял в комнате. — Я помогу, — сказал Азгор, и его голос был низким, тёплым. — Мы все поможем. — Спасибо, — сказала Альфис, и она улыбнулась. Она повернулась к Симбе и Нале, и её жёлтые рептильи глаза с узкими вертикальными зрачками смотрели на них с той мягкой, почти материнской теплотой, которая появляется у учителей, когда они видят своих будущих учеников. — Вы готовы учиться? — спросила Альфис, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Да, — сказал Симба, и он кивнул. — Да, — сказала Нала, и она кивнула. Они стояли в гостиной, и огонь в камине трещал, и снег падал за окном, и мир был огромен, бесконечен, полон чудес. — Завтра, — сказала Альфис, и она поправила очки. — Завтра начнём. Она подошла к столу, взяла лист бумаги и ручку, и её жёлтые пальцы — с тремя обычными пальцами и одним большим — начали выводить линии, чертить схемы, писать слова. — Ну что, — сказал Азгор, и он сел в кресло. — Добро пожаловать в школу. — Добро пожаловать, — сказала Альфис, и она улыбнулась. Они стояли в гостиной, и их тени — длинные, чёрные — скользили по стенам, как призраки прошлого, и где-то там, в тайге, строители заканчивали последние штрихи, и школа ждала своих первых учеников. — Ты волнуешься? — спросила Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Нет, — сказал Симба, и он покачал головой. — А ты? — Немного, — сказала Нала, и она прижалась к нему. — Но мы вместе. — Да, — сказал Симба, и он обнял её. — Вместе. Они стояли у окна, и снег падал за стеклом, и мир был огромен, бесконечен, полон чудес. Альфис пошла к себе в комнату, и её шаги — лёгкие, почти бесшумные — заскользили по деревянному полу. Её жёлтый хвост медленно покачивался из стороны в сторону, как маятник, отсчитывающий секунды до того момента, когда она сможет сесть за свой стол и заняться чертежами. Её жёлтая кожа — приглушённо-жёлтая, с лёгким оранжевым отливом на спине — блестела в свете лампы, и её очки сидели криво — левая дужка выше правой. Она не поправляла их — её мысли были уже далеко, в новой школе, которую она собиралась построить для детей этой тайги. — А где нам спать? — спросила Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом, как у человека, который боится, что его вопрос может быть неудобным, но всё равно надеется на ответ. Она стояла в гостиной, и её светло-рыжевато-коричневая шерсть блестела в свете камина. Её глаза — бледно-зелёные при свете дня — смотрели на Ториэль, которая вытирала руки о передник, и в них была та детская, наивная тревога, которая появляется у детей, когда они оказываются в новом, незнакомом месте и не знают, чего ожидать. — Будете спать у меня в комнате, — сказала Ториэль, и её голос был мягким, почти нежным, как у матери, которая укладывает своих детей спать после долгого дня. Она подошла к Нале и погладила её по голове — осторожно, нежно, как гладят маленьких котят, которые только начинают привыкать к новому дому. С комнаты Ондина вышли дикобразы. Они были сонными. Шейк шёл впереди, его короткие, толстые иглы топорщились в разные стороны, как щетина у старого кабана, и он тёр глаза кулаком — маленьким, с короткими когтями. Нидал шёл за ним, его длинные, тонкие иглы подрагивали, и он зевал — широко, громко, показывая свои жёлтые, сточенные зубы. Джеймама шла последней, её серебряная серёжка блестела в свете лампы, и она несла в руках плетёную корзину — ту самую, с фруктами, которую они привезли из Африки. — Ч-что происходит? — спросил Шейк, и его голос был хриплым со сна. — Что мы пропустили? Он остановился в дверях и оглядел гостиную — камин, диван, Ториэль, Налу, Симбу, Азгора, который сидел в кресле и читал книгу. Его маленькие глазки — тёмно-карие — бегали по сторонам, и он не понимал, что происходит. — Вы кто? — спросил Симба, и его голос был удивлённым, почти наивным. Он сидел на полу, и его маленькая золотистая шерсть с лёгким рыжеватым отливом блестела в свете камина. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были широко открыты, и он смотрел на дикобразов так, будто увидел призраков. — Я Шейк, — сказал Шейк, и он кивнул. — Это Нидал, — сказал он, показывая на брата, — а это Джеймама. Он показал на сестру, и она улыбнулась — криво, неуверенно, но искренне. — Мы... мы живём здесь, — сказал Нидал, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Уже несколько недель. — Мы приехали из Африки, — добавила Джеймама, и она поправила свою серебряную серёжку. — На лодке. Симба смотрел на них, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были широко открыты. Он не знал, что сказать. Он никогда не видел дикобразов. В саванне не было дикобразов. Там были только львы, антилопы, зебры, слоны, жирафы, гиены и шакалы. — Они... колючие, — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она прижалась к Симбе, и её светло-рыжевато-коричневая шерсть почти соприкасалась с его золотистой. — Да, — сказал Шейк, и он кивнул. — Мы колючие. Но не кусаемся. — Почти никогда, — добавил Нидал, и он усмехнулся. — Ладно, — сказала Ториэль, и её голос был твёрдым, почти командным. — Хватит разговоров. Всем спать. Она подошла к дикобразам и погладила Шейка по голове — осторожно, чтобы не уколоться об иглы. — Завтра будет новый день, — сказала Ториэль, и её голос был мягким, почти нежным. — Утром всё расскажем. — Ладно, — сказал Шейк, и он зевнул. Он развернулся и пошёл обратно в комнату Ондина. Нидал и Джеймама пошли за ним, и их иглы — короткие, толстые и длинные, тонкие — мелькнули в темноте коридора, как тени, которые уползают в ночь. Нала посмотрела на Ториэль. — А мы? — спросила Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Идём, — сказала Ториэль, и она протянула лапу. — Я покажу вам комнату. Она повела их наверх. Лестница была старой, деревянной, и ступеньки скрипели под её козлиными копытцами. Симба и Нала шли за ней, их лапки — маленькие, с розовыми подушечками — ступали по дереву, и они иногда останавливались, оглядываясь на стены, на которых висели фотографии — Азгор и Ториэль, Андайн и Ондин, Санс и Папирус, Азриэль и Яра, Фриск и Чара. — Вот, — сказала Ториэль, и она открыла дверь. Комната была маленькой, но уютной. В углу стояла кровать — старая, деревянная, с резными ножками и синим одеялом, на котором были вышиты звёзды. На подоконнике лежала стопка книг — сказки, легенды, истории о далёких странах. На стене висела картина — лес, река, закат. — Здесь будете спать, — сказала Ториэль, и она улыбнулась. Симба подошёл к кровати и потрогал одеяло. Оно было мягким, тёплым, и он чувствовал, как шерсть касается его лап. — Спасибо, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Не за что, — сказала Ториэль, и она погладила его по голове. — Сладких снов. Она вышла из комнаты и закрыла за собой дверь. Симба и Нала остались одни. — Ты как? — спросил Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Нормально, — сказала Нала, и она кивнула. — А ты? — Тоже, — сказал Симба, и он улыбнулся. Они легли на кровать — Симба слева, Нала справа, их шерсть — золотистая и светло-рыжевато-коричневая — почти сливалась в свете лампы. Они смотрели в потолок, на деревянные балки, на паутину в углах, и думали о доме, о саванне, о родителях, которые ждали их там, за тысячи километров отсюда. — Симба, — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — М? — спросил Симба. — А ты скучаешь? — Да, — сказал Симба, и он кивнул. — По папе. По маме. По Зазу. По Сарафине. — Я тоже, — сказала Нала, и она прижалась к нему. Они лежали в тишине, и только ветер шумел за окном, и только где-то далеко ухал филин. — Но здесь тоже хорошо, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Да, — сказала Нала, и она кивнула. — Хорошо. Они закрыли глаза. Им снилась саванна — бескрайняя, жёлтая, выжженная солнцем, — и они бежали по ней, и ветер свистел в ушах, и солнце светило в лица, и они смеялись — громко, радостно, как будто не было ни войны, ни смерти, ни боли, ни страха. — Всё будет хорошо, — прошептал Симба, и его голос утонул в тишине. — Всё будет хорошо, — прошептала Нала, и её голос утонул в тишине. Они уснули. А где-то там, в тайге, строители заканчивали последние штрихи, и школа ждала своих первых учеников. Альфис сидела в своей комнате и чертила планы. Её жёлтая кожа — приглушённо-жёлтая, с лёгким оранжевым отливом на спине — блестела в свете лампы, и её очки сидели криво — левая дужка выше правой. Её жёлтый хвост — именно жёлтый, не фиолетовый, а жёлтый — медленно покачивался из стороны в сторону, как маятник, отсчитывающий секунды до того момента, когда она закончит. — Школа, — прошептала Альфис, и её голос утонул в тишине. Она улыбнулась. — Школа для всех, — сказала она, и её голос утонул в тишине. Она не знала, что будет завтра. Но она знала, что будет работать. И этого было достаточно. Прошло пятнадцать минут. Тишина в доме монстров стала плотной, почти осязаемой, как старая смола на стволах кедров. За окном медленно кружились хлопья снега, и их белая, пушистая масса укрывала землю, деревья, крыши, превращая тайгу в огромное, безмолвное царство, где не было места ни звукам, ни запахам, ни движениям. В гостиной потрескивал камин, и его красноватый свет плясал на стенах, на полу, на лицах тех, кто сидел в креслах и на диване. Где-то на кухне Ториэль переставляла кастрюли, и металлический звон доносился сквозь закрытую дверь, как далёкий колокольчик. Дверь распахнулась, и в коридор ворвались Андайн и Ондин. Они были в тяжёлых куртках, шапках, шарфах, и их лица — синие, замёрзшие — были красными от холода. В руках они держали три огромных пакета — жёлтых, с яркими логотипами супермаркета, из которых торчали батоны хлеба, пакеты с молоком, зелёные веточки укропа и что-то ещё, что нельзя было разглядеть. Снег таял на их плечах, на шапках, на ресницах, и они отряхивались, как собаки, которые вылезли из воды. — Я так заебался, — сказал Ондин, и его голос был хриплым, низким, с той металлической ноткой, которая появлялась у него только тогда, когда он был на грани между усталостью и раздражением. Он сбросил куртку на пол, не глядя, и его красные волосы, растрёпанные, мокрые, рассыпались по плечам. Он прошёл в гостиную, не обращая внимания на то, что его сапоги — тяжёлые, с толстой подошвой — оставляли на деревянном полу грязные, мокрые следы. Он подошёл к кровати — той самой, на которой спал прошлой ночью — и упал на неё без сил. Его тело — синее, мускулистое — рухнуло на матрас, и пружины жалобно скрипнули под его весом. Он закрыл глаза, и его дыхание стало ровным, спокойным, как у человека, который наконец-то может отдохнуть. — Я с тобой, — сказала Андайн, и она легла рядом. Она не снимала куртку. Она просто упала на спину, раскинула руки в стороны, и её красные волосы, мокрые, тяжёлые, разметались по подушке, как языки пламени. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был открыт, и она смотрела в потолок — на деревянные балки, на паутину в углах, на трещины, которые появились ещё при строительстве. Они залипли в телефон. Ондин достал свой старый, потрёпанный смартфон с треснутым экраном и начал листать ленту. Андайн достала свой — новенький, в ярко-красном чехле, который ей подарила Альфис на день рождения, — и тоже уставилась в экран. Их пальцы — синие, с перепонками между пальцев, с короткими когтями — лениво скользили по стеклу, открывая новости, мемы, фотографии, видео. Они не говорили ни слова. Им не нужно было говорить. Они просто лежали рядом и отдыхали. Симба сидел на ковре в гостиной и смотрел на огонь. Его маленькая золотистая шерсть с лёгким рыжеватым отливом блестела в свете камина, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были полуприкрыты. Он устал. Дорога, новые впечатления, чужие лица, незнакомые звуки — всё это вымотало его, и он чувствовал, как его веки тяжелеют, как тело становится ватным, непослушным. Он зевнул — широко, громко, показывая свои маленькие, молочные зубы, — и его пасть раскрылась так широко, что, казалось, вот-вот треснет. Он зевнул и уснул. Его голова упала на лапы, и его дыхание стало ровным, глубоким. Ему снилась саванна — бескрайняя, жёлтая, выжженная солнцем, — и он бежал по ней, и ветер свистел в ушах, и солнце светило в лицо, и он был свободен. Нала сидела на диване и смотрела на Симбу. Её светло-рыжевато-коричневая шерсть блестела в свете камина, и её глаза — бледно-зелёные при свете дня — были полны той тихой, спокойной грусти, которая появляется у людей, когда они смотрят на спящих друзей и думают о том, что они тоже устали, но не могут уснуть. — Я пойду прогуляюсь, — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она встала с дивана, и её лапки — маленькие, с розовыми подушечками — ступили на деревянный пол. — Нет! — сказала Андайн, и её голос был резким, почти грубым. Она не подняла головы. Она продолжала смотреть в телефон, но её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком сузился, и её пальцы — синие, с перепонками между пальцев — замерли на экране. — Это почему ещё? — возмутилась Нала, и её голос стал громче, почти крикливым. Она повернулась к Андайн, и её глаза — бледно-зелёные — сверкнули в свете камина. — Во-первых, на улице зима, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который объясняет очевидные вещи. — Вы не привыкли к такому климату. Замёрзнете. Заболеете. Умрёте. Она замолчала, и в этой паузе слышно было, как огонь трещит в камине, как где-то на кухне Ториэль переставляет кастрюли. — Во-вторых, — продолжила Андайн, и её голос стал тише, почти шёпотом, — там есть Тасман. Идиот, который никак не уедет отсюда. Он, может, и не злой, но он дурак. Он может напугать вас. Или обидеть. Или просто достать своими глупыми шутками. — И харзы, — добавил Ондин, не отрываясь от телефона. — Они те ещё идиоты. Андайн кивнула. — Они маленькие, наглые и вечно пакостят. Если они увидят вас одних — будут приставать. Будут дразнить. Могут даже украсть что-нибудь. Нала приуныла. Её светло-рыжевато-коричневая шерсть стала тусклой, почти серой. Её уши прижались к голове, и её хвост — длинный, с пушистой кисточкой на конце — обвил её ногу, как одеяло. Она не знала, что сказать. Она не знала, что делать. Она хотела гулять, но она не хотела умирать. Она подошла к окну, залезла на подоконник и села, поджав под себя лапы. Стекло было холодным, и она чувствовала, как холод проникает сквозь шерсть, касается кожи, заставляет её дрожать. Она смотрела на улицу. За окном было темно. Луна, круглая и жёлтая, висела высоко над верхушками кедров, и её холодный синий свет ложился на снег, делая его похожим на бескрайнее, серебряное море, в котором не было ни волн, ни ветра. Деревья стояли неподвижно, их ветви были покрыты снежными шапками, и они напоминали старых, седых стариков, которые замерли в вечном ожидании. Снег падал. Медленно, плавно, как тысячи маленьких белых мух, которые кружились в воздухе и опускались на землю, исчезая в белой толще. — Красиво, — прошептала Нала, и её голос утонул в тишине. Андайн посмотрела на неё. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холодным, спокойным, но в этой спокойствии чувствовалась та скрытая, почти незаметная мягкость, которая появлялась у неё только тогда, когда она смотрела на тех, кто был слабее её. — Завтра, — сказала Андайн, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Завтра мы покажем вам тайгу. Когда рассветёт. Когда будет тепло. Ну, теплее, — добавил Ондин, и он усмехнулся. — Хорошо, — сказала Нала, и она кивнула. Она смотрела в окно, и её отражение — маленькое, светло-рыжевато-коричневое — плыло по стеклу, как призрак, который заглянул в чужой мир и не знает, как вернуться обратно. — Симба спит, — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Пусть спит, — сказала Андайн, и она снова уставилась в телефон. — Устал, — сказал Ондин, и он зевнул. — Все устали, — сказала Андайн. Они лежали на кровати, и их пальцы — синие, с перепонками между пальцев — лениво скользили по экранам. Симба спал на ковре, и его маленькая золотистая шерсть с лёгким рыжеватым отливом блестела в свете камина. Нала сидела на подоконнике, и её светло-рыжевато-коричневая шерсть почти сливалась с темнотой за окном. В комнату вошла Ториэль. — Ужин готов, — сказала Ториэль, и её голос был мягким, почти нежным. — Не хочу, — сказала Андайн, и она не подняла головы. — Я потом, — сказал Ондин, и он перевернулся на бок. — А вы? — спросила Ториэль, и она посмотрела на Налу и Симбу. — Мы поедим, — сказала Нала, и она кивнула. Она спрыгнула с подоконника и подошла к Симбе. — Симба, — сказала Нала, и она потрясла его за плечо. — Симба, просыпайся. Ужин. Симба открыл глаза. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были мутными со сна, и он не понимал, где он. — Где я? — спросил Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — В тайге, — сказала Нала, и она улыбнулась. — Пойдём, поедим. Они пошли на кухню, и их шаги — маленькие, лёгкие — заскользили по деревянному полу. Андайн и Ондин остались лежать на кровати. — Они хорошие, — сказал Ондин, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Да, — сказала Андайн, и она кивнула. — Хорошие. Они лежали в тишине, и только часы на стене тикали, и только ветер шумел за окном, и только где-то далеко ухал филин. — Спокойной ночи, — сказал Ондин. — Спокойной ночи, — сказала Андайн. Они закрыли глаза. Им снилась тайга. Снег. Кедры. Тишина. Им снился дом. Ночь шла медленно, как старая, усталая река, которая течёт по равнине, не зная ни берегов, ни времени. Луна, круглая и жёлтая, висела высоко над верхушками кедров, и её холодный синий свет ложился на снег, делая его похожим на бескрайнее, серебряное море, в котором не было ни волн, ни ветра. За окном было тихо — так тихо, что слышно было, как снежинки падают на землю, как они касаются друг друга, как они замерзают, превращаясь в миллиарды маленьких, хрупких кристаллов. Нала лежала на кровати, свернувшись калачиком, и её светло-рыжевато-коричневая шерсть тускло блестела в свете луны, которая пробивалась сквозь щель в шторах. Её хвост — длинный, с пушистой кисточкой на конце — обвивал её ноги, как одеяло, и она иногда вздрагивала во сне, и её лапки — маленькие, с розовыми подушечками — дёргались, как будто она убегала от кого-то. Она крутилась во сне, и её лицо — спокойное, почти безмятежное — время от времени искажалось гримасой страха, и её губы — тонкие, с едва заметной трещинкой посередине — шептали что-то, что нельзя было разобрать. Она думала о первом дне в школе. Она уже представляла, как все её буллят. Ей снилось, что она стоит у входа в класс — маленькая, одинокая, чужая, — и все звери, которые там были, смотрели на неё с ненавистью и презрением. Они стояли в коридоре, тесной толпой, и их глаза — жёлтые, зелёные, карие — сверкали в полумраке, как угли, которые вот-вот разгорятся. Они смеялись над ней — громко, радостно, злобно, — и их смех разносился по коридору, как крики чаек над морем. Они тыкали в неё пальцами. Длинными, костлявыми пальцами, которые были похожи на когти хищников. Они указывали на её светло-рыжевато-коричневую шерсть, на её бледно-зелёные глаза, на её длинный хвост с пушистой кисточкой на конце. Они показывали на неё, как на диковинку, как на зверя из клетки, которого выставили напоказ, чтобы все могли насмехаться над ним. Они били её. Не сильно, не больно, а так — для забавы, для развлечения, для того, чтобы показать, кто здесь главный. Лапы — мягкие, с розовыми подушечками — врезались в её бока, в её спину, в её голову. Она не сопротивлялась. Она не кричала. Она просто стояла, и её тело сотрясалось от ударов, и её глаза были полны слёз, и она не знала, почему они это делают. Они громко хихикали. Их смех был похож на лай шакалов, который разносится по саванне ночью, пугая мелких зверьков и заставляя их прятаться в норах. Он был резким, пронзительным, и он проникал в её уши, в её мозг, в её душу, оставляя там глубокие, кровоточащие раны. Нала проснулась. Её глаза — бледно-зелёные — распахнулись, и она несколько секунд смотрела в потолок, не понимая, где она. Сердце её колотилось где-то в горле, и она чувствовала, как её шерсть — светло-рыжевато-коричневая — встала дыбом на загривке. Она села на кровати, и её лапки — маленькие, с розовыми подушечками — дрожали. — О господи... — прошептала Нала, и её голос был тихим, почти неслышным. Она встала. Её лапки ступили на холодный, деревянный пол, и она поёжилась от холода. Она посмотрела на пол. Рядом с кроватью стояла миска с водой. Старая, глиняная, с трещиной на боку, которую Ториэль заклеила синей изолентой. Вода была чистой, прозрачной, и она отражала свет луны, который проникал сквозь щель в шторах, делая её похожей на маленькое, серебряное озеро. — Что-то пить хочется, — сказала Нала, и она опустилась на колени. Она наклонилась и начала пить. Вода была холодной, свежей, и она текла по её горлу, успокаивая, смывая страх, который остался после кошмара. Она пила долго, жадно, как будто боялась, что вода может исчезнуть, если она оторвётся от миски. Вдруг был какой-то шорох. Он доносился из коридора — тихий, едва уловимый, похожий на шаги мыши, которая крадётся по полу, боясь, что её заметят. Нала подняла голову, и её уши — большие, чёрные с обратной стороны — повернулись в сторону звука. Она перестала дышать. Она замерла, и её тело напряглось, как струна, которую натянули и вот-вот отпустят. Она повернула голову, скаля зубы. Её клыки — маленькие, острые, ещё молочные — блеснули в свете луны, и её губы — тонкие, с едва заметной трещинкой посередине — приподнялись, обнажая их. Она раскрыла когти. Они были маленькими, но острыми, и они блестели в темноте, как маленькие, кривые кинжалы. Эй... Ты чего... — раздался голос из темноты. Азриэль стоял в дверях, и его голос был сонным, почти шёпотом. Он был в своей зелёно-жёлтой полосатой пижаме, слишком большой для него, с рукавами, которые он закатал до локтя. Его маленькие рожки, заклеенные пластырем, тускло блестели в свете луны, и он сжимал в руках старого, потрёпанного плюшевого монстра, которого звали Кетчуп. — Фух... Это ты... — выдохнула Нала, и её тело расслабилось. Она убрала когти, и её губы сомкнулись, пряча клыки. Её сердце всё ещё колотилось, но уже не так сильно, и она чувствовала, как страх медленно отступает, уступая место облегчению. — Мне кошмар приснился, — сказала Нала, и её голос дрожал. Она легла на пол. Пол был холодным, и она чувствовала, как холод проникает сквозь шерсть, касается кожи, заставляет её дрожать. Она лежала на боку, поджав лапы к животу, и её хвост — длинный, с пушистой кисточкой на конце — лежал на полу неподвижно, как сломанная ветка. Азриэль подошёл к ней и сел рядом. Его маленькие копытца — тёмные, блестящие — ступили на деревянный пол, и он опустился на колени. Он положил руку на Налу — осторожно, нежно, как гладят больших кошек, которые наконец-то перестали бояться и позволили себе расслабиться. — Я готов тебя выслушать, — сказал Азриэль, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он погладил её по спине, и его пальцы — маленькие, с короткими коготками — перебирали её шерсть, успокаивая, согревая. — Нам утром идти в школу с Симбой, — сказала Нала, и её голос дрожал. — Я боюсь, что нас не примут. Или сделают изгоями. Она замолчала, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит за окном, как где-то далеко ухал филин. — Это не так, — сказал Азриэль, и его голос был твёрдым, как сталь. — Лео, Тиг и другие не такие. Он посмотрел на неё, и его большие тёмные глаза с длинными ресницами смотрели на неё с той тихой, спокойной уверенностью, которая появляется у людей, когда они знают, что говорят правду. — К тому же ты дружишь с одной из друзей одноклассников — это Яра. Не бойся, всё будет хорошо. Это я тебе обещаю. Он улыбнулся — той улыбкой, которая появляется у детей, когда они хотят утешить своих друзей и верят в то, что говорят. Его улыбка пропала. — Я... вспомнил, — сказал Азриэль, и его голос стал тише, почти шёпотом. — У нас ещё и Харзы с Тасманом учатся. — Гады те ещё, — ответил Азриэль, и он покачал головой. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит за окном, как где-то далеко ухал филин. — Но успокойся, — сказал Азриэль, и его голос стал твёрдым, как сталь. — Я защищу тебя. И всё будет хорошо. Он погладил её по голове — осторожно, нежно, как гладят маленьких котят, которые боятся темноты. — Теперь ложись спать, — сказал Азриэль, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Я отвечаю, будет всё окей. Он встал, и его маленькие копытца ступили на деревянный пол. Он пошёл к двери, и его тень — маленькая, чёрная — скользила по полу, как призрак прошлого. — Спокойной ночи, Нала, — сказал Азриэль, и он вышел в коридор. — Спокойной ночи, Азриэль, — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она поднялась с пола и легла на кровать. Симба спал рядом, свернувшись калачиком, и его маленькая золотистая шерсть с лёгким рыжеватым отливом блестела в свете луны. Она прижалась к нему, и её светло-рыжевато-коричневая шерсть почти слилась с его золотистой. Она закрыла глаза. Нала уснула. Ей снилось, что она идёт по коридору школы, и Азриэль идёт рядом, и его рука лежит на её плече, и он улыбается. Вокруг них — стены, выкрашенные в жёлтый и синий цвета, и на них висят рисунки — дети монстров, дети зверей, дети тайги. Они смеются — не над ней, а с ней. И она смеётся в ответ. Азриэль вернулся в свою комнату и лёг на кровать. Яра спала рядом, и Кияра спала в корзинке, и её маленькое личико — белое, с тёмными пятнышками — было спокойным, почти безмятежным. — Всё будет хорошо, — прошептал Азриэль, и его голос утонул в тишине. Он закрыл глаза. Ему снилась школа — новая, светлая, с большими окнами и высокими потолками. Ему снились дети, которые сидят за партами, и учителя, которые ходят между рядами, и он сидит среди них, и ему не страшно. — Всё будет хорошо, — сказал он во сне, и его голос утонул в тишине. Ночь шла медленно. Луна плыла по небу, и её холодный синий свет ложился на снег, на деревья, на крыши домов, и тайга спала, укрытая белым, пушистым одеялом. На следующее утро солнце только начинало подниматься над верхушками кедров, и его первые лучи — золотистые, мягкие — пробивались сквозь густую хвою, оставляя на снегу длинные, дрожащие тени. Воздух был холодным, прозрачным, и он пах снегом, хвоей и той особенной, утренней свежестью, которая бывает только в тайге зимой, когда ночь ещё не до конца отпустила землю, а день уже напоминает о себе. Где-то вдалеке стучал дятел, и этот звук — глухой, монотонный — разносился по лесу, как метроном, отмеряющий время. В доме монстров было тихо. Часы на стене тикали — громко, насмешливо, отмеряя секунды, минуты, часы той жизни, которая текла мимо спящих, не касаясь их. В гостиной догорал камин, и его красноватый свет, уже не такой яркий, как ночью, плясал на стенах, на полу, на лицах тех, кто спал в креслах и на диване. Санс дремал в своём любимом кресле, укрывшись пледом, и его костяные пальцы сжимали пустую бутылку кетчупа. Папирус спал на полу, раскинув руки в стороны, и его костяная челюсть была открыта, и из неё доносилось тихое, свистящее дыхание. Азгор и Ториэль спали в своей комнате. Их дверь была закрыта, и из-за неё не доносилось ни звука. Андайн и Ондин спали в своей комнате, их доспехи стояли в углу, аккуратно сложенные, и их телефоны лежали на тумбочке, тихо мигая зелёными огоньками. Альфис спала в своей лаборатории, уронив голову на стол, и её очки сидели криво — левая дужка выше правой. Азриэль, Яра и Кияра спали в своей комнате, и их дыхание было ровным, спокойным, как у тех, кто доверяет этому дому, этим стенам, этим людям. Ториэль вышла из спальни. Её шаги — лёгкие, почти бесшумные — заскользили по деревянному полу. На ней было её фиолетовое платье, расшитое золотыми нитями, и её красные глаза с длинными ресницами были спокойны, но в их глубине чувствовалась та тихая, почти незаметная усталость, которая появляется у матерей, когда они встают раньше всех, чтобы приготовить завтрак для своих детей. Её козлиные копытца — тёмные, блестящие — ступали по половицам, и она иногда останавливалась, глядя на стены, на которых висели фотографии — Азгор и Ториэль, Андайн и Ондин, Санс и Папирус, Азриэль и Яра, Фриск и Чара. Она подошла к комнате, где спали Симба и Нала, и открыла дверь. — Симба, Нала, встаём, — сказала Ториэль, и её голос был мягким, почти нежным, но в этой мягкости чувствовалась та скрытая, почти незаметная твёрдость, которая появляется у матерей, когда они будят своих детей. Симба и Нала спали на одной кровати. Симба лежал на спине, раскинув лапы в стороны, и его маленькая золотистая шерсть с лёгким рыжеватым отливом блестела в свете луны, которая пробивалась сквозь щель в шторах. Нала лежала рядом, свернувшись калачиком, и её светло-рыжевато-коричневая шерсть почти сливалась с его золотистой. Их хвосты — длинные, с пушистыми кисточками на концах — лежали на одеяле неподвижно, как две сломанные ветки. Они открыли глаза. Сначала медленно, потом быстрее, и их глаза — оранжевые у Симбы, бледно-зелёные у Налы — были мутными со сна, и они не понимали, где они. — Уже? — спросила Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она села на кровати, и её лапки — маленькие, с розовыми подушечками — ступили на холодный, деревянный пол. Она поёжилась от холода и потянулась, и её спина выгнулась дугой, и её хвост — длинный, с пушистой кисточкой на конце — дёрнулся. — Да, уже, — сказала Ториэль, и она улыбнулась. — Вставайте, умывайтесь. Завтрак готов. Она вышла из комнаты, и её шаги — лёгкие, почти бесшумные — заскользили по коридору. Ториэль подошла к зеркалу, которое висело в прихожей — старое, потрёпанное, в деревянной раме, с потускневшим серебряным покрытием. Она стала что-то делать. Она поправила платье, одёрнула подол, пригладила волосы — длинные, фиолетовые, с лёгкой сединой на висках. Она посмотрела на своё отражение, и её красные глаза с длинными ресницами были спокойны, но в их глубине чувствовалась та тихая, почти незаметная тревога, которая появляется у матерей, когда они провожают своих детей в первый день в новой школе. — Давайте... быстро покушайте, — сказала Ториэль, и её голос был мягким, почти нежным. Она подошла к столу, взяла миску — старую, глиняную, с отбитым краем, который она заклеила синей изолентой, — и положила в неё еду. Каша была горячей, золотистой, с маслом и мёдом, и от неё шёл пар, который поднимался к потолку, как маленькое, белое облако. Она поставила миску на пол и отошла к окну. — Я вас жду, — сказала Ториэль, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она смотрела в окно, на снег, который падал за стеклом, и её тень — длинная, чёрная — скользила по полу, как призрак прошлого. Симба и Нала вышли из комнаты. Они были сонными, их шерсть была взъерошена, и они тёрли глаза лапами. Они подошли к миске и опустились на колени. Каша была горячей, сладкой, и она пахла маслом и мёдом. Симба и Нала начали есть. Они ели медленно, смакуя, и их хвосты — длинные, с пушистыми кисточками на концах — медленно покачивались из стороны в сторону, как маятники. — Вкусно, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Очень, — сказала Нала, и она кивнула. Они ели, и Ториэль смотрела на них, и её красные глаза с длинными ресницами были полны той тихой, спокойной радости, которая появляется у матерей, когда они видят, как их дети едят. — Не торопитесь, — сказала Ториэль, и её голос был мягким, почти нежным. — У вас есть время. Симба и Нала доели кашу, облизали миску и встали. — Мы готовы, — сказал Симба, и его голос был твёрдым, как сталь. — Мы готовы, — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. Ториэль подошла к ним и погладила их по головам — Симбу первой, потом Налу. — Молодцы, — сказала Ториэль, и она улыбнулась. — Теперь умывайтесь. И одевайтесь. Через полчаса выходим. Они пошли в ванную, и их шаги — маленькие, лёгкие — заскользили по деревянному полу. Ториэль осталась стоять у окна. Она смотрела на снег, который падал за стеклом, и её тень — длинная, чёрная — скользила по полу, как призрак прошлого. — Всё будет хорошо, — прошептала Ториэль, и её голос утонул в тишине. Она не знала, что будет сегодня. Но она знала, что будет ждать. И этого было достаточно. Симба и Нала умылись. Они встали на задние лапы перед раковиной, и их маленькие лапки — с розовыми подушечками — держались за край. Вода была тёплой, и они плескали её в лицо, смывая остатки сна. Они вытерлись полотенцем — старым, потрёпанным, с вышитыми цветами на углах, — и пошли в комнату одеваться. Им не нужно было одеваться. Их шерсть была их одеждой. Но они всё равно поправили её — пригладили, причесали, убрали лишние колтуны. — Я волнуюсь, — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Я тоже, — сказал Симба, и он взял её за лапу. — Но мы вместе. — Да, — сказала Нала, и она кивнула. — Вместе. Они вышли из комнаты, и их шаги — маленькие, лёгкие — заскользили по деревянному полу. Ториэль ждала их у двери. — Пошли, — сказала Ториэль, и она открыла дверь. Холод ударил в лицо, и они зажмурились. Снег падал, и его белые, пушистые хлопья кружились в воздухе, как тысячи маленьких бабочек, которые замерзали на лету и падали на землю. — Красиво, — прошептала Нала. — Да, — сказал Симба, и он кивнул. Они вышли на улицу, и их следы — маленькие, чёткие — остались на снегу, как напоминание о том, что они были здесь. Ториэль закрыла дверь и пошла за ними. — Не бойтесь, — сказала Ториэль, и её голос был мягким, почти нежным. — Всё будет хорошо. Они шли по тайге, и их тени — длинные, чёрные — скользили по снегу, как призраки прошлого, и где-то там, впереди, их ждала школа — новая, светлая, с большими окнами и высокими потолками. — Всё будет хорошо, — прошептал Симба, и его голос утонул в шуме ветра. — Всё будет хорошо, — прошептала Нала, и её голос утонул в шуме ветра. Они шли, и снег падал, и мир был огромен, бесконечен, полон чудес. Коридор школы пах свежей краской и деревом — тем особенным, чуть сладковатым запахом, который бывает только в новых, только что отстроенных помещениях. Стены были выкрашены в мягкие, спокойные тона: светло-жёлтый чередовался с тёплым оранжевым, а под потолком тянулась широкая голубая полоса, на которой ещё не успела осесть пыль. Пол блестел — его натерли до такого состояния, что в нём отражались редкие лампы, висящие под потолком, и эти отражения казались маленькими, дрожащими огоньками, которые плясали при каждом шаге. Симба и Нала шли за Ториэль, и их лапки — маленькие, с розовыми подушечками — ступали по гладкому, скользкому полу, и они то и дело останавливались, оглядываясь по сторонам. Всё было новым, чужим, непривычным. Двери классов были закрыты, и только на некоторых висели таблички с надписями: «1-А», «1-Б», «Кабинет директора». За одной из дверей слышались голоса — тихие, неразборчивые, и Симба напрягся, пытаясь разобрать слова, но не смог. — Раньше дети обучались на поляне, — сказала Ториэль, не оборачиваясь. Её голос звучал ровно, спокойно, как у человека, который рассказывает о чём-то, что уже стало историей. — Мапа Пандига вёл уроки прямо под открытым небом. Звери сидели на пнях и брёвнах, а он стоял у костра и рассказывал о травах, о звёздах, о том, как устроен мир. Поляна была их школой, а небо — потолком. Она замолчала, и в этой паузе слышно было, как за окном ветер шумит в кронах кедров, как снег скрипит под чьими-то тяжёлыми шагами. — Теперь всё по-другому, — добавила Ториэль, и в её голосе послышалась лёгкая, почти незаметная ностальгия. — Но, наверное, это к лучшему. Она открыла дверь в класс и отступила в сторону, пропуская Симбу и Налу вперёд. Класс был просторным, светлым, и в нём ещё чувствовался тот самый запах свежего дерева и краски. Парты стояли в три ряда — светлые, новенькие, с блестящими металлическими ножками. На каждой парте лежали тетради, ручки, карандаши — всё новое, нетронутое, ожидающее первых учеников. Доска была огромной, зелёной, и на ней ещё не было ни одного следа мела. Рядом с доской висела карта — не тайги, а целого мира, с океанами, континентами и странными, незнакомыми названиями, которые Симба никогда не слышал. За окнами падал снег. Белые, пушистые хлопья медленно кружились в воздухе и опускались на землю, укрывая её всё новым и новым слоем. Ториэль отошла к двери, остановилась на пороге и посмотрела на Симбу и Налу долгим взглядом. Её красные глаза с длинными ресницами были спокойны, но в их глубине чувствовалось что-то — не тревога, не грусть, а скорее то тихое, уверенное спокойствие, которое появляется у матерей, когда они видят, что их дети готовы к новому этапу. — Учитесь нормально, — сказала Ториэль, и её голос был мягким, почти нежным, но в этой мягкости чувствовалась та скрытая, почти незаметная твёрдость, которая появляется у родителей, когда они дают последние наставления. Она вышла, и дверь за ней закрылась с тихим, жалобным скрипом. Симба и Нала остались одни. Они стояли у входа, не решаясь идти дальше. В классе было тихо — так тихо, что слышно было, как часы на стене тикают, как за окном снег падает на подоконник, как где-то далеко стучит дятел. — А что она режим мамочки включила? — спросила Нала, и её голос был недовольным, почти раздражённым. Она нахмурилась, и её светло-рыжевато-коричневая шерсть встала дыбом на загривке. Её хвост — длинный, с пушистой кисточкой на конце — нервно дёргался, и она смотрела на дверь, за которой скрылась Ториэль. — Не знаю, — ответил Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он стоял рядом с Налой, и его маленькая золотистая шерсть с лёгким рыжеватым отливом блестела в свете ламп. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были широко открыты, и он смотрел на класс — на парты, на доску, на карту, на окна, за которыми падал снег. — Но, наверное, она просто... волнуется, — добавил Симба, и он пожал плечами. — Мы не маленькие, — сказала Нала, и её голос стал тише, почти шёпотом. — Мы справимся. — Знаю, — сказал Симба, и он улыбнулся. Они стояли в классе, и их тени — длинные, чёрные — скользили по полу, а за окном продолжал падать снег, и часы тикали, отмеряя время до того момента, когда в класс войдут другие ученики. — Пойдём, — сказал Симба, и он взял Налу за лапу. — Выберем себе места. — Пойдём, — сказала Нала, и она кивнула. Они пошли по классу, и их лапки — маленькие, с розовыми подушечками — ступали по деревянному полу. Симба выбрал парту у окна — оттуда была видна тайга, бескрайняя и белая, и кедры стояли стеной, и их ветви были покрыты снегом. Нала села рядом. — Здесь, — сказал Симба. — Хорошо, — сказала Нала. Они сели, положили лапы на парту, и их хвосты — длинные, с пушистыми кисточками на концах — свесились с сидений и лежали на полу неподвижно. — Ты волнуешься? — спросила Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Немного, — сказал Симба, и он кивнул. — А ты? — Тоже, — сказала Нала, и она прижалась к нему. Они ждали. В коридоре слышались шаги — другие дети, наверное, тоже шли в школу. Перед ними остановился Тасман. Он вышел из-за угла так внезапно, что Симба и Нала не успели даже вздрогнуть — просто замерли, глядя на чёрное, колючее существо, которое перегородило им путь в коридоре. Оно было небольшим, но на удивление сбитым, плотным, и от него исходила какая-то странная, тяжёлая энергия — не угроза, но что-то близкое к ней. Шерсть Тасмана была тёмно-серой, почти чёрной, с коротким пушистым хвостом, который он задрал вверх, как знамя. На морде выделялись широкие белые полосы, и его карие глаза смотрели настороженно, но при этом с той самой наглой усмешкой, которая въелась в него, как старая привычка. Он стоял, уперев лапы в бока, и его поза говорила: «Я здесь главный, а вы — никто». Симба и Нала переглянулись. Они не знали, кто это. В саванне не было таких существ — чёрных, колючих, с пушистым хвостом и наглым взглядом. — Ээ... Привет? — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом, как у человека, который не уверен, стоит ли здороваться. Он сделал шаг назад и прижался к Нале. Его маленькая золотистая шерсть с лёгким рыжеватым отливом встала дыбом на загривке, и его хвост с маленькой кисточкой на конце нервно дёргался. — Хахахахаха! — засмеялся Тасман, и его смех был громким, резким, он разнёсся по коридору, ударился о стены и вернулся обратно эхом. — Ну, привет. На его лице была ухмылка — кривая, наглая, и она не сходила с его морды, даже когда он замолкал. Он сделал шаг вперёд, и его лапы — короткие, с толстыми пальцами — тяжело ступили на блестящий пол. — Че, новенькие? — сказал Тасман, и в его голосе появилась та самая насмешливая нотка, которая появлялась у него всякий раз, когда он видел тех, кого считал слабее себя. — Да, — ответил Симба, и его голос стал чуть громче, чуть увереннее. Он выпрямился, расправил плечи и посмотрел на Тасмана прямо в глаза. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были холодны, но в их глубине чувствовалась та скрытая, почти незаметная ярость, которая появляется у детей, когда их унижают. — Я Симба! — сказал Симба, и его голос стал твёрдым, как сталь. — Сын Муфасы и наследник! Он произнёс это громко, так, что его голос разнёсся по коридору, и эхо подхватило его слова, понесло их дальше, в другие классы, в другие кабинеты. Тасман замер. Его карие глаза сузились, и его ухмылка стала шире. — Хохохохохо! — заржал Тасман, и его смех был таким громким, таким наглым, что, казалось, стены содрогнулись. — Наследник? Да ты неудачник по жизни! Он сказал это и посмотрел на Симбу с таким презрением, что Нала, стоявшая рядом, почувствовала, как её шерсть встала дыбом на загривке. Симба замахнулся. Его лапа — маленькая, с розовыми подушечками — описала дугу, и когти — короткие, но острые — вцепились в шерсть Тасмана. Он ударил его в плечо, и когти вошли в кожу, оставляя на ней глубокие, кровоточащие царапины. — Остановись! — закричала Нала, и её голос был громким, резким, он разнёсся по коридору, как крик раненой птицы. Она схватила Симбу за лапу, пытаясь оттащить его, но он не слушал. Он вцепился сильнее, и его когти впились в шерсть Тасмана, и кровь — тёмная, почти чёрная — потекла по его руке. Крик был слышен на всю школу. Он эхом отразился от стен, от потолка, от пола, и, наверное, его услышали даже те, кто был на улице. — Прекрати, монстр! — сказал Мартик, и его голос был звонким, как колокольчик, но в этой звонкости чувствовалась та скрытая, почти незаметная угроза, которая появляется у детей, когда они видят насилие. Он выбежал из-за угла и остановился в нескольких метрах от них. Его фиолетовые глаза с длинными ресницами были широко открыты, и его пушистый хвост нервно дёргался. Симба вцепился сильнее, но потом отпустил. Его лапа — маленькая, с розовыми подушечками — дрожала, и он смотрел на свои когти, на которых осталась кровь Тасмана. — Я щас Мапе Пандиге расскажу, — сказал Мартик, и он развернулся. Он побежал вверх по лестнице, и его лапки — маленькие, шустрые — застучали по ступенькам, как капли дождя, которые падают на подоконник. Он скрылся за поворотом, и его голос затих. — Отличное начало дня, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он смотрел на свои лапы, на кровь, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были пустыми. — Ты за это поплатишься, — сказал Тасман, и его голос был низким, глухим, как удар камня. Он провёл пальцем по горлу — медленно, нарочито, и его жест был таким же наглым, как его ухмылка. Он развернулся и пошёл прочь. Его шаги — тяжёлые, уверенные — застучали по полу, и он скрылся за поворотом, оставив Симбу и Налу одних в коридоре. — Что ты наделал? — спросила Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Защищал честь, — сказал Симба, и его голос был ровным, спокойным. Он вытер лапу о пол, и кровь — тёмная, почти чёрная — осталась на блестящем, начищенном полу, как напоминание о том, что только что произошло. — Честь? — переспросила Нала, и её голос стал громче, почти криком. — Ты ударил его! Ты вцепился в него когтями! Он кровоточит! — Он оскорбил меня, — сказал Симба, и он посмотрел на неё. — И моего отца. — Он просто сказал слово, — сказала Нала, и её голос дрогнул. — А ты вцепился в него когтями. — Иногда слов недостаточно, — сказал Симба, и его голос был твёрдым, как сталь. Они стояли в коридоре, и их тени — длинные, чёрные — скользили по полу, и часы на стене тикали, и где-то вдалеке слышались шаги — кто-то бежал к ним, наверное, Мапа Пандига или кто-то из учителей. — Теперь нас накажут, — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Пусть, — сказал Симба, и он пожал плечами. — Я не боюсь. — А я боюсь, — сказала Нала, и она прижалась к нему. Симба обнял её. — Не бойся, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Я рядом. Они стояли в коридоре, и их тени — длинные, чёрные — скользили по полу, и часы на стене тикали, и где-то вдалеке слышались шаги. Звонок на урок разорвал тишину коридора — резкий, дребезжащий, похожий на крик старой птицы, которую заставили лететь против ветра. Симба вздрогнул, его лапы сами собой сжались в кулаки, а шерсть на загривке встала дыбом. Нала, стоявшая рядом, почувствовала, как он напрягся, и сама замерла, прижав уши к голове. Они вошли в класс. Дверь поддалась с тихим, жалобным скрипом, и Симба шагнул внутрь первым. В классе было светло — слишком светло после полумрака коридора, и он зажмурился на секунду, привыкая. Пахло здесь деревом, краской и ещё чем-то неуловимо чужим — может, новыми тетрадями, может, мелом, который лежал в длинной коробке на учительском столе. За партами сидели звери. Симба увидел Лео — тот сидел у окна, положив подбородок на скрещенные лапы, и его ярко-жёлтая шерсть с чёрными точками блестела в лучах утреннего солнца. Рядом с ним Тиг — крупный, на полголовы выше остальных, смотрел на доску с таким видом, будто уже знал всё, что собирался рассказать учитель. Мила что-то писала в тетради, высунув кончик языка от усердия. Мапа Пандига стоял у доски. В своей неизменной холщовой сумке, перекинутой через плечо, с клюкой в правой лапе, он напоминал статую — огромную, неподвижную, но живую. Его серая шерсть с проседью блестела в свете ламп, а маленькие глаза с лучиками морщин по уголкам смотрели на Симбу и Налу с той спокойной, привычной внимательностью, которая, казалось, видела их насквозь. — Так... Вы Симба и Нала, — сказал Мапа Пандига, и его голос был низким, ровным, без лишних эмоций. Он не спрашивал — он утверждал. — Да, — ответили они одновременно. Мапа кивнул, и его клюка чуть стукнула об пол. — Ну что же... Садитесь. Свободные места были на второй парте у окна. Симба подошёл первым, встал на задние лапы и попытался запрыгнуть на стул. Стул был высоким, гладким, и его лапы скользили по дереву, не находя опоры. Со второй попытки он уцепился когтями за край сиденья и подтянулся. Нала повторила за ним — чуть ловчее, чуть быстрее, но тоже с трудом. Они сели. Лапы положили на парту, хвосты свесили вниз. Парта оказалась для них слишком высокой — даже сидя, они едва доставали до её края, и им приходилось вытягивать шеи, чтобы смотреть на доску. Мапа Пандига подошёл ближе. Его тень упала на их парту, закрыв собой свет. — А зачем вы на Тасмана напали? — спросил Мапа, и в его голосе не было строгости — только спокойный, требовательный вопрос. Симба выпрямился. Его лапы под столом сжались в кулаки, но голос остался ровным. — Он сказал, что я неудачник, — ответил Симба. — Что мой отец никто. Что я никто. Он не добавил «и я защищал свою честь» — не потому, что не хотел, а потому что понял: оправдания здесь не нужны. Мапа Пандига не спрашивал, чтобы услышать оправдание. Мапа молчал несколько секунд. Его маленькие глаза смотрели на Симбу без осуждения, без одобрения — просто смотрели. — Ладно, — сказал Мапа наконец, и повернулся к доске. — Начинаем новую тему. Он взял кусок мела, и его широкая лапа уверенно вывела на доске первую букву. Симба перевёл взгляд на Яру. Она сидела через ряд, у другого окна, и её коричневая с мелкими тёмными пятнышками шерсть тускло блестела в свете ламп. Она поймала его взгляд, и уголки её губ чуть приподнялись. Она подняла лапу и показала большой палец вверх — короткий жест, без лишней торжественности. Симба кивнул. Он взял ручку, лежавшую на парте, и положил её перед собой. Ручка была синей, пластмассовой, с колпачком, на котором кто-то нацарапал имя — «Альфис». Видимо, оставила здесь, когда проверяла класс перед первым днём. Урок начался. Звонок на урок отзвенел уже минуту назад, но тишина в классе не наступила. Шёпоток — множественный, змеиный — скользил между партами, пока Мапа Пандига писал на доске тему. Кто-то передавал записку, кто-то листал тетрадь, кто-то просто сидел, уставившись в окно, где за тяжёлыми рамами медленно кружился снег. Дверь открылась с тихим, протяжным скрипом — таким, который заставляет всех, кто находится внутри, на секунду замереть и повернуть головы. На пороге стояли Чара и Фриск. Фриск вошёл первым. Бесшумно, как тень, которая забыла своё тело. Их лицо оставалось спокойным, почти безэмоциональным — то самое «лицо решимости», которое, казалось, не менялось никогда. Карие глаза скользнули по классу быстро, оценивающе — и остановились на учительском столе. Фриск кивнула Мапе Пандиге, коротко, и прошла к свободному месту на последней парте, не глядя по сторонам. Синий свитер с двумя фиолетовыми полосами мелькнул между рядами, и кто-то на первой парте выдохнул — облегчённо, потому что Фриск не страшный. Фриск — просто Фриск. Чара вошла следом. Не сразу — сначала её силуэт замер в дверном проёме, и в этой паузе, которая длилась не больше двух секунд, напряжение в классе стало почти осязаемым. Оно спрессовалось, сгустилось, повисло в воздухе, как туман перед грозой. Кто-то из учеников — Симба не понял кто, но услышал, как скрипнула парта — подался назад. Мартик, сидевший на первой парте у окна, опустил голову и уставился в тетрадь, делая вид, что что-то пишет, хотя его ручка даже не касалась бумаги. Мила перестала дышать — её рыжевато-оранжевая шерсть встала дыбом на загривке, и она смотрела на дверь, не мигая. Лео медленно, очень медленно, положил руку на край парты. Жест был невольным, неосознанным, но в нём читалась готовность — то ли защищаться, то ли просто занять позицию понадёжнее. Тиг, сидевший рядом, не двинулся, но его оранжево-рыжая шерсть с чёрными полосами встопорщилась, и он чуть наклонился вперёд, ближе к проходу — будто перекрывая дорогу. Чара сделала шаг в класс. На ней была всё та же зелёно-жёлтая полосатая рубашка — лаймовая, с одной горизонтальной полосой кремового цвета . Длинные коричневые брюки, коричневые ботинки . Каштановые волосы собраны в два коротких хвостика, чёлка — неровная, короткая — чуть лезла в глаза, и она не поправляла её . Её карие глаза с лёгким румянцем на щеках были спокойны, почти безразличны, но в этом безразличии чувствовалось то самое, заставляющее других отводить взгляд . Она прошла к своей парте — через весь класс, не ускоряя шаг, не замедляя. Ни с кем не поздоровалась. Ни на кого не посмотрела. Просто шла, и все, мимо кого она проходила, замирали, как кролики перед удавом. Её ботинки — коричневые, с потёртостями на носках — ступали по деревянному полу бесшумно, но каждый шаг отдавался в тишине, как удар метронома. Нала сидела на второй парте у окна, вытянув шею, чтобы лучше видеть. Её светло-рыжевато-коричневая шерсть блестела в свете ламп, и она смотрела на Чару с недоумением — не испуганно, скорее любопытно. Она видела, как Мартик сжался, как Лео напрягся, как Мила замерла с ручкой в руке. Она видела, как Тиг, крупный, обычно медлительный, подался вперёд, словно защищая пространство перед собой. Она видела, как Яра — та, которая всегда казалась спокойной, почти невозмутимой, — опустила глаза и уставилась в тетрадь, и её пальцы — длинные, с острыми когтями — сжали ручку так, что костяшки побелели. — А чего её бояться? — прошептала Нала, наклоняясь к Азриэлю. Азриэль сидел через проход от них, на третьей парте. Рядом с ним — Яра, они не касались друг друга, но сидели близко, так, что их плечи почти соприкасались. На коленях у Азриэля лежала раскрытая тетрадь, но он не писал. Он смотрел на Чару, на то, как она идёт между рядами, и его лицо было напряжённым — не испуганным, не злым, а тем, которое появляется у людей, когда они вспоминают что-то, что не хотелось бы вспоминать. Он родился принцем монстров, сыном Ториэль и Азгора, и Чара была его сводным братом и лучшим другом — когда-то . Это было давно, ещё в Подземелье, до того, как всё пошло не так. Сейчас он смотрел на неё и видел не того, кого знал когда-то, а ту, кого боялись даже те, кто не верил в страх. — Они бояться мою сестру, — сказал Азриэль шёпотом, но так, чтобы Нала и Симба слышали. Он говорил быстро, почти отрывисто, но тихо — так, чтобы не привлекать внимания. Чара уже села за свою парту — на четвёртом ряду, у стены, — и вытащила из кармана блокнот. Она не смотрела в их сторону. И всё равно Азриэль говорил шёпотом, едва шевеля губами. — Из-за убийства Лили. — Лили? — переспросил Симба. Его голос был чуть громче, чем следовало, и он сразу приглушил его, покосившись на Чару. — Кто такая Лили? Лили была обезьянкой из Китая. У неё был воздушный корабль — старый, потрёпанный, с заплатками на обшивке и потускневшей краской на бортах. Она прилетела в тайгу во втором сезоне их приключений, когда ураганом её судно занесло в Приморский край . Она была весёлой, храброй, немного хвастливой — как все, кто привык путешествовать в одиночку. Симба не знал её. Никто из саванны не знал. Но здесь, в тайге, её помнили. Азриэль замолчал на секунду. Его пальцы — маленькие, с короткими коготками — сжали край тетради, и он посмотрел на доску, на Мапу Пандигу, который писал что-то мелом, не оборачиваясь. Потом перевёл взгляд обратно на Симбу. — Обезьянка, — сказал Азриэль. — Маленькая. Из Китая. Она прилетела к нам на воздушном корабле, когда мы ещё жили в тайге. У неё был корабль. Она была... была весёлой. Он замолчал. Симба ждал, не торопя. Нала замерла, не дыша. — Чара убила её, — сказал Азриэль. — Прямо на поляне. При всех. Он не стал рассказывать, как это произошло. Не стал говорить, почему Чара это сделала. Не стал уточнять, что Лили была их другом, что они летали на её корабле , что она помогала им, когда они искали дорогу домой. Симба не отвёл взгляда. В саванне тоже умирали — антилопы, зебры, даже львы, когда старели или проигрывали в схватке. Но там была смерть от клыков и когтей, от голода и старости. А здесь — от ножа. И тот, кто ударил, сидел сейчас в том же классе, в трёх рядах от них, и выводил что-то в блокноте. Он посмотрел на неё. Её каштановые хвостики свисали вниз, как два маленьких маятника, и когда она поворачивала голову, они качались в такт. Она не поднимала глаз. Ей, наверное, было всё равно, кто на неё смотрит. — Ей было, наверное, лет восемь или девять, — добавил Азриэль. — Не знаю точно. — Поэтому они её боятся, — тихо сказала Нала. Это был не вопрос. Просто констатация факта, которую она сама для себя произнесла. — Да, — ответил Азриэль. Он взял ручку и начал писать в тетради — бездумно, просто чтобы занять руки. Буквы получались кривыми, неровными, он не смотрел на них. Ручка была синей, с колпачком, на котором кто-то написал «Альфис» — наверное, оставила здесь, когда проверяла класс перед первым днём. Чара не обернулась. Фриск сидел на последней парте, положив руки на стол, и смотрел прямо перед собой — на спину Чары. В их взгляде не было страха. Не было осуждения. Было только спокойное, холодное наблюдение . Симба не знал, что это значит. Но он решил, что, наверное, не хочет узнавать. Он опустил голову и уставился в тетрадь. Белый лист был чистым, только в углу кто-то нарисовал маленькую звёздочку — может, Мила, может, Яра, может, кто-то из тех, кто сидел здесь до них. Он взял ручку и написал в первой строчке: «Симба, сын Муфасы». Буквы получились крупными, неровными, и он не стал их исправлять. Мапа Пандига закончил писать на доске и повернулся к классу. — Запишите тему, — сказал он. Его голос был таким же, как всегда — ровным, спокойным, без лишних эмоций. И этот голос, привычный, ежедневный, вернул классу ощущение обыденности. Кто-то выдохнул, кто-то заскрипел партой, кто-то перевернул страницу. Лео расслабил плечи. Мартик поднял голову от тетради. Мила вытерла ладонь о штаны — на ней выступил пот. Тиг откинулся на спинку стула и уставился в потолк, делая вид, что ему всё равно. Яра подняла голову. Её фиолетовые глаза встретились со взглядом Симбы, и она чуть приподняла уголки губ — не улыбка, скорее жест, означающий «всё нормально, сиди, пиши». Он кивнул и снова уставился в тетрадь. Чара продолжала писать. Её зелёно-жёлтая рубашка, слишком яркая для этого серого утра, мелькала между партами, когда она переворачивала страницу. Она не поднимала головы. Она не смотрела на доску. И всё равно её рука двигалась ровно, уверенно, выводя строчку за строчкой. Фриск не писал. Фриск сидел и смотрел прямо перед собой, и его карие глаза не двигались. Симба поймал себя на мысли, что они вообще не моргают, эти глаза. Он отвернулся. Начал писать тему урока, которую Мапа Пандига продиктовал минуту назад. Буквы всё так же получались неровными, и он злился на себя за это. Снег за окном продолжал падать. Белые хлопья кружились в воздухе, цеплялись за стекло, таяли и стекали вниз тонкими прозрачными струйками. Симба смотрел на них, не видя. Он думал о том, что здесь, в тайге, у каждого своя история. И что не все эти истории заканчиваются хорошо. Первый урок закончился не резким звонком, как утром, а мягким колокольчиком, который Мапа Пандига принёс с собой и повесил на стену. Звук был жидким, серебристым, он не пугал, а будто приглашал отдохнуть. Ученики задвигали стульями, зашуршали тетрадями, зашептались. Кто-то потянулся к выходу, кто-то остался на месте, уткнувшись в книгу. Симба вышел в коридор первым. Он не любил толчею. В саванне было просторно, и даже когда все львы прайда собирались вместе, между ними всегда оставалось расстояние — не потому, что они не доверяли друг другу, а потому, что так было удобнее. Здесь, в узкой школе, с низкими потолками и длинными, бесконечными коридорами, ему казалось, что воздух сжимается, когда подходили другие. Коридор был пуст. Почти пуст. В конце маячили чьи-то силуэты, но Симба не вглядывался. Он пошёл в сторону лестницы, где заметил ещё утром широкий подоконник с толстым стеклом. Ему хотелось просто постоять у окна, посмотреть на снег, который всё падал и падал с утра, и ни о чем не думать. Ни о Тасмане, ни о Харзах, ни о том, что сказал Азриэль про Чару. Он не дошёл. — А вот и ты... — раздалось сбоку, из-за поворота. Голос был низкий, глухой, с той наглой усмешкой, которую Симба уже выучил наизусть. Тасман. Симба остановился. Не вздрогнул, не обернулся резко — просто замер, повернув голову ровно настолько, чтобы видеть, кто выходит из-за угла. Тасман шёл не один. Их было четверо. Тасман впереди — коренастый, плотный, с тёмно-серой, почти чёрной шерстью, которая топорщилась на загривке. Короткий пушистый хвост задрат вверх, как знамя. Карие глаза смотрят на Симбу с приклеенной усмешкой, которая не сходит с его морды даже когда он молчит. На левом плече, под шерстью, угадываются свежие царапины — следы утренней стычки. За ним — Харзы. Симба видел их мельком, когда заходил в класс. Они сидели на последней парте, сбившись в кучу, перешёптывались всё время урока, пока Мапа Пандига не повышал голос. Теперь они шли вразвалочку, тесной подвижной группой, их жёлтогрудые шубки мелькали в полумраке коридора, как языки пламени. Спайк впереди. Глаза — хитрые, прищуренные, с вечной издевательской искрой. Он не улыбался — он скалился. Зубы у него мелкие, острые, он то и дело облизывает их кончиком языка — чёрным, быстрым. За ним трое братьев. Один коренастый, с короткими иглами, которые топорщатся в разные стороны. Другой повыше, с длинной мордой и вечно бегающими глазами. Третий самый маленький, с пушистым хвостом, который нервно дёргается. Они не похожи друг на друга, но в том, как они двигаются, есть что-то общее — текучая, неверная синхронность, как у стаи, которая загоняет добычу. — Сейчас ты получишь за своё, — сказал Тасман, и он сделал шаг вперёд. Его лапы — короткие, с толстыми пальцами — тяжело ступили на блестящий пол. Пол здесь был начищен до зеркального блеска, и в нём отражались лампы, желтоватые, ровные. Симба не отступил. Он стоял, и его маленькая золотистая шерсть с лёгким рыжеватым отливом встала дыбом на загривке. Хвост с кисточкой на конце замер, как струна. Оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были холодны, и в их глубине загорался тот самый огонь, который появлялся у него всякий раз, когда он чувствовал, что его загнали в угол. Он не знал, откуда берётся этот огонь — может, от отца, может, от деда, может, от всех королей, которые смотрели на звёзды с вершины Скалы Прайда. — Не подходите, — сказал Симба, и его голос был тихим. Но в этой тишине чувствовалась та скрытая, почти незаметная дрожь — не страха, а готовности. — Или получите. Он сказал это не громко. Не крикнул. Не зарычал. Просто произнёс, и в этих словах было столько той тяжёлой, давящей уверенности, что Спайк на секунду замер. Но только на секунду. — Ой... А что же львёнок злой? — протянул Спайк, и его голос был сладким, приторным, как патока, в которую подмешали яд. Он сделал шаг вперёд, и его братья двинулись следом, смыкаясь в полукруг. Их тени — четыре тени, чёрные, кривые — упали на стены, на пол, на Симбу. Спайк поднял лапу и пошевелил когтями — короткими, жёлтыми, сточенными. Звук был едва слышен, но Симба уловил его — сухой, царапающий, как скрежет металла по стеклу. — Ты думаешь, что ты крутой? — сказал Спайк, и его голос стал тише, почти ласковым. — Думаешь, что раз ты сын короля, то тебе всё можно? Здесь не саванна, львёнок. Здесь тайга. Здесь свои законы. Тасман стоял сзади, наблюдая. Он не собирался драться первым — он хотел смотреть. — Ты не знаешь, кто я, — сказал Симба, и его голос был ровным. — И не знаешь, что я могу. — А что ты можешь? — усмехнулся Спайк. — Нарычать? Напугать? В саванне это работает. А здесь — нет. Симба зарычал. Это был не тот рык, которым львы пугают добычу на охоте — низкий, раскатистый, заставляющий землю дрожать. Это был рык маленького, ещё не взрослого льва, но в нём было столько ярости, столько той чистой, неразбавленной злости, что Харзы попятились. Даже Тасман вздрогнул, хотя и не подал виду. Спайк не попятился. Он замер, и его глаза — хитрые, прищуренные — расширились, и он смотрел на Симбу так, будто видел его впервые. Его лапы чуть согнулись в коленях, и он подался назад — не от страха, скорее прикидывая, стоит ли игра свеч. Симба зарычал громче. Звук разнёсся по коридору, ударился о стены, отразился от потолка, от пола, от стеклянных дверей в конце коридора. Он вернулся эхом, многократным, пугающим, и где-то за спиной кто-то вскрикнул — наверное, из другого класса. Послышались шаги, быстрые, приближающиеся, но Симба не оборачивался. Он смотрел на Тасмана, на Харзов, и его оранжевые глаза горели. — Я сказал, — произнёс он, и его голос уже не дрожал, — не подходите. Спайк оскалился, но шагнул назад. За ним — коренастый брат, за ним — длинномордый. Самый маленький, с пушистым хвостом, попятился последним и встал за спиной Спайка, выглядывая из-за его плеча. Тасман смотрел на Симбу долгим взглядом. Его карие глаза сузились, и его усмешка стала тоньше, натянутее, как будто он проверял, не блефует ли львёнок. Симба не блефовал. Он стоял, не двигаясь, и его лапы — маленькие, с розовыми подушечками — были плотно прижаты к полу. — Ладно, — сказал Тасман, и он развернулся. — В другой раз. Он ушёл не оглядываясь. Его шаги — тяжёлые, уверенные — застучали по полу и стали быстро затихать. Харзы потянулись за ним. Спайк уходил последним. Он посмотрел на Симбу долгим взглядом, и его хитрые глаза блеснули в свете ламп. — Ты ещё пожалеешь, — сказал он тихо и скрылся за поворотом. Симба стоял в пустом коридоре. Всё его тело дрожало — не от страха, от напряжения. Он смотрел на то место, где скрылись Харзы и Тасман, и его дыхание было тяжёлым, прерывистым. Шерсть на загривке всё ещё стояла дыбом. Он медленно повернулся и пошёл обратно к классу, не глядя по сторонам. Второй урок начался с той же размеренной, неторжественной торжественности, которая отличала все занятия Мапы Пандиги. Старый медведь не любил суеты — он дал ученикам минуту, чтобы успокоиться, задвинуть стулья, достать тетради и ручки. Кто-то торопливо листал страницы, кто-то перешёптывался с соседом по парте, кто-то просто сидел, уставившись в окно, где за толстым стеклом продолжал кружиться снег. Симба сидел на своём месте, положив лапы на парту, и смотрел на доску. — Симба, — сказал Мапа Пандига, и его голос был ровным, спокойным, но в этой спокойствии чувствовалась та скрытая, почти незаметная требовательность, которая появляется у учителей, когда они видят, что ученик не слушает. Симба вздрогнул. Он не заметил, как погрузился в свои мысли — о Тасмане, о Харзах, о том, что будет, если они снова встретятся в коридоре. Его лапы — маленькие, с розовыми подушечками — сжались в кулаки, и он выпрямился. — Что такое, Симба? — спросил Мапа Пандига, и он сделал шаг от доски, повернувшись к классу. — Меня достаёт Тасман, — сказал Симба, и его голос был громче, чем он планировал. В классе стало тихо — так тихо, что слышно было, как за окном снег падает на подоконник. — Я хочу наказать его. Мапа Пандига посмеялся — негромко, скорее выдохнул, чем засмеялся. Его седая шерсть чуть взъерошилась на загривке, и его маленькие глаза с лучиками морщин по уголкам смотрели на Симбу с той спокойной, почти отеческой усмешкой, которая появлялась у него, когда он слышал что-то, что уже слышал много раз. — Насилие не решает ничего, — сказал Мапа Пандига, и его голос был твёрдым, но без жестокости. — Решай словами. — Они не понимают это! — сказал Симба, и в его голосе появилась та глухая, давящая злость, которая появляется у детей, когда они чувствуют, что их не слышат. — Ну-ну, — ответил Мапа Пандига, и он повернулся к доске. Он взял кусок мела — белый, длинный, с заострённым концом — и написал крупными, круглыми буквами: «География. Тема: Азия». — Ну что же, — сказал Мапа Пандига, и он положил мел. — Начинаем урок географии. Тема сегодня — Азия. Он обвёл взглядом класс — медленно, спокойно, ни на ком не задерживаясь дольше, чем на секунду. Его маленькие глаза с лучиками морщин по уголкам скользнули по лицам учеников, и он остановился на Азриэле. — Азриэль, — сказал Мапа Пандига, и он указал на него лапой. — Назови все страны Азии и какие там есть религии. Азриэль поднялся. Его маленькие копытца — тёмные, блестящие — ступили на деревянный пол, и он выпрямился, поправив свой зелёно-жёлтый полосатый свитер, который вечно сползал с плеча. Его маленькие рожки, заклеенные пластырем, тускло блестели в свете ламп, и его большие тёмные глаза с длинными ресницами смотрели на доску, на карту, на Мапу Пандигу — и он начал говорить. — Азия — это самая большая часть света, — сказал Азриэль, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Она делится на несколько субрегионов: Восточная Азия, Юго-Восточная Азия, Южная Азия, Центральная Азия и Западная Азия — её ещё называют Юго-Западной Азией. Он замолчал на секунду, и в этой паузе слышно было, как кто-то на первой парте перевернул страницу тетради. — В Восточную Азию входят: Китай, Монголия, Япония, Северная Корея и Южная Корея. В Китае основные религии — это буддизм, даосизм, конфуцианство. Даосизм — это древнее китайское учение о пути вещей, а конфуцианство — это учение о морали, семье и порядке в обществе, которое стало основой китайской государственности . В Монголии большинство верующих исповедуют буддизм в форме ламаизма, также там сохранились традиционные шаманские верования . В Японии основная религия — синтоизм, древняя религия, основанная на почитании духов природы, и буддизм, который пришёл в Японию из Китая и Кореи и тесно переплёлся с синтоизм . Азриэль перевёл дыхание. Его пальцы — маленькие, с короткими коготками — сжали край парты, и он продолжал: — Юго-Восточная Азия — это Таиланд, Вьетнам, Лаос, Камбоджа, Мьянма, Малайзия, Индонезия, Филиппины, Бруней, Восточный Тимор и Сингапур. В Таиланде, Лаосе, Камбодже, Мьянме и Вьетнаме большинство верующих исповедуют буддизм. В Индонезии, Малайзии и Брунее — ислам. На Филиппинах — христианство, потому что Филиппины долгое время были колонией Испании. В Восточном Тиморе тоже христианство. В Сингапуре — смесь буддизма, ислама, христианства и даосизма. Он замолчал на секунду, и в этой паузе слышно было, как Симба затаил дыхание, слушая. Он никогда не слышал таких названий. Китай, Япония, Индонезия — для него это были просто звуки, но в них чувствовалась какая-то странная, далёкая жизнь, как будто Азриэль открывал дверь в мир, которого Симба не знал. — Южная Азия, — сказал Азриэль, и его голос стал чуть громче, чуть увереннее. — Это Индия, Пакистан, Бангладеш, Непал, Бутан, Шри-Ланка, Мальдивы. В Индии большинство верующих исповедуют индуизм — это одна из древнейших религий в мире, в ней много богов и ритуалов . Также в Индии есть мусульмане, христиане, сикхи, буддисты, джайны. В Пакистане и Бангладеш — ислам. В Непале — индуизм и буддизм, там родился Будда — основатель буддизма . В Бутане — буддизм. На Шри-Ланке — буддизм, индуизм и ислам. На Мальдивах — ислам. — Центральная Азия, — сказал Азриэль, и он посмотрел на карту, на которой были отмечены границы стран. — Это Казахстан, Кыргызстан, Таджикистан, Узбекистан, Туркменистан. В этих странах большинство верующих исповедуют ислам. Но там также есть христиане — в основном русские, которые переехали туда ещё во времена Советского Союза. И есть буддисты в некоторых регионах. Он замолчал на секунду, собираясь с мыслями. — Западная Азия — это Турция, Иран, Ирак, Сирия, Ливан, Иордания, Израиль, Саудовская Аравия, Йемен, Оман, Объединённые Арабские Эмираты, Катар, Кувейт, Бахрейн, Кипр, Азербайджан, Армения, Грузия. В большинстве этих стран исповедуют ислам. Но есть и исключения: в Израиле — иудаизм, это государство было создано как еврейское национальное государство. На Кипре — христианство, в основном православие. В Армении — христианство, это одна из первых стран в мире, которая приняла христианство как государственную религию. В Грузии — тоже христианство. В Ливане — сложная смесь: там живут христиане и мусульмане, и у них свои внутренние договорённости о том, кто и как управляет страной. Азриэль замолчал. В классе было тихо — так тихо, что слышно было, как за окном снег падает на подоконник, как где-то далеко стучит дятел. Все смотрели на него — кто с удивлением, кто с уважением, кто с плохо скрываемым раздражением. — Это не все страны, — сказал Азриэль, и он опустил голову. — Но я перечислил основные. Он сел на место, и его маленькие копытца — тёмные, блестящие — ступили на деревянный пол, и он отодвинул стул. Мапа Пандига смотрел на него долгим взглядом. Его маленькие глаза с лучиками морщин по уголкам были спокойны, но в их глубине чувствовалось что-то — не удивление, не одобрение, а скорее спокойное, уверенное принятие. — Хорошо, — сказал Мапа Пандига, и он кивнул. — Садись. Он повернулся к доске и взял мел. — Урок продолжается, — сказал Мапа Пандига, и его голос был ровным, спокойным. Он начал писать на доске — крупными, круглыми буквами, которые были видны даже с последней парты. Симба сидел за партой, положив лапы на столешницу, и смотрел на белую страницу тетради. Она была чистой, нетронутой, и её белизна в свете ламп казалась почти ослепительной. Рядом с тетрадью лежала ручка — синяя, пластмассовая, с колпачком, на котором кто-то нацарапал имя «Альфис». Симба смотрел на неё уже несколько минут, но не прикасался. Его лапы — маленькие, с розовыми подушечками — лежали на парте неподвижно, как две каменные плиты. Он не мог писать. Не потому, что не знал букв — в саванне букв не было, там была только устная традиция, рассказы старейшин, песни, которые передавались из поколения в поколение. Он не мог писать, потому что его лапы были устроены иначе, чем у монстров. У монстров были пальцы — длинные, тонкие, подвижные. Они могли сжимать ручку, водить ею по бумаге, выводить ровные строчки. У Симбы были лапы с мягкими подушечками и короткими, тупыми когтями, которые никогда не держали ничего тяжелее камня. Мапа Пандига заметил это не сразу. Он ходил между рядами, заглядывая в тетради, поправляя осанку, отвечая на вопросы. Когда он подошёл к Симбе, его тень — огромная, серая — упала на парту, накрыв её целиком. Он остановился, и его маленькие глаза с лучиками морщин по уголкам посмотрели на чистую страницу. — А почему ты не пишешь? — спросил Мапа Пандига, и его голос был ровным, спокойным, но в этой спокойствии чувствовалась та скрытая, почти незаметная требовательность, которая появлялась у учителей, когда они видели, что ученик не выполняет задание. Симба поднял голову. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками встретились с маленькими, мудрыми глазами старого медведя, и он не отвёл взгляда. — А я не умею держать ручки, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Ну... взять немного предмет могу. Он протянул лапу и взял ручку. Его пальцы — если у львят есть пальцы — обхватили её, и он поднял. Ручка была лёгкой, почти невесомой, и он чувствовал, как её гладкая, холодная поверхность касается его шерсти. Но писать он не мог. Его лапа не слушалась, пальцы скользили по пластмассе, и ручка то и дело выпадала. — Но писать... — сказал Симба, и он опустил ручку на парту. — Не могу. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как кто-то на первой парте пишет, скрипя ручкой по бумаге, как за окном снег падает на подоконник. Мапа Пандига смотрел на него долгим взглядом. Его маленькие глаза с лучиками морщин по уголкам были спокойны, но в их глубине чувствовалось что-то — не жалость, не раздражение, а скорее спокойное, уверенное принятие. — Ну... — сказал Мапа Пандига, и он наклонился. Он взял со стола карандаш — простой, деревянный, с заточенным грифелем — и протянул его Симбе. Но не так, как протягивают ручку. Он положил карандаш на парту горизонтально, поперёк тетради. — Попробуй не писать, — сказал Мапа Пандига, и его голос был тихим, почти шёпотом. — А по-другому. Он показал лапой на карандаш, потом на тетрадь. Его жест был медленным, спокойным, как у человека, который показывает что-то, что сам делал тысячи раз. Симба смотрел на карандаш. Потом на тетрадь. Потом на Мапу Пандигу. Он протянул лапу и взял карандаш. Его пальцы — если у львят есть пальцы — сжали его, и он прижал грифель к бумаге. Карандаш был толще ручки, и его было легче держать. Симба провёл им по странице, оставляя за собой короткую, изогнутую линию. — И... — сказал Симба, и он посмотрел на Мапу Пандигу. — Всё. Линия была кривой, неровной, она шла не по строчкам, а поперёк, пересекая всю страницу. Она не была похожа на букву. Она была похожа на след, который оставляет лапа на мокром песке. Мапа Пандига смотрел на линию долгим взглядом. Его маленькие глаза с лучиками морщин по уголкам были спокойны, и он не сказал ни слова. — Хорошо, — сказал Мапа Пандига, и он кивнул. — Пиши так. Он повернулся и пошёл дальше, к следующей парте. Симба остался сидеть, сжимая карандаш в лапе. Он смотрел на кривую линию, которую только что нарисовал, и не знал, что чувствовать. Это был не почерк. Это был просто след. Но он был его. Он взял карандаш снова и провёл им по бумаге. Ещё одну линию. Потом ещё. Они пересекались, накладывались друг на друга, и страница постепенно покрывалась хаотичной сеткой чёрных полос. Симба не пытался писать буквы. Он просто водил карандашом, и это движение — простое, монотонное — успокаивало его. Нала сидела рядом. Она тоже взяла карандаш — не ручку, а карандаш, — и тоже не писала буквы. Она рисовала. Её светло-рыжевато-коричневая лапа двигалась по бумаге уверенно, и на странице появлялись очертания деревьев — кедров с густыми кронами, покрытых снегом. Она рисовала лес, который видела за окном. — У тебя получается, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Стараюсь, — сказала Нала, и она улыбнулась. Она не подняла голову. Она продолжала рисовать, и её карандаш скрипел по бумаге, и этот звук — тихий, сухой — смешивался со скрипом других карандашей, с шепотом учеников, с голосом Мапы Пандиги, который диктовал следующий пункт. Симба смотрел на её рисунок. Деревья получались живыми, настоящими — не такими, как в тайге, а какими-то своими, нарисованными, но всё равно красивыми. — Научишь меня? — спросил Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Конечно, — сказала Нала, и она кивнула. Она подвинула к нему свой лист и показала, как держать карандаш — не как ручку, а как кисть, под углом. Симба попробовал. Его линия стала ровнее. Не идеальной, но уже не такой кривой, как раньше. — Молодец, — сказала Нала, и она улыбнулась. Симба улыбнулся в ответ. Они рисовали. Деревья, снег, небо. Их страницы постепенно наполнялись чёрными линиями, и они не смотрели на доску, не слушали Мапу Пандигу, не знали, о чём он говорит. Они просто рисовали. Уроки закончились не звонком — в этой школе звонок был резким, дребезжащим, и Мапа Пандига каждый раз морщился, когда слышал его, но терпел. Уроки закончились, когда старый медведь закрыл журнал, положил мел на край доски и сказал: «Свободны». Кто-то выдохнул, кто-то задвигал стулом, кто-то зашептал. Парты заскрипели, тетради захлопали, ручки защёлкали. Симба сидел на месте, пока класс не опустел наполовину. Он смотрел на свой рисунок — кедры, снег, кривые, перекрещивающиеся линии, которые он рисовал весь урок. Не шедевр, но его. Он аккуратно закрыл тетрадь и положил карандаш рядом. — Пора идти домой, — сказал Азриэль, подходя к ним. Он стоял в проходе, его маленькие копытца — тёмные, блестящие — касались пола, и он сжимал в руках свой зелёно-жёлтый рюкзак, который Ториэль сшила ему ещё в Подземелье. Рюкзак был старым, потрёпанным, с выцветшими нашивками и пятнами от кетчупа на боках. Симба кивнул и встал. Нала встала следом. Они вышли в коридор, и их шаги — маленькие, лёгкие — застучали по блестящему полу. Коридор был пуст — ученики разошлись, и только в дальнем конце маячили чьи-то силуэты, которые быстро скрылись за поворотом. — А вы никогда не ходили на двух ногах? — спросил Азриэль, когда они вышли на крыльцо. Он остановился на верхней ступеньке, и его маленькие копытца ступили на холодный камень. Снег падал, и его белые, пушистые хлопья кружились в воздухе, оседая на его белой шерсти, на его зелёно-жёлтом свитере, на его маленьких рожках, заклеенных пластырем. — Нет, — сказала Нала, и она покачала головой. Её светло-рыжевато-коричневая шерсть блестела в свете уличных фонарей, которые уже зажглись, хотя солнце ещё не село. — Ну... стояли и то лапками держались за стол или ещё что-то. Она показала, как они стояли — на задних лапах, вытянув передние для равновесия. Её поза была неуклюжей, и она чуть не упала, но Симба поддержал её. — Не очень удобно, — сказал Симба, и он улыбнулся. — Привыкнете, — сказал Азриэль, и он спустился с крыльца. Они пошли к дому. Тропинка была узкой, извилистой, и снег скрипел под лапами. Кедры стояли стеной, и их ветви были покрыты снежными шапками, которые иногда осыпались вниз, когда налетал ветер. Где-то вдалеке стучал дятел, и его дробь — монотонная, успокаивающая — разносилась по лесу, как метроном. Дом монстров встретил их теплом и запахом свежей выпечки. В гостиной горел камин, и его красноватый свет плясал на стенах, на полу, на лицах тех, кто сидел в креслах и на диване. Ториэль стояла у плиты, помешивая что-то в большой кастрюле, и её фиолетовое платье было перепачкано мукой. Азгор сидел в кресле с книгой в руках, и его длинные рога, закрученные по спирали, блестели в свете огня. Санс дремал, укрывшись пледом, и его костяные пальцы сжимали пустую бутылку кетчупа. Папирус что-то увлечённо рассказывал Альфис, размахивая руками, и его костяные пальцы чуть не задели люстру. Андайн и Ондин отсутствовали. — А где эти? — спросил Симба, и он огляделся. Он снял куртку — ту, которую дала ему Ториэль, когда они только приехали, — и повесил её на вешалку. Нала сделала то же самое. — На работе, — сказала Ториэль, и её голос был мягким, почти нежным. — Придут к вечеру. Она не обернулась. Она продолжала помешивать суп, и её движения были размеренными, спокойными. — Мм... — Симба загрустил. Его маленькая золотистая шерсть с лёгким рыжеватым отливом стала тусклой, почти серой. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели в пол, на ковёр, на пылинки, которые танцевали в воздухе. Он хотел поиграть с Андайн. Она была грубой, резкой, но с ней было весело. Она не сюсюкала, не уговаривала, не заставляла есть кашу. Она просто была — и этого было достаточно. — Мы так с ними хотели поиграть, — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она подошла к дивану и села на край, положив лапы на колени. Её светло-рыжевато-коричневая шерсть блестела в свете камина, и её глаза — бледно-зелёные — были полны грусти. — Им не до игр, — сказала Ториэль, и её голос стал чуть твёрже. — У них другие дела. — И какие же? — спросил Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Наверное, важные, чем наши игры. Он не спрашивал — он утверждал. В его голосе чувствовалась горечь, та самая, которая появляется у детей, когда они понимают, что взрослые заняты и у них нет времени на них. Ториэль вздохнула. Вздох был глубоким, тяжёлым, как у человека, который устал объяснять очевидное. Она выключила плиту, повернулась и посмотрела на Симбу. — Да, важные, — сказала Ториэль, и её голос был ровным, спокойным. — Они работают. Патрулируют границы. Следят за порядком в тайге. Она замолчала на секунду, и в этой паузе слышно было, как огонь трещит в камине, как где-то на кухне капает вода из крана. — А когда возвращаются, — продолжила Ториэль, и её голос стал тише, почти шёпотом, — немного выпьют, потом под картишки, потом кальян покурят, а потом лягут спать. Она сказала это без осуждения, без одобрения — просто констатируя факт. — И всё? — спросил Симба, и его голос был удивлённым. — И всё, — сказала Ториэль, и она кивнула. — И завтра снова на работу. Симба смотрел на неё долгим взглядом. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были широко открыты, и он не знал, что сказать. Он думал, что взрослые — это те, кто всегда знает, что делать. Те, кто всегда сильные. Те, кто никогда не устают. — А они... они устают? — спросил Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Устают, — сказала Ториэль, и она улыбнулась. — Очень устают. — И отдыхают? — спросила Нала. — И отдыхают, — сказала Ториэль, и она кивнула. — По-своему. Симба задумался. Его маленькая золотистая шерсть с лёгким рыжеватым отливом была взъерошена, и он почесал лапой за ухом. — А они знают, что мы хотим с ними поиграть? — спросил Симба. — Наверное, да, — сказала Ториэль, и она подошла к нему. — Но сейчас им нужно работать. А вы... вы можете поиграть с Азриэлем, с Ярой, с Киярой. Или с Фриск. Или с Чарой. — С Чарой? — переспросил Симба, и его голос дрогнул. — Чара хорошая, — сказала Ториэль, и её голос был мягким, почти нежным. — Просто... сложная. Симба не знал, что это значит. Но он кивнул. — Ладно, — сказал Симба, и он повернулся к Нале. — Пойдём, поиграем с Азриэлем. — Пойдём, — сказала Нала, и она встала. Они пошли наверх, в комнату Азриэля, и их шаги — маленькие, лёгкие — застучали по деревянному полу. Ториэль осталась стоять у плиты, смотрела на огонь и думала о том, что дети растут, и что это — правильно. — Всё будет хорошо, — прошептала Ториэль, и её голос утонул в тишине. Она не знала, что будет завтра. Но она знала, что будет ждать. И этого было достаточно. Ближе к вечеру, когда солнце уже скрылось за верхушками кедров и тайга погрузилась в густые, синие сумерки, в доме монстров хлопнула дверь. Сначала послышались шаги — тяжёлые, уверенные, с металлическим лязгом, который разносился по коридору, как эхо в пещере. Потом голоса — низкий, хриплый голос Андайн и ровный, спокойный голос Ондина. Они переговаривались о чём-то, что Симба не мог разобрать, но в их интонациях чувствовалась усталость — та самая, которая появляется у людей после долгого дня, когда хочется только одного: снять сапоги, выпить что-нибудь и ни о чём не думать. Симба сидел на диване в гостиной, положив лапы на колени, и слушал. Рядом с ним, прижавшись плечом, сидела Нала. Их хвосты — длинные, с пушистыми кисточками на концах — лежали на подушках неподвижно, и они не двигались, боясь пропустить хоть звук. Андайн и Ондин вошли в гостиную. Они были в доспехах — синих, с золотыми вставками, с острыми наплечниками и высокими воротниками, которые защищали шею. На их доспехах блестели капли растаявшего снега, и на сапогах — красных, массивных — засохла грязь. Андайн держала в руке шлем, и её красные волосы были растрёпаны, несколько прядей выбились и падали на лицо, обрамляя чёрную повязку на левом глазу. Ондин был без шлема, и его красные волосы падали на плечи, как языки пламени. Они сняли доспехи. Не спеша, привычно, как делали это тысячу раз. Андайн отстегнула наплечники, и они с глухим стуком упали на пол. Ондин снял нагрудник, и его тело — синее, мускулистое, покрытое мелкими шрамами — обнажилось. Они пошли на кухню. Симба и Нала переглянулись. Молча, без слов, они встали и тихо, стараясь не шуметь, прошли к кухонной двери. Она была приоткрыта, и они заглянули внутрь. Кухня была большой, светлой, с двумя окнами, выходящими на тайгу, и длинным деревянным столом, за которым могло поместиться человек десять, не меньше. Лампы горели ярко, разгоняя тени по углам. Андайн и Ондин сидели за столом напротив друг друга. Перед ними стояли бутылки — зелёные, с белыми этикетками, на которых было написано что-то на незнакомом языке, но Симба догадался, что это водка. Рядом с бутылками лежала закуска — хлеб, нарезанный толстыми ломтями, сало с чёрным перцем, солёные огурцы. Ондин разлил по гранёным стопкам. Жидкость была прозрачной, чистой, и она пахла спиртом и хлебом. — За что пьём? — спросил Ондин, поднимая стопку. — За то, чтобы завтра было легче, — сказала Андайн, и они чокнулись. Стопки звякнули тонко, жалобно, и они выпили залпом, не морщась. Симба смотрел на них, не понимая. Он не знал, что такое водка, не знал, зачем её пить, не знал, почему они пьют её так, будто это вода. Андайн и Ондин закусили хлебом с салом и начали говорить. О работе. О патруле. О том, как сегодня они облазили полтайги, проверили все границы, но никого не нашли. О том, как устали. О том, как хочется иногда всё бросить и уехать куда-нибудь, где нет ни монстров, ни зверей, ни людей, только море и песок. Симба слушал, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были широко открыты. Он думал, что взрослые — это те, кто всегда знает, что делать. Те, кто всегда сильные. Те, кто никогда не устают. Но сейчас он видел, как Андайн трет шею, как Ондин массирует виски, и понимал, что они устали. Очень устали. Ондин достал колоду карт. Старые, потрёпанные, с загнутыми углами и пятнами от кофе. Он раздал их на двоих, и они начали играть. В чём заключалась игра, Симба не понял. Он видел, как они смотрят на карты, как перебирают их в пальцах, как иногда ругаются и пересчитывают очки. Андайн выигрывала чаще — она была азартной, и когда ей везло, она улыбалась той редкой улыбкой, которая появлялась у неё только в такие минуты. Потом Ондин включил музыку. Негромкую, тягучую, с басами, которые заставляли стены дрожать. Симба не знал этой музыки — в саванне не было музыки, только песни ветра и крики птиц. Она была чужой, непонятной, но в ней чувствовалось что-то... расслабляющее. Андайн и Ондин достали кальян. Это было устройство — высокое, с колбой, наполненной водой, и длинными шлангами, на концах которых были мундштуки. Они положили в чашку табак, накрыли фольгой, поставили угли. Симба не знал, что это, но смотрел заворожённо. — И это интереснее наших игр? — спросил Симба шёпотом, и его голос был тихим, почти неслышным. Он смотрел на Андайн и Ондина, на их усталые лица, на их расслабленные позы, и не мог понять, как можно предпочесть это — беготне, догонялкам, возне в снегу. — Видимо... — ответила Нала, и её голос был таким же тихим, почти шёпотом. Она прижалась к Симбе, и её светло-рыжевато-коричневая шерсть почти слилась с его золотистой. В её глазах — бледно-зелёных — была грусть. Та самая, которая появляется у детей, когда они понимают, что взрослые заняты и у них нет времени на них. Андайн и Ондин затянулись кальяном. Дым — густой, белый — вырывался из их ртов, поднимался к потолку и растворялся в воздухе. Они не говорили ни слова. Просто сидели, смотрели друг на друга и курили. — Эх... — сказал Симба, и он отвернулся от двери. Его маленькая золотистая шерсть с лёгким рыжеватым отливом стала тусклой, почти серой. Он пошёл обратно в гостиную, и его хвост — длинный, с маленькой кисточкой на конце — волочился по полу. Нала пошла за ним. Они сели на диван, прижались друг к другу и уставились в окно. За окном было темно, только луна — круглая и жёлтая — висела высоко над верхушками кедров, и её холодный синий свет ложился на снег. — Они устали, — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Знаю, — сказал Симба, и он кивнул. — Им нужен отдых. — Знаю. — Мы не должны мешать. — Знаю. Они замолчали. В гостиной было тихо — только камин потрескивал, и часы на стене тикали, и где-то на кухне играла музыка, и слышались голоса Андайн и Ондина, которые о чём-то говорили, но Симба не разбирал слов. — А ты хотел бы стать взрослым? — спросила Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Не знаю, — сказал Симба, и он покачал головой. — А ты? — Тоже не знаю. Они сидели на диване, и их тени — длинные, чёрные — скользили по стенам, как призраки прошлого. И где-то там, на кухне, Андайн и Ондин продолжали пить, курить и играть в карты, и их голоса становились всё тише, пока не затихли совсем. — Пойдём, — сказала Нала, и она взяла Симбу за лапу. — Ложись спать. — Пойдём, — сказал Симба, и он встал. Они пошли наверх, в свою комнату, и их шаги — маленькие, лёгкие — застучали по деревянному полу. Они легли на кровать, укрылись одеялом и закрыли глаза. Симба не мог уснуть. Он смотрел в потолок, на деревянные балки, на паутину в углах, и думал о том, что взрослые — странные. Они работают, устают, пьют, курят, играют в карты — и всё это вместо того, чтобы просто побыть с детьми. — Спокойной ночи, — прошептала Нала, и её голос был тихим, почти неслышным. — Спокойной ночи, — прошептал Симба, и он закрыл глаза. Он уснул. Ему снилась саванна — бескрайняя, жёлтая, выжженная солнцем, — и он бежал по ней, и ветер свистел в ушах, и солнце светило в лицо, и он был свободен. Спустя сорок пять минут тишина в доме монстров, которая была такой плотной и спокойной, что, казалось, её можно было потрогать, вдруг разорвалась громкими голосами. Они доносились с кухни — низкие, хриплые, срывающиеся то на крик, то на шёпот, и в них чувствовалась та особенная, пьяная искренность, которая появляется у людей, когда они перестают контролировать себя. Симба открыл глаза не сразу. Сначала он просто услышал звуки — непонятные, далёкие, и не мог понять, снятся они ему или нет. Потом голоса стали громче, и он различил слова. — Ты в первую очередь должна думать о... — говорил Ондин, но Симба не расслышал, о чём именно. Его голос был пьяным, тягучим, и слова сливались друг с другом. — А я и думаю! — перебила Андайн. — Только ты не понимаешь! — Её голос был громче, резче, и в нём слышалась та самая металлическая нотка, которая появлялась у неё, когда она злилась. Симба сел на кровати. Нала села рядом. Их шерсть — золотистая у Симбы, кремово-жёлтая у Налы — была взъерошена после сна, и они тёрли глаза лапами, пытаясь проснуться. — Что там? — спросила Нала, и её голос был сонным, почти шёпотом. — Не знаю, — сказал Симба, и он спустил лапы на пол. Они пошли в коридор. Шаги их были тихими, почти бесшумными, и они старались не скрипеть половицами. Свет на кухне был ярким — даже слишком ярким для ночи, — и они зажмурились на секунду, привыкая. Ондин сидел за столом, откинувшись на спинку стула, и его красные волосы были растрёпаны, несколько прядей падали на лицо, закрывая глаза. Его жёлтые глаза с чёрными вертикальными зрачками были мутными, и он смотрел в одну точку на стене, не двигаясь. Андайн сидела напротив, положив локти на стол, и её красные волосы были распущены и падали на плечи, и её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был прикован к брату. Перед ними стояли пустые бутылки — зелёные, с белыми этикетками, — и пепельница, полная окурков. Кальян уже не дымил, и его угли потухли. Музыка играла тихо, почти не слышно, и её басы заставляли стены дрожать. Ондин повернул голову. Его движения были медленными, неуклюжими, и он смотрел на дверь долгим, тяжёлым взглядом. — Оо, мелкие... — сказал Ондин, и его голос был пьяным, с той странной, почти детской интонацией, которая появляется у людей, когда они перестают контролировать себя. Он поднялся. Его тело — синее, мускулистое — покачнулось, и он опёрся о стол, чтобы не упасть. Его лапы — синие, с перепонками между пальцев, с короткими когтями — сжались в кулаки, и он пошёл к двери. Симба замер. Его маленькое тело напряглось, и его шерсть встала дыбом на загривке. Он хотел бежать, но ноги не слушались. — А ну-ка... — сказал Ондин, и он схватил Симбу. Его лапы — сильные, холодные — сомкнулись вокруг маленького тела львёнка, и он поднял его. Симба забился, пытаясь вырваться, его лапки — маленькие, с розовыми подушечками — царапали воздух, его хвост — длинный, с маленькой кисточкой на конце — хлестал по бокам. — Пусти! — крикнул Симба, и его голос был испуганным, почти истеричным. Ондин не пустил. Он прижал Симбу к себе и начал гладить его — по голове, по спине, по бокам. Его движения были пьяными, неловкими, но в них чувствовалась та странная, почти детская нежность, которая появляется у людей, когда они хотят кого-то обнять, но не знают как. — Что ты знаешь о смысле жизни? — спросил Ондин, и его голос был пьяным, тягучим. Симба перестал вырываться. Он замер, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на Ондина снизу вверх. — Что? — переспросил Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — О смысле жизни, — повторил Ондин, и он погладил Симбу по голове. — Что ты знаешь? — Ничего, — сказал Симба, и он покачал головой. — И я ничего, — сказал Ондин, и он улыбнулся. Улыбка была кривой, пьяной, и в ней не было ничего смешного. — И никто не знает, — добавил Ондин, и он отпустил Симбу. Симба упал на пол, и его лапки подкосились, и он сел, тяжело дыша. Его сердце колотилось где-то в горле, и он смотрел на Ондина, на его пьяное лицо, на его растрёпанные волосы, на его мутные глаза, и не знал, что думать. Нала стояла в дверях, и её кремово-жёлтая шерсть блестела в свете ламп. Её глаза — бледно-зелёные — были широко открыты, и она смотрела на Ондина с ужасом и любопытством. — Пойдём, — сказала Нала, и она подошла к Симбе. — Пойдём отсюда. Она взяла его за лапу, и они вышли в коридор. Ондин остался стоять на кухне, смотрел на дверь, за которой скрылись дети, и его пьяные глаза были пустыми. — Смысл жизни... — прошептал Ондин, и его голос утонул в тишине. Андайн смотрела на него долгим взглядом. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холоден, но в его глубине чувствовалось что-то — не жалость, не насмешка, а скорее усталость. — Пойдём спать, — сказала Андайн, и она встала. Она подошла к Ондину и взяла его за руку. Он не сопротивлялся. Они пошли к себе, и их шаги — тяжёлые, нетвёрдые — застучали по деревянному полу. Симба и Нала стояли в коридоре и смотрели им вслед. — Странные они, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Да, — сказала Нала, и она кивнула. — Странные. Они пошли в свою комнату, легли на кровать и укрылись одеялом. Симба смотрел в потолок, на деревянные балки, на паутину в углах, и думал о том, что взрослые — странные. Они пьют, курят, играют в карты и говорят о смысле жизни, которого никто не знает. — Спокойной ночи, — прошептала Нала. — Спокойной ночи, — прошептал Симба. Он закрыл глаза. Ему снился Ондин. Не пьяный, не злой, а просто сидящий на скале, смотрящий на звёзды, и его красные волосы развеваются на ветру. Он что-то говорит, но Симба не слышит слов. Он видит только его глаза — жёлтые, с чёрными вертикальными зрачками, — и в них нет ни пьянства, ни усталости, только та странная, почти детская грусть, которая появляется у людей, когда они думают о том, чего не могут изменить. На следующее утро Нала проснулась раньше Симбы. Солнце ещё не взошло, но за окном уже было светло — не ярко, а так, по-утреннему, бледно и неуверенно, как будто светило само не знало, стоит ли ему вставать или можно ещё немного полежать. За толстым стеклом, покрытым тонкой сеткой инея, тайга спала, укрытая снегом, и только редкие птицы подавали голос, пробуя, не замёрзли ли их гортани за ночь. Нала лежала на боку, поджав лапы к животу, и её кремово-жёлтая шерсть — та самая, которую она унаследовала от матери, Сарафины, — тускло блестела в свете луны, которая ещё не успела скрыться за верхушками кедров. Она была светлее, чем у Симбы, с лёгким, почти незаметным оранжевым отливом на спине, и на солнце эта шерсть становилась золотистой, как песок в саванне в сухой сезон. Она открыла глаза не от шума — в доме было тихо, — а от того, что что-то изменилось. Что-то в воздухе, в тишине, в том, как пахло утро. Она села на кровати, и её светло-рыжевато-коричневая шерсть взъерошилась, и она потянулась, и её спина выгнулась дугой, и её хвост с пушистой кисточкой на конце дёрнулся. Она посмотрела на Симбу. Он спал на спине, раскинув лапы в стороны, и его маленькая золотистая шерсть с лёгким рыжеватым отливом блестела в свете луны, которая пробивалась сквозь щель в шторах. Его дыхание было ровным, спокойным, и его хвост с маленькой кисточкой на конце лежал на одеяле неподвижно, как сломанная ветка. Нала заметила это не сразу. Сначала её взгляд скользнул по его морде, по его ушам — большим, чёрным с обратной стороны, — по его лапам, которые слегка подрагивали во сне. Потом она увидела. Грива. Она была ещё маленькой, едва заметной — всего несколько жёстких рыжеватых волосков вокруг шеи и на затылке, которые топорщились в разные стороны, как у котёнка, который только начинает обрастать шерстью. Но они были. Они росли, пробиваясь сквозь золотистую шерсть, и в них чувствовалась та самая, взрослая сила, которая когда-то превратит Симбу в настоящего льва — короля саванны, каким был его отец, Муфаса, и его дед, Ахади, и все короли до них. Нала смотрела на эти волоски, и её бледно-зелёные глаза были широко открыты. Она протянула лапу и осторожно, кончиками когтей, коснулась его загривка. Волоски были жёсткими, почти колючими, и они не гнулись под её пальцами, как будто уже знали, что должны расти именно так — прямо, уверенно, без сомнений. Симба зашевелился во сне. Он вздохнул, перевернулся на бок, и его лапа — маленькая, с розовыми подушечками — упала на одеяло. Он не проснулся. Нала убрала лапу и села на край кровати, свесив ноги вниз. Её хвост — длинный, с пушистой кисточкой на конце — лежал на полу неподвижно, и она смотрела на Симбу, на его гриву, на его спокойное лицо. Она знала, что это значит. В саванне грива была знаком взросления, знаком силы, знаком того, что лев перестаёт быть детёнышем и становится воином, охотником, защитником прайда. У её отца, Короля, грива была тёмно-рыжей, почти чёрной, с проседью на висках, и в ней всегда запутывались сухие листья и мелкие веточки. У Симбы она будет другой — рыжей, тёмно-красной, как у Муфасы, как у всех королей Земель Прайда . Нала не знала, как сказать ему об этом. Она не знала, обрадуется ли он или испугается. Грива означала, что он больше не маленький. Что он должен быть сильным. Что он должен защищать тех, кто слабее. Она легла обратно, повернулась к Симбе и закрыла глаза. Она не стала его будить. Пусть спит. Пусть ещё немного побудет маленьким. Симба проснулся через час, когда солнце уже поднялось над верхушками кедров и его лучи — золотистые, мягкие — проникли сквозь щель в шторах, оставляя на полу длинные, дрожащие полосы. Он зевнул, потянулся, и его лапки — маленькие, с розовыми подушечками — уткнулись в одеяло. Его хвост с маленькой кисточкой на конце дёрнулся, и он сел на кровати. Нала уже не спала. Она сидела, поджав под себя лапы, и смотрела на него. — Что? — спросил Симба, и его голос был сонным, почти шёпотом. — Ничего, — сказала Нала, и она улыбнулась. — Просто смотрю. Симба посмотрел на неё долгим взглядом. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были мутными со сна, и он не понимал, почему она улыбается. — Ты странная, — сказал Симба, и он потёр глаза лапой. — Знаю, — сказала Нала, и она кивнула. Они встали, умылись и пошли на кухню. Ториэль уже возилась у плиты, и запах свежей выпечки разносился по дому, смешиваясь с запахом кофе и древесины. Андайн и Ондин ещё спали — их дверь была закрыта, и из-за неё не доносилось ни звука. Симба сел за стол, положил лапы на столешницу и посмотрел в окно. За окном падал снег, и его белые, пушистые хлопья кружились в воздухе, как тысячи маленьких бабочек, которые замерзали на лету и падали на землю. — Нала, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Что? — спросила Нала, и она села рядом. — Ты заметила? — спросил Симба, и он провёл лапой по своей шее, по тем самым жёстким рыжеватым волоскам, которые пробились за ночь. — Да, — сказала Нала, и она кивнула. — Заметила. — Это... это грива? — спросил Симба, и его голос дрогнул. — Да, — сказала Нала, и она улыбнулась. — Ты становишься взрослым. Симба смотрел на свои лапы, на свои маленькие, розовые подушечки, и не знал, что чувствовать. Радость? Страх? Гордость? Всё смешалось в один тугой, болезненный комок, который застрял где-то в горле. — А ты? — спросил Симба, и он посмотрел на Налу. — Ты тоже становишься взрослой? — Нет, — сказала Нала, и она покачала головой. — У львиц нет гривы. — Знаю, — сказал Симба, и он кивнул. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как часы на стене тикают, как за окном снег падает на подоконник, как Ториэль переставляет кастрюли на плите. — Я буду сильным, — сказал Симба, и его голос был твёрдым, как сталь. — Как папа. — Будешь, — сказала Нала, и она взяла его за лапу. — Я знаю. Они сидели за столом, и их тени — длинные, чёрные — скользили по стенам, как призраки прошлого, и где-то там, в саванне, их ждали родители, которые верили, что они вернутся. — Пойдём, — сказал Симба, и он встал. — Нас ждут. — Пойдём, — сказала Нала, и она встала. Они пошли в школу, и их шаги — маленькие, лёгкие — застучали по деревянному полу, и где-то там, в тайге, их ждал новый день, новые уроки, новые приключения. Они шли по тропинке, узкой и извилистой, которая вела от дома монстров к школе. Снег скрипел под лапами, и этот звук — сухой, хрустящий — разносился по тайге, как шепот древнего леса. Кедры стояли стеной, их ветви были покрыты снежными шапками, которые иногда осыпались вниз, когда налетал ветер. Солнце уже поднялось высоко, и его лучи — золотистые, мягкие — пробивались сквозь густую хвою, оставляя на снегу длинные, дрожащие тени. Где-то вдалеке стучал дятел, и этот звук — глухой, монотонный — разносился по лесу, как метроном, отмеряющий время. Симба шёл впереди, его маленькая золотистая шерсть с лёгким рыжеватым отливом блестела на солнце, и его хвост с маленькой кисточкой на конце нервно дёргался. Нала шла рядом, её кремово-жёлтая шерсть почти сливалась со снегом, и её бледно-зелёные глаза смотрели по сторонам, замечая каждую мелочь — след белки на стволе сосны, падающую с ветки снежную шапку, далёкий дымок над крышей школы. Они не заметили, как из-за кедра вышел Тасман. Он стоял на тропинке, перегородив им дорогу, и его тёмно-серая, почти чёрная шерсть топорщилась на загривке, и его короткий пушистый хвост был задрат вверх, как знамя. Его карие глаза смотрели на них с той наглой усмешкой, которая, казалось, въелась в его морду навсегда. Но сегодня в этой усмешке было что-то другое — не насмешка, а скорее неуверенность. — Я знаю, что мы ладим с вами... — сказал Тасман, и его голос был тихим, почти шёпотом. — И я хочу извиниться. Симба остановился. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками сузились, и он смотрел на Тасмана с недоверием. Нала встала рядом, её тело напряглось, и она была готова защищаться. — А с чего ты так заговорил? — спросил Симба, и его голос был холодным, почти презрительным. — Ты же сам оскорбил меня и моего отца. Он сделал шаг вперёд, и его маленькая лапа — с розовыми подушечками — ступила на снег, оставляя глубокий, чёткий след. — Я был не прав, — сказал Тасман, и он опустил голову. Его голос был тихим, почти умоляющим, и в нём не было той наглости, к которой привыкли Симба и Нала. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и его короткие лапы с толстыми пальцами дрожали. — А вы куда направляетесь? — спросил Тасман, и он поднял голову. — Мы... в школу, — ответила Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она не доверяла ему. Её бледно-зелёные глаза смотрели на него с подозрением, и её хвост — длинный, с пушистой кисточкой на конце — замер, как струна. — Я знаю короткую дорогу, — сказал Тасман, и его карие глаза блеснули. — За мной. Он развернулся и пошёл в лес, не оглядываясь. Симба и Нала переглянулись. Симба пожал плечами, и они пошли за ним. Тасман вёл их по узкой, едва заметной тропинке, которая петляла между кедрами, уходя всё дальше в глубь тайги. Снег здесь был глубже, и лапы утопали в нём по колено. Ветки цеплялись за шерсть, и иногда приходилось нагибаться, чтобы не удариться о низко нависшие сучья. — А ты точно приведёшь нас в школу? — спросила Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Конечно, — сказал Тасман, и он даже не обернулся. — Я тут местный. — Но ведь по рассказам монстров, ты приехал сюда из Австралии и не можешь уехать, — сказала Нала, и её голос стал твёрже. Тасман запнулся. Его нога — короткая, с толстыми пальцами — зацепилась за корень, и он чуть не упал, но удержал равновесие. — Аа... — сказал Тасман, и его голос дрогнул. — Просто идём. Он ускорил шаг, и Симба с Налой пошли быстрее, стараясь не отставать. Лес становился всё гуще, и тени — длинные, чёрные — скользили по снегу, как призраки прошлого. Птицы замолкли, и тишина стала плотной, почти осязаемой. Они пришли в пещеру. Она была огромной, тёмной, и её вход напоминал раскрытую пасть древнего чудовища. Изнутри тянуло холодом и сыростью, и запах камня и мха ударил в нос. Стены были покрыты изморозью, и сталактиты — длинные, острые — свисали с потолка, как зубы. — Посмотрите вниз, — сказал Тасман, и он показал лапой на край обрыва. Симба и Нала подошли к краю и заглянули вниз. Там была яма — глубокая, чёрная, и её дна не было видно. Внизу что-то сверкало — может, лёд, может, вода, может, чьи-то глаза. Тасман посмеялся. Его смех был громким, резким, и он разнёсся по пещере, отразился от стен и вернулся эхом, многократным, пугающим. — ДУРАКИ И ИДИОТЫ!! — закричал Тасман, и он скинул их в яму. Симба не успел даже вскрикнуть. Он почувствовал, как земля уходит из-под лап, и его тело — маленькое, лёгкое — полетело вниз. Ветер свистел в ушах, и он зажмурился, и его лапы — маленькие, с розовыми подушечками — царапали воздух. Он ударился о камень плечом, и боль пронзила всё тело. Потом о другой — спиной, потом о третий — лапой. Он катился вниз, ударяясь о стены, о выступы, о камни, и его шерсть — золотистая, с лёгким рыжеватым отливом — намокла от крови и снега. Он остановился на дне. Симба лежал на спине, раскинув лапы в стороны, и его голова гудела, и перед глазами плыли разноцветные круги. Он застонал, и его голос был тихим, почти неслышным. — Моя... голова... — прошептал Симба, и он положил лапу на голову. Шерсть на лбу была влажной, и когда он убрал лапу, на ней была кровь — тёмная, почти чёрная. Кровь текла из носа, стекая по губам, по подбородку, падая на снег. — Симба! — крикнула Нала, и её голос был испуганным, почти истеричным. Она лежала рядом, её кремово-жёлтая шерсть была в снегу и грязи, и её лапа — левая, передняя — была вывернута под неестественным углом. — Я... я в порядке, — сказал Симба, и его голос был слабым. Он попытался встать, но его ноги не слушались. Он упал обратно, и его голова ударилась о камень, и перед глазами снова поплыли круги. — Помогите! — крикнула Нала, и её голос разнёсся по пещере, отразился от стен и вернулся эхом. — КТО-НИБУДЬ! Но никто не ответил. Только ветер выл вверху, и где-то далеко капала вода — кап, кап, кап — как метроном, отмеряющий время до того, как их найдут. Симба закрыл глаза. Ему снилась саванна — бескрайняя, жёлтая, выжженная солнцем, — и он бежал по ней, и ветер свистел в ушах, и солнце светило в лицо, и он был свободен. Но это был только сон. А в реальности они лежали на дне ямы, в темноте, и их кровь капала на камни. — Мне страшно... — прошептала Нала, и её голос был тихим, почти неслышным, как шорох листьев под ногами. Она стояла рядом с Симбой, прижавшись к его плечу, и её кремово-жёлтая шерсть в свете редких кристаллов, вмерзших в стены, казалась почти белой. Её бледно-зелёные глаза были широко открыты, и в них отражались тени, которые плясали на стенах, как призраки. Её хвост — длинный, с пушистой кисточкой на конце — прижался к ноге, и она дрожала — не от холода, от страха. Симба стоял рядом, и его маленькая золотистая шерсть с лёгким рыжеватым отливом была взъерошена, и на лбу у него запеклась кровь — тёмная, почти чёрная. Он вытер её лапой, и на шерсти осталось красное пятно. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели в темноту, и в их глубине горел тот самый огонь, который появлялся у него всякий раз, когда он чувствовал, что его загнали в угол. — Не бойся, — сказал Симба, и его голос был твёрдым, как сталь. — Я будущий король Земель Прайда. Всё, что светит солнце — моё. Он произнёс эти слова не как хвастовство, а как клятву. Как напоминание самому себе о том, кто он есть и кем должен стать. Он встал, и его лапы — маленькие, с розовыми подушечками — ступили на холодный, каменистый пол. Его тело болело, но он не обращал на это внимания. — Мы выберемся отсюда... Да? — спросила Нала, и её голос дрожал. — Конечно, — ответил Симба, и он кивнул. Он протянул ей лапу, и она взяла её. Её пальцы — маленькие, с острыми когтями — сжались вокруг его лапы, и он почувствовал, как она дрожит. Они пошли вперёд, в темноту, и их шаги — маленькие, лёгкие — застучали по камням, и эхо разносилось по пещере, как шёпот. Нала шла за Симбой, стараясь не отставать. Она смотрела под ноги, чтобы не споткнуться о камни, и не заметила, как её лапа зацепилась за выступ. Она упала. Её тело — маленькое, лёгкое — полетело вперёд, и она упала прямо на Симбу, и они оба рухнули на пол. Она случайно села на его живот. Симба замер. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками расширились, и он смотрел на Налу снизу вверх. Его лицо покраснело — даже сквозь золотистую шерсть было видно, как кровь прилила к щекам. Его лапы — маленькие, с розовыми подушечками — замерли в воздухе. — Э-э... — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Может, встанешь? Он не знал, куда девать глаза. Он смотрел то на потолок, то на стены, то на свои лапы, но только не на Налу. Нала не двигалась. Она смотрела на него сверху вниз, и её бледно-зелёные глаза были широко открыты. Её лицо тоже покраснело — даже сквозь кремово-жёлтую шерсть было видно, как кровь прилила к щекам. Она положила лапку на его щеку. Её пальцы — маленькие, с острыми когтями — были холодными, и они легли на его золотистую шерсть, и он почувствовал, как по его телу пробежала дрожь. Она наклонилась и поцеловала его в губы. Её губы были мягкими, тёплыми, и они прижались к его губам, и он замер, не зная, что делать. Его сердце колотилось где-то в горле, и он чувствовал, как кровь приливает к лицу, и его шерсть становится горячей. Симба покраснел сильнее, но ответил на поцелуй. Его губы — маленькие, детские — прижались к её губам, и они замерли на секунду, а потом отстранились. Их глаза встретились, и в их взглядах было что-то — не страх, не смущение, а скорее то странное, почти детское понимание, которое появляется у детей, когда они делают что-то в первый раз и не знают, правильно ли это. Нала отпрыгнула от Симбы. Её тело — маленькое, лёгкое — отскочило назад, и она села на пол, её кремово-жёлтая шерсть была взъерошена, и её хвост — длинный, с пушистой кисточкой на конце — нервно дёргался. — Ой... — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — О чём это я? Она отвернулась, и её лицо было красным — даже сквозь шерсть было видно, как кровь прилила к щекам. Симба сел. Его тело болело, но он не обращал на это внимания. Он смотрел на Налу, на её красное лицо, на её дрожащие лапы, и не знал, что сказать. — Надо найти выход... — сказал Симба, и его голос был ровным, спокойным. Он встал, отряхнул шерсть и пошёл вперёд. Нала пошла за ним, стараясь не смотреть на него. Они пошли дальше. Пещеры были тёмными и жуткими. Стены были покрыты изморозью, и сталактиты — длинные, острые — свисали с потолка, как зубы древнего чудовища. Пол был неровным, и лапы скользили на камнях. В воздухе пахло сыростью и холодом, и этот запах разъедал ноздри, заставлял чихать. Но они могли видеть в темноте. Их глаза — оранжевые у Симбы, бледно-зелёные у Налы — привыкли к темноте, и они различали очертания стен, выступы, трещины. Они шли медленно, осторожно, и их шаги — маленькие, лёгкие — застучали по камням. Единственные звуки были это капли — кап, кап, кап — которые падали с потолка, и камни, которые крошились под лапами. Ещё был звук, похожий на скрежет металла — тонкий, пронзительный, и он доносился откуда-то из глубины пещеры, пугая и заставляя шерсть вставать дыбом. — А где мы? — спросила Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Мы в пещерах, — сказал Симба, и он кивнул. — Под тайгой. Они шли дальше, и пещера становилась всё шире. Стены расступились, и потолок поднялся, и вдалеке показался свет — слабый, едва заметный, но он был. Они услышали звуки воды. Капало громче, и где-то впереди журчал ручей — тихо, ласково, как колыбельная. — Где-то здесь есть ручей, — сказала Нала, и её голос стал громче. — У нас есть время попить воды, чтобы утолить жажду. Они пошли на звук. Ручей нашёлся быстро — он тек вдоль стены, узкий, мелкий, и его вода была чистой, прозрачной. Она блестела в свете кристаллов, вмерзших в стены, как маленькие, далёкие звёзды. Они стали пить воду. Она была холодной, свежей, и она текла по горлу, успокаивая, смывая страх, который остался после падения. Они пили долго, жадно, как будто боялись, что вода может исчезнуть, если они оторвутся. Симба поднял голову и посмотрел на Налу. Её кремово-жёлтая шерсть была мокрой, и вода стекала с её подбородка, капая на камни. — Нам нужно найти выход, — сказал Симба, и его голос был ровным, спокойным. — Найдём, — сказала Нала, и она кивнула. Они пошли дальше, и их шаги — маленькие, лёгкие — застучали по камням, и эхо разносилось по пещере, как шёпот. — Симба, — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Что? — спросил Симба. — Ты боишься? — Нет, — сказал Симба, и он покачал головой. — А ты? — Немного, — сказала Нала, и она прижалась к нему. — Не бойся, — сказал Симба, и он обнял её. — Я рядом. Они шли по пещере, и их тени — длинные, чёрные — скользили по стенам, как призраки прошлого, и где-то там, наверху, их ждал новый день, новая школа, новые приключения. Тишина пещеры стала иной. Не той, давящей и зловещей, которая сопровождала их с самого падения. Теперь в ней появилось что-то живое, какое-то едва уловимое движение, будто сама тьма обрела дыхание. Воздух, ещё минуту назад холодный и сырой, стал тяжелее, гуще, и в нём появился новый запах — приторно-сладкий, землистый, с нотками разлагающейся органики. Так пахнет в глубине тропического леса, где солнечный свет не пробивается сквозь многоярусный полог, а земля покрыта ковром преющих листьев. Симба почуял это первым. Его ноздри — маленькие, чёрные, с влажной бархатистой поверхностью — раздулись, втягивая воздух. Запах был незнакомым, чуждым этой подземной пустоте, где пахло только камнем, сыростью и древней, выветренной пылью. Он остановился, и его хвост — с пушистой кисточкой на конце — замер, перестав нервно подрагивать. Его шерсть — золотистая, с лёгким рыжеватым отливом — встала дыбом на загривке, делая его похожим на маленького, но очень серьёзного зверька. — Нала, — сказал он шёпотом, и в его голосе появилась та глухая, напряжённая нотка, которая появляется у хищников, когда они чувствуют опасность. — Стой. Нала остановилась рядом. Её кремово-жёлтая шерсть, испачканная кровью и глиной, сливалась с полумраком, и только её глаза — бледно-зелёные — светились в темноте, как два маленьких, дрожащих огонька. Она не спрашивала «почему». Она просто замерла, прислушиваясь, и её уши — большие, чёрные с обратной стороны — повернулись вперёд, ловя каждый шорох. Сначала ничего не происходило. Только капли — кап, кап, кап — продолжали падать с потолка, и где-то далеко, в глубине пещеры, слышался тот самый скрежет металла, который преследовал их с самого начала. Но потом пол под их лапами дрогнул. Едва заметно — так, что если бы они не стояли на месте, могло показаться, что это просто усталость, обман чувств. — Симба... — прошептала Нала, и её голос был тихим, почти неслышным. Она посмотрела вниз. Там, в расщелинах между камнями, что-то шевелилось. Сначала она подумала, что это вода — тонкие, тёмные струйки, пробивающиеся сквозь породу. Но вода не двигается так. Вода течёт плавно, неспешно, подчиняясь силе тяжести. А это двигалось быстро, рывками, будто что-то живое, извивающееся, ищущее. — Бежим, — сказал Симба, и его голос был твёрдым, как сталь. Он схватил Налу за лапу и рванул вперёд. Они побежали, и их лапы — маленькие, с розовыми подушечками — застучали по камням, и эхо разносилось по пещере, как барабанная дробь. Но они не успели. Из расщелины вырвался побег. Он был толстым, узловатым, тёмно-зелёным, почти чёрным, и его поверхность блестела, как будто была покрыта слизью. Он обвил лапу Налы — левую, заднюю — и дёрнул. Нала вскрикнула и упала, и её тело — маленькое, лёгкое — рухнуло на камни. Симба обернулся и бросился к ней, но второй побег перехватил его, обвив талию. — Ах... Че за черт... — сказала Нала, и её голос был испуганным, почти истеричным. Она смотрела на свой лапу, на то, как побег сжимается, как его шипы — мелкие, острые, похожие на иглы дикобраза — впиваются в её шерсть, в кожу, в мышцы. Кровь — тёмная, почти чёрная — выступила на поверхности, и Нала почувствовала, как по её телу разливается жгучая, пульсирующая боль. Огромные сорняки окружили Налу. Они вырвались из расщелин в полу, из трещин в стенах, с потолка, где до этого висели только сталактиты. Они были повсюду, их стебли извивались, как змеи, и их листья — широкие, мясистые, с прожилками, пульсирующими, как вены — шелестели, издавая тот самый звук, который они принимали за скрежет металла. Они схватили её за лапы. Не одну — за обе. Побеги обвили её щиколотки, запястья, талию, шею. Они поднимали её, отрывая от земли, и она висела в воздухе, беспомощная, как кукла, которую дерут на части. — Помогите! — крикнула Нала, и её голос разнёсся по пещере, отразился от стен и вернулся эхом, многократным, пугающим. — Симба! Сорняки стали душить её. Один побег обвил её горло — не сильно, пока только касаясь, но уже сжимаясь. Нала захрипела, её глаза — бледно-зелёные — расширились от ужаса, и она начала задыхаться. Её лапы дёргались, пытаясь вырваться, но сорняки держали крепко. Её когти — маленькие, острые — царапали стебли, оставляя на них глубокие борозды, но сок, который выступал из ран, был липким, едким, и он разъедал шерсть, кожу, вызывая жжение. Симба рванулся. Его тело — маленькое, но сильное — напряглось, и он почувствовал, как побег, обвивающий его талию, трещит. Он дёрнулся ещё раз, и стебель лопнул. Сок брызнул на его шерсть, и он зашипел от боли — сок был кислым, обжигающим, и он оставлял на коже красные, воспалённые следы. Но Симба не остановился. Он прыгнул к Нале. Его лапы — маленькие, с розовыми подушечками — врезались в зелёную массу, которая душила её. Он вцепился в побеги когтями и начал рвать их — бездумно, отчаянно, не чувствуя, как шипы впиваются в его лапы, как кровь течёт по шерсти и капает на камни. Он рвал их один за другим, и сок лился на него, и его шерсть пропитывалась этой едкой, липкой жидкостью. — Держись! — крикнул Симба, и он рванул очередной побег. Сорняк лопнул, и его сок брызнул на лицо Симбы, заливая глаза, рот, шерсть. Он не вытер его. Он продолжал рвать. Нала упала на пол. Её тело — маленькое, лёгкое — рухнуло на камни, и она закашлялась, жадно хватая ртом воздух. Её шерсть была в соке, в крови, в мелких порезах, но она дышала. Её глаза — бледно-зелёные — были мокрыми от слёз, и она смотрела на Симбу, который стоял над ней, тяжело дыша, и его золотистая шерсть была тёмной от крови и сока. Остальные сорняки, будто почувствовав, что их жертва ускользнула, начали медленно отступать. Их стебли втягивались обратно в расщелины, их листья сворачивались, и через несколько секунд пещера снова стала пустой и тихой. Только капли — кап, кап, кап — продолжали падать с потолка, и где-то далеко, в глубине, слышался тот самый скрежет, который теперь казался не угрозой, а просто звуком. Симба опустился на колени рядом с Налой. Его лапы дрожали, и с них капала кровь — его собственная, тёмная, почти чёрная. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на неё, и в их глубине застыл страх — не за себя, за неё. — Ты как? — спросил Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Жива, — сказала Нала, и она попыталась улыбнуться. Улыбка вышла кривой, неестественной, и в ней не было ничего радостного. — Просто... страшно. — Не бойся, — сказал Симба, и он взял её за лапу. — Я рядом. Он помог ей встать. Её лапы дрожали, и она опиралась на него, и её кремово-жёлтая шерсть была мокрой от сока и крови. Они пошли дальше, в глубь пещеры, туда, где вдалеке виднелся слабый, едва заметный свет. — Симба, — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Что? — спросил Симба, не оборачиваясь. — Спасибо. — Не за что, — сказал Симба, и он сжал её лапу. — Ты сделала бы то же самое. Нала не ответила. Она просто шла, и её шаги были маленькими, лёгкими, и её тень — длинная, чёрная — скользила по стенам, как призрак. — Симба, — сказала Нала снова. — Что? — Ты... ты настоящий король. Симба посмотрел на неё. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были серьёзны, и в них не было ни гордости, ни хвастовства, только тихая, спокойная уверенность. — Нет, — сказал Симба. — Пока нет. Но я буду. Он посмотрел вперёд, на свет, который становился всё ярче. — Пойдём, — сказал Симба. — Нас ждут. Они пошли дальше, и их шаги — маленькие, лёгкие — застучали по камням, и эхо разносилось по пещере, как шёпот. И где-то там, наверху, их ждал новый день, новая школа, новые приключения.. Пещера не кончалась. Она тянулась вперёд, извиваясь, как змея, которая не знает, куда ползти, но упрямо движется в темноту. Стены становились то шире, то уже, и иногда Симбе казалось, что они идут по гигантскому желудку древнего чудовища, которое проглотило их много лет назад и забыло переварить. Воздух здесь был другим — не сырым и холодным, как в начале их пути, а каким-то странным, сладковатым, с нотками гнили и цветов одновременно. Так пахнет в оранжерее, где растения давно не поливали, но они всё равно цветут, потому что не знают, что должны умереть. Нала шла чуть впереди. Её кремово-жёлтая шерсть, всё ещё влажная после стычки с сорняками, тускло блестела в свете кристаллов, вмерзших в стены. Она не оглядывалась — она просто шла, и её хвост с пушистой кисточкой на конце иногда касался камней, оставляя на них едва заметные следы. Её бледно-зелёные глаза были прикованы к темноте впереди, и она всматривалась в неё так, будто надеялась увидеть выход, который, наверное, уже снился ей в кошмарах. Симба шёл сзади. Он прихрамывал — левая лапа, та, которую он повредил, когда рвал сорняки, болела, и каждый шаг отдавался тупой, ноющей болью. Но он не жаловался. Он вообще не жаловался — с тех пор, как они упали в эту пещеру, он не произнёс ни слова о боли, ни о страхе, ни о том, что они могут не выбраться. Он просто шёл и смотрел на спину Налы, на её кремово-жёлтую шерсть, на её острые, подрагивающие уши, и думал о том, что должен вытащить её отсюда. Должен. Потому что он будущий король Земель Прайда. Потому что он Симба, сын Муфасы. Потому что если не он, то кто? Они повернули за очередной выступ, и мир изменился. Пещера стала шире — намного шире, настолько, что стены терялись в темноте, и казалось, что они вышли на огромную подземную равнину. Потолок поднялся высоко-высоко, и на нём, как звёзды, мерцали кристаллы — голубые, синие, фиолетовые. Они пульсировали, как живые, и их свет был мягким, призрачным, он не резал глаза, а обволакивал, как тёплое одеяло. Вдоль стен росли эхо-цветы. Симба не знал, как они называются, но Азриэль рассказывал о них когда-то — в школе, на уроке биологии, когда Мапа Пандига объяснял, что в Подземелье, где раньше жили монстры, были такие цветы, которые повторяли последнюю услышанную фразу. Симба тогда не понял — как цветок может повторять слова? Это казалось ему магией, выдумкой, чем-то из сказок, которые рассказывают на ночь, чтобы дети не боялись темноты. Но здесь, в этой пещере, эхо-цветы были настоящими. Они росли прямо из камней, их лепестки были бледно-голубыми, почти прозрачными, и они светились изнутри, как маленькие лампы. Стебли были тонкими, хрупкими, и они покачивались, даже когда ветра не было. Симба подошёл ближе и замер. Из цветка доносился шёпот — едва слышный, но отчётливый. Кто-то говорил. Нет, не кто-то — цветок повторял. Это был голос Налы. «Помогите!» — прошептал цветок, и Симба вздрогнул. Голос был её — испуганный, срывающийся, тот самый, которым она кричала, когда сорняки схватили её. Симба почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он отошёл от цветка и посмотрел на Налу. Она стояла у другого цветка и слушала. Из него доносился голос Симбы. «Держись!» — прошептал цветок, и Нала посмотрела на него. Их глаза встретились, и в этом взгляде было что-то — не страх, не удивление, а скорее то странное, почти детское понимание, что они не одни. Что эти цветы — свидетели их страха, их боли, их отчаяния. И что они, может быть, единственные, кто помнит, что здесь произошло. — Вау... — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она смотрела на цветы, на их мягкий, голубоватый свет, на то, как они покачиваются, и в её бледно-зелёных глазах появилось что-то — не радость, не удивление, а скорее то странное, почти детское восхищение, которое появляется у людей, когда они видят что-то, чего не могут объяснить. — Это что за магия? — спросил Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он смотрел на цветы, на то, как они светятся, и не мог понять, как такое возможно. В саванне не было цветов, которые повторяют слова. Там были только акации, баобабы и сухая, выжженная солнцем трава. — Не знаю, — сказала Нала, и она покачала головой. — Но красиво. Они пошли дальше. Вода здесь светилась. Она текла вдоль стены — не ручей, а целый подземный поток, широкий и медленный, и его поверхность была гладкой, как зеркало. Вода была прозрачной, но не такой, как в обычных реках. Она светилась — изнутри, мягким, голубоватым светом, который отражался от стен и потолка, создавая иллюзию, что они находятся внутри огромного, светящегося пузыря. Симба подошёл к воде и опустил лапу. Она была холодной, но не ледяной, и её свет переливался на его шерсти, как маленькие, дрожащие звёзды. Он посмотрел вглубь. Там, на дне, росли водоросли — длинные, извивающиеся, они покачивались в такт течению, и их листья светились тем же голубоватым светом. — Это похоже на Ватерфолл, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он вспомнил рассказы Азриэля. Тот говорил, что в Подземелье было место, где вода светилась, а на стенах росли эхо-цветы. Там было тихо и спокойно, и можно было сидеть часами, слушая, как капли падают в воду. Азриэль говорил, что оно называется Ватерфолл — Водопад. — Наверное, мы под Подземельем, — сказала Нала, и она села на берег. Её кремово-жёлтая шерсть блестела в свете воды, и её глаза — бледно-зелёные — отражали голубоватое сияние. — Может быть, — сказал Симба, и он сел рядом. Они сидели на берегу подземной реки, и их тени — длинные, чёрные — скользили по воде, как призраки прошлого. Вокруг них росли грибы. Они были странными — не такими, как в тайге, где грибы были маленькими, коричневыми и прятались под деревьями. Эти были большими, с широкими шляпками, и они светились. Синим, голубым, фиолетовым — их свет пульсировал в такт их дыханию. Они росли прямо из камней, из влажной земли, из расщелин в стенах. Их ножки были толстыми, мясистыми, и на них блестели капли какой-то жидкости. Симба протянул лапу и коснулся одного из грибов. Он был тёплым — живым. Его шляпка пульсировала под его пальцами, и он чувствовал, как по его телу разливается тепло. — Они живые, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Всё здесь живое, — сказала Нала, и она посмотрела на грибы. — И красивое. Они сидели в тишине, и только вода журчала, и только грибы пульсировали, и только эхо-цветы повторяли их шёпот. — Симба, — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Что? — спросил Симба. — А ты боишься? — Нет, — сказал Симба, и он покачал головой. — А ты? — Немного, — сказала Нала, и она прижалась к нему. — Но с тобой не страшно. — Я рядом, — сказал Симба, и он обнял её. Они сидели на берегу подземной реки, и вода светилась, и грибы пульсировали, и эхо-цветы шептали их голосами. — Нам нужно идти, — сказал Симба, и он встал. — Нас ждут. — Да, — сказала Нала, и она встала. — Нас ждут. Они пошли дальше, и их шаги — маленькие, лёгкие — застучали по камням, и эхо разносилось по пещере, как шёпот. И где-то там, наверху, их ждал новый день, новая школа, новые приключения. Но здесь, в этой пещере, они нашли красоту. Ту, о которой рассказывал Азриэль. Ту, которая была спрятана под землёй, в темноте, в тишине. И они запомнили её навсегда. Симба остановился у очередного поворота и посмотрел на Налу. — Нала, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Что? — спросила Нала. — Ты веришь, что мы выберемся? — Да, — сказала Нала, и она кивнула. — Потому что ты — будущий король Земель Прайда. — А ты? — спросил Симба. — А я — твоя королева, — сказала Нала, и она улыбнулась. Симба покраснел, но не отвел взгляд. — Пойдём, — сказал Симба, и он пошёл вперёд. Они пошли дальше, и их тени — длинные, чёрные — скользили по стенам, как призраки прошлого. И где-то там, наверху, их ждал новый день, новая школа, новые приключения. А здесь, в этой пещере, они нашли красоту. И друг друга. Пещера не кончалась. Она тянулась вперёд, извиваясь, как змея, и Симба уже начал привыкать к этому бесконечному, монотонному движению — шаг, ещё шаг, ещё. Его лапы болели, и он иногда останавливался, переводил дыхание, смотрел на стены, которые, казалось, не менялись. Только грибы — синие, голубые, фиолетовые — пульсировали в такт его сердцу, и эхо-цветы шептали их голосами, создавая странную, призрачную симфонию. Нала шла рядом. Она не жаловалась — она вообще не жаловалась с тех пор, как они упали в эту пещеру. Её кремово-жёлтая шерсть, всё ещё влажная после стычки с сорняками, тускло блестела в свете кристаллов, и она иногда касалась стены, проверяя, не обманывают ли её глаза. Её бледно-зелёные глаза были прикованы к темноте впереди, и она всматривалась в неё так, будто надеялась увидеть выход, который, наверное, уже снился ей в кошмарах. Симба почувствовал это первым. Не увидел — почувствовал. Лёгкое дуновение ветра, которое коснулось его морды, принося с собой запах свежести, не подземной, сырой, а настоящей, с нотками хвои и снега. Он замер, и его хвост с маленькой кисточкой на конце замер, перестав нервно подрагивать. Его шерсть — золотистая, с лёгким рыжеватым отливом — встала дыбом на загривке, и он смотрел вперёд, туда, где темнота стала светлее, где появился едва заметный, но такой родной свет. — Нала, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине он прозвучал громко, как выстрел. — Там свет. Нала подняла голову. Её бледно-зелёные глаза расширились, и она смотрела туда же, куда смотрел он. Свет был слабым, едва заметным, но он был. Он пробивался сквозь темноту, как луч надежды, как обещание того, что пещера не бесконечна, что они не будут блуждать здесь вечно. — Выход! — крикнул Симба, и его голос сорвался на высокие, почти истеричные ноты. — Там выход! Он побежал. Его лапы — маленькие, с розовыми подушечками — застучали по камням, и он не чувствовал боли, не чувствовал усталости, не чувствовал ничего, кроме одной мысли: «Выход». Нала побежала за ним, её кремово-жёлтая шерсть мелькала в полумраке, её хвост — длинный, с пушистой кисточкой на конце — развевался за спиной, как знамя. Они выбежали из пещеры. Свет ударил в глаза, ослепительный, белый, и Симба зажмурился на секунду, привыкая. Потом открыл глаза. Вокруг был лес — тайга, знакомая, родная, с кедрами, покрытыми снегом, с тропинкой, которая вела к дому монстров. Солнце стояло высоко, и его лучи — золотистые, мягкие — падали на снег, заливая всё вокруг тёплым, живым светом. — Мы дома! — сказал Симба, и его голос был громким, радостным. Он обернулся к Нале. Она стояла рядом, её кремово-жёлтая шерсть была в снегу, в грязи, в мелких порезах, но её глаза — бледно-зелёные — сияли. — Мы дома, — повторила Нала, и она улыбнулась. Они стояли на краю леса, смотрели на снег, на кедры, на дым, который вился из трубы дома монстров, и не могли поверить, что выбрались. — Пойдём в школу или домой? — спросил Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он посмотрел на Налу. Её кремово-жёлтая шерсть была грязной, и на лбу у неё запеклась кровь, и она прихрамывала на левую лапу. — Лучше домой, — сказала Нала, и она покачала головой. — Нам надо набраться сил. Они пошли к дому. Тропинка была узкой, извилистой, и снег скрипел под лапами, и этот звук — сухой, хрустящий — казался им музыкой после тишины пещеры. Ториэль ждала их на крыльце. Она стояла, её фиолетовое платье было перепачкано мукой, и её красные глаза с длинными ресницами были полны тревоги. Когда она увидела Симбу и Налу, она сбежала по ступенькам и бросилась к ним. — Вы где были? — спросила Ториэль, и её голос был чуть ли не криком. — Семь часов прошло! — С-семь? — переспросила Нала, и её голос дрогнул. Она посмотрела на Симбу, потом на Ториэль. По ощущениям прошёл час, ну, может, два. Но семь часов? Это было невозможно. — Но по ощущениям... час, — сказала Нала, и она покачала головой. — Или два. Но семь часов? Это невозможно! Ториэль смотрела на них долгим взглядом. Её красные глаза с длинными ресницами были полны тревоги и облегчения. — Где вы были? — спросила Андайн, и она вышла из дома. Она стояла на крыльце, скрестив руки на груди, и её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холоден. Её красные волосы были распущены и падали на плечи, и она смотрела на них с той странной, почти материнской тревогой, которая появлялась у неё только тогда, когда она волновалась. — Мы вас везде искали, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным, но в этой спокойствии чувствовалась та скрытая, почти незаметная дрожь. Симба вздохнул. Он рассказал всё — как они шли в школу, как встретили Тасмана, как тот извинился и предложил показать короткую дорогу. Как он привёл их к пещере, как скинул в яму. Как они блуждали в темноте, как на них напали растения, как они нашли светящуюся воду, грибы и эхо-цветы. — В конце мы нашли место, которое очень напоминает Ватерфолл, как в телефоне у Азриэля, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Очень красиво. И магически. Ториэль замерла. Её красные глаза с длинными ресницами расширились, и она смотрела на Симбу так, будто он только что сказал, что небо упало на землю. — Ватерфолл? — переспросила Ториэль, и её голос дрогнул. — Он же у нас в Подземелье был. А Подземелье находится за десятки миллионов километров. Это где-то в Северной Америке, в США. — Стоп... — сказал Симба, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками расширились. — Вы из США? — Ага, — сказала Андайн, и она кивнула. — Мы деньги огромные платили, чтобы в Россию перебраться. Она замолчала, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в кронах кедров, как снег падает на подоконник. — Ну, короче... — сказала Андайн, и её голос стал ровным, спокойным. — Завтра покажете нам то место. Окей? — Окей, — сказал Симба, и он кивнул. — И вам надо искупаться, — сказала Андайн, и её голос был твёрдым, почти командным. — Пошлите, я вас искупаю. — Ээ... — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — А можно мы сами? Оближемся? — Нет, — сказала Андайн, и она покачала головой. — Лучше водой. — Эх... — сказал Симба, и он вздохнул. Андайн повела их в ванную. Комната была маленькой, с кафельными стенами и полом, и пахло здесь мылом и чем-то ещё — чем-то свежим, чистым. Ванна стояла в углу — старая, чугунная, с облупившейся эмалью и латунными кранами, которые блестели в свете лампы. — Запрыгивайте, — сказала Андайн, и она показала на ванну. Симба и Нала запрыгнули. Их лапы — маленькие, с розовыми подушечками — ступили на холодное дно, и они поёжились. Андайн включила воду. Она была тёплой, почти горячей, и она потекла из крана, наполняя ванну, и пар поднимался к потолку, как белое, призрачное облако. — Сидите, — сказала Андайн, и она вышла из ванной. Симба и Нала остались одни. Они сидели в ванне, и их шерсть — золотистая у Симбы, кремово-жёлтая у Налы — намокала, и вода смывала грязь, кровь, сок растений. — Симба, — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Что? — спросил Симба. — Мы выбрались. — Да, — сказал Симба, и он кивнул. — Мы выбрались. Он посмотрел на неё, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками встретились с её бледно-зелёными глазами. — Спасибо, — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Не за что, — сказал Симба, и он улыбнулся. Они сидели в ванне, и вода была тёплой, и пар поднимался к потолку, и где-то там, на кухне, Ториэль готовила ужин, и Андайн рассказывала Ондину о том, что случилось. — Нам нужно быть осторожнее, — сказал Симба, и его голос был ровным, спокойным. — Да, — сказала Нала, и она кивнула. — Нужно. Они замолчали. Вода текла, и пар поднимался, и их шерсть становилась чистой. — Симба, — сказала Нала снова. — Что? — Ты будешь хорошим королём. — Надеюсь, — сказал Симба, и он улыбнулся. Они сидели в ванне, и их тени — длинные, чёрные — скользили по стенам, как призраки прошлого, и где-то там, в саванне, их ждали родители, которые верили, что они вернутся. — Всё будет хорошо, — прошептал Симба, и его голос утонул в шуме воды. — Всё будет хорошо, — прошептала Нала, и её голос утонул в шуме воды. Они сидели в ванне, и вода была тёплой, и пар поднимался к потолку, и мир был огромен, бесконечен, полон чудес. Вода была тёплой — настолько, что Симба почувствовал, как его мышцы, затекшие после долгого блуждания по пещере, начинают расслабляться. Он сидел на дне ванны, прижавшись спиной к прохладному чугунному краю, и смотрел, как пар поднимается к потолку, закручиваясь в причудливые спирали. Его золотистая шерсть, ещё минуту назад грязная и спутанная, теперь намокла и потемнела, став почти коричневой. Вода была приятной, но он не мог расслабиться — слишком много всего случилось за последние часы. Нала сидела напротив, поджав лапы, и её кремово-жёлтая шерсть плавала на поверхности, как водоросли в тихой заводи. Её бледно-зелёные глаза были полуприкрыты, и она смотрела на мыльные пузыри, которые лопались на её лапах, не видя их. Она думала о пещере, о растениях, которые душили её, о тьме, которая, казалось, никогда не кончится. Андайн вошла в ванную без стука. Она была без доспехов — в чёрной майке-алкоголичке и синих джинсах, босиком, и её красные волосы были собраны в высокий хвост. В руках она держала бутылку — большую, пластиковую, с яркой этикеткой, на которой был нарисован пушистый зверёк, которого Симба никогда не видел. Надпись гласила: «Шампунь для густой и длинной шерсти. Увлажнение и блеск». — Щас буду мыть вас нормально, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным, но в этой спокойствии чувствовалась та скрытая, почти незаметная твёрдость, которая появлялась у неё, когда она собиралась делать что-то, что не любила, но считала нужным. Она опустилась на колени рядом с ванной и открыла бутылку. Запах ударил в нос — сладкий, приторный, с нотками ванили и чего-то ещё, чего Симба не мог определить. Нала поморщилась, но ничего не сказала. Андайн выдавила на ладонь густую, перламутровую жидкость и начала втирать её в шерсть Симбы. Её пальцы — синие, с перепонками между пальцев, с короткими когтями — двигались быстро, уверенно, без нежности. Она тёрла его спину, его бока, его лапы, и Симба чувствовал, как шампунь проникает глубоко в шерсть, смывая грязь, кровь, сок растений. — Не дёргайся, — сказала Андайн, когда Симба попытался отодвинуться. — Иначе мы будем мыться до вечера. Симба замер. Ему было неприятно. Не больно, нет — просто непривычно. В саванне он никогда не мылся так — с шампунем, с водой, с чужими руками. Там он вылизывал свою шерсть сам, или мама, или Сараби, если она была рядом. Но здесь, в этом чужом доме, в этой чужой стране, он сидел в чужой ванне, и чужая женщина мыла его. — Голову наклони, — сказала Андайн, и она взяла его за подбородок. Симба наклонил голову. Андайн начала мыть его гриву — те несколько жёстких рыжеватых волосков, которые пробились на его загривке. Она терла их аккуратно, почти нежно, и Симба почувствовал, как его шерсть становится мягче, шелковистее. — Хорошо, — сказала Андайн, и она откинулась назад. — Теперь ты. Она переключилась на Налу. Нала не сопротивлялась. Она сидела, смирно, как котёнок, и позволяла Андайн тереть её шерсть, её лапы, её хвост. Её кремово-жёлтая шерсть темнела под водой, и Симба видел, как с неё сходит грязь, как она становится чистой, почти светящейся. — У тебя хорошая шерсть, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Как у матери. — Спасибо, — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. Андайн замолчала. Она продолжала мыть их, и её движения были быстрыми, уверенными, без лишних слов. Вода текла, и пар поднимался к потолку, и мыльные пузыри лопались на поверхности. — Симба, — сказала Андайн, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Что? — спросил Симба. — Ты молодец. Что выбрался. — Спасибо, — сказал Симба, и он улыбнулся. — И ты, Нала, — сказала Андайн, и она посмотрела на неё. — Вы оба молодцы. Она замолчала, и в этой паузе слышно было, как вода течёт из крана, как где-то на кухне Ториэль переставляет кастрюли. — Ладно, — сказала Андайн, и она встала. — Выливайтесь. Она вышла из ванной и закрыла за собой дверь. Симба и Нала остались одни. — Она добрая, — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Да, — сказал Симба, и он кивнул. — Просто не показывает. Они вылезли из ванны и начали вытираться. Полотенца были старыми, потрёпанными, с вышитыми цветами на углах. Симба вытер свою золотистую шерсть, и она стала пушистой, мягкой, как у котёнка. Нала вытерла свою кремово-жёлтую шерсть, и она засверкала в свете лампы. — Пошли, — сказал Симба, и он взял Налу за лапу. Они вышли в коридор, и их шаги — маленькие, лёгкие — застучали по деревянному полу. Ториэль ждала их на кухне. На столе стояли тарелки с горячей кашей, и пар поднимался к потолку, как белое, призрачное облако. — Садитесь, — сказала Ториэль, и её голос был мягким, почти нежным. — Ешьте. Симба и Нала сели за стол. Они взяли ложки и начали есть. Каша была горячей, сладкой, с маслом и мёдом, и она таяла на языке, согревая изнутри. — Симба, — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Что? — спросил Симба. — Мы завтра покажем им то место? — Да, — сказал Симба, и он кивнул. — Покажем. Они доели кашу, облизали ложки и встали. — Мы пойдём спать, — сказал Симба, и он посмотрел на Ториэль. — Идите, — сказала Ториэль, и она улыбнулась. — Завтра будет новый день. Они пошли наверх, в свою комнату, и их шаги — маленькие, лёгкие — застучали по деревянному полу. — Симба, — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Что? — спросил Симба. — Ты думаешь, Тасман накажут? — Не знаю, — сказал Симба, и он покачал головой. — Но я расскажу всё Мапе Пандиге. — Хорошо, — сказала Нала, и она кивнула. Они легли на кровать, укрылись одеялом и закрыли глаза. — Спокойной ночи, Симба, — прошептала Нала. — Спокойной ночи, Нала, — прошептал Симба. Они уснули. Им снилась тайга — бескрайняя, белая, с кедрами, покрытыми снегом, и где-то там, в глубине леса, их ждал новый день, новые уроки, новые приключения. А где-то там, в доме монстров, Андайн сидела на кухне и пила чай. Ондин сидел рядом, и его красные волосы были распущены и падали на плечи. — Они хорошие, — сказал Ондин, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Да, — сказала Андайн, и она кивнула. — Хорошие. Она замолчала, и в этой паузе слышно было, как часы на стене тикают, как за окном ветер шумит в кронах кедров. — Пойдём спать, — сказал Ондин, и он встал. — Пойдём, — сказала Андайн, и она встала. Они пошли в свою комнату, и их шаги — тяжёлые, уверенные — застучали по деревянному полу. Ночь была тихой. Луна, круглая и жёлтая, висела высоко над верхушками кедров, и её холодный синий свет ложился на снег, делая его похожим на бескрайнее, серебряное море. Тайга спала, и только где-то далеко ухал филин, и только снег падал на землю, укрывая её всё новым и новым слоем. Симба спал, и ему снилась саванна. Бескрайняя, жёлтая, выжженная солнцем. Он бежал по ней, и ветер свистел в ушах, и солнце светило в лицо, и он был свободен. Ондин сидел на кухне. За окном уже давно стемнело, и только редкие фонари, развешанные на столбах вдоль тропинки, отбрасывали жёлтый, дрожащий свет на снег, который всё падал и падал с неба, укрывая тайгу всё новым и новым слоем. В доме было тихо — только часы на стене тикали, отмеряя секунды, минуты, часы, и где-то наверху скрипела половица под чьим-то осторожным шагом. Ториэль уже спала, Азгор тоже, Андайн ушла к себе, сказав, что хочет почитать перед сном, хотя Ондин видел, как она залипла в телефон, листая ленту с мемами. Ондин сидел за столом, обхватив кружку обеими руками — синими, с перепонками между пальцев, с короткими когтями. Кофе давно остыл, но он не замечал этого. Он смотрел в окно, на снег, на луну, на кедры, и его мысли были далеко — в пещере, куда Симба и Нала провалились сегодня утром. Ватерфолл они нашли... — сказал Ондин, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он произнёс это не для кого-то, а для себя. Просто чтобы услышать свои слова, чтобы убедиться, что это правда. Ватерфолл. Место из их прошлого, из Подземелья, которое находилось за тысячи километров отсюда, в Северной Америке, под горой Эботт. И вдруг — здесь, в тайге, под их ногами. — Какой ещё Ватерфолл? — спросил он у пустоты, и его голос был хриплым, низким. Он допил кофе — одним глотком, горьким, обжигающим, хотя кофе уже не был горячим, — и поставил кружку на стол. Кружка глухо стукнула о дерево, и этот звук был похож на выстрел в тишине. Ондин встал. Его босые ступни — синие, с перепонками между пальцев — ступили на холодный, деревянный пол, и он пошёл в комнату, где спали дикобразы. Они лежали на полу, разметавшись, как три колючих, беспокойных комка. Шейк растянулся на старом, выцветшем ковре, подложив под голову свёрнутую куртку, которую он стащил со стула. Его короткие, толстые иглы топорщились в разные стороны, и он посапывал во сне, иногда вздрагивая. Нидал свернулся калачиком у стены, прижавшись спиной к холодным доскам, и его длинные, тонкие иглы подрагивали. Джеймама лежала на боку, поджав колени к животу, и её серебряная серёжка блестела в свете луны, которая пробивалась сквозь щель в шторах. Ондин остановился в дверях и посмотрел на них долгим взглядом. Его жёлтые глаза с чёрными вертикальными зрачками были холодны, но в их глубине чувствовалось что-то — не злость, не раздражение, а скорее усталость. — Спите, — сказал Ондин, и его голос был ровным, спокойным. Он подошёл к своей кровати, лёг на спину и закрыл глаза. Матрас жалобно скрипнул под его весом, и он почувствовал, как его мышцы расслабляются, как усталость разливается по телу, как сознание начинает уплывать куда-то далеко, в тёплую, тёмную пустоту. Он уснул. Ему снилась тайга. Бескрайняя, белая, с кедрами, покрытыми снегом. Он шёл по ней, и снег скрипел под лапами, и ветер дул в лицо, холодный, колючий. Потом снег исчез, и он оказался в пещере — той самой, где Симба и Нала нашли Ватерфолл. Вода светилась, и грибы пульсировали, и эхо-цветы шептали его голосом. Ондин стоял на берегу подземной реки и смотрел на своё отражение. Вода была гладкой, как зеркало, и он видел себя — синего, с красными волосами, распущенными и падающими на плечи. — Девушка, — сказал он, и его голос утонул в шуме воды. Он провёл рукой по волосам — длинным, мягким, шелковистым. Они нравились ему, но он часто думал о том, чтобы их подстричь. Не коротко, нет, а так, чтобы они не падали на лицо, не лезли в глаза, не мешали тренироваться. Андайн говорила, что ему идёт, что он похож на принца из старых сказок. Но Ондин не хотел быть принцем. В саванне, в прайде Муфасы, львы не носили длинные волосы. Там была грива — у самцов. Густая, жёсткая, тёмная. Символ силы, власти, мужественности. А у него — длинные, мягкие, почти как у львицы. — Надо подстричься, — сказал Ондин, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он представил себя с короткой стрижкой — как у мальчика. Не как у солдата, нет, а просто аккуратно, чтобы волосы не падали на глаза. Чтобы можно было ходить с открытым лицом, не откидывая их каждые пять минут. Он проснулся. Луна всё так же светила в окно, и её холодный синий свет ложился на пол, на стены, на дикобразов, которые спали, не просыпаясь. Ондин сел на кровати и провёл рукой по волосам. Они были спутанными после сна, и он распутал их пальцами — длинными, синими, с короткими когтями. — Надо подстричься, — повторил Ондин, и его голос был ровным, спокойным. Он встал, подошёл к зеркалу, которое висело на стене. Старое, потрёпанное, в деревянной раме, с потускневшим серебряным покрытием. Он смотрел на своё отражение, на свои красные волосы, на свои жёлтые глаза. — Как мальчик, — сказал Ондин, и он провёл рукой по подбородку. Щетины не было — у монстров не росла борода. Только шерсть, мягкая, как у зверей. Он решил, что завтра же попросит Ториэль подстричь его. Или Альфис. Или даже Андайн — она, наверное, умеет держать ножницы. Он лёг обратно, повернулся на бок и закрыл глаза. — Ватерфолл, — прошептал Ондин, и его голос утонул в тишине. — Под тайгой. Ему снилась пещера. Светящаяся вода, пульсирующие грибы, эхо-цветы, повторяющие его слова. И он стоял на берегу, и его волосы были короткими — как у мальчика. И ему нравилось. — Надо подстричься, — сказал Ондин во сне, и его голос утонул в шуме воды. А где-то там, в тайге, снег продолжал падать, укрывая землю всё новым и новым слоем. И луна светила, и звёзды мерцали, и дом монстров спал, укрытый белым, пушистым одеялом. На следующее утро Ондин проснулся раньше всех. Солнце ещё не взошло, но за окном уже было светло — не ярко, а так, по-утреннему, бледно и неуверенно, как будто светило само не знало, стоит ли ему вставать или можно ещё немного полежать. За толстым стеклом, покрытым тонкой сеткой инея, тайга спала, укрытая снегом, и только редкие птицы подавали голос, пробуя, не замёрзли ли их гортани за ночь. Ондин лежал на спине, раскинув руки в стороны, и его красные волосы разметались по подушке, как языки пламени. Его жёлтые глаза с чёрными вертикальными зрачками были открыты, и он смотрел в потолок, на деревянные балки, на паутину в углах, на трещины, которые появились ещё при строительстве. Он не спал уже час — думал о вчерашнем дне, о пещере, о Ватерфолле, о том, что Симба и Нала нашли место, которое, казалось, было потеряно навсегда. Но главное, о чём он думал — это его волосы. Он провёл рукой по голове, и его пальцы — синие, с перепонками между пальцев, с короткими когтями — зарылись в густую, мягкую массу. Волосы были длинными, ниже плеч, и они падали на лицо, закрывая глаза, когда он наклонял голову. Он любил их — они были частью его, частью образа, который он создавал годами. Но в последнее время он всё чаще ловил себя на мысли, что они ему мешают. На тренировках они лезли в глаза, на ветру развевались, как знамя, и он постоянно откидывал их, теряя секунды, которые могли стоить ему победы. Он вспомнил вчерашний сон. Себя с короткой стрижкой — как у мальчика. Аккуратно, чисто, без лишнего. И ему понравилось то, что он увидел. Он сел на кровати. Его тело — синее, мускулистое, покрытое мелкими шрамами — напряглось, и он потянулся, и его позвоночник хрустнул, как сухая ветка под ногами. Он встал, и его босые ступни — синие, с перепонками между пальцев — ступили на холодный, деревянный пол. Он набрался решимостью. Не спрашивая ни у кого разрешения, не советуясь с Андайн, с Ториэль, с Альфис, он подошёл к письменному столу, где в ящике лежали старые, потрёпанные ножницы, которые Ториэль использовала для стрижки растений. Они были большими, металлическими, с тусклыми лезвиями, покрытыми пятнами ржавчины. Ондин взял их в руку, и его пальцы сжали рукоятки. Он вышел в коридор. Шаги его были бесшумными — он старался не разбудить никого. Половицы скрипели под его весом, но он не обращал на это внимания. Он зашёл в ванную. Комната была маленькой, с кафельными стенами и полом, и пахло здесь мылом и чем-то ещё — чем-то свежим, чистым. Зеркало висело над раковиной — старое, потрёпанное, в деревянной раме, с потускневшим серебряным покрытием. Ондин встал перед ним и посмотрел на своё отражение. На него смотрел монстр. Синий, с красными волосами, с жёлтыми глазами, с чёрной повязкой на левом глазу — нет, повязки не было, он снял её перед сном. Оба глаза были целы, и они смотрели на него с той странной, почти детской серьёзностью, которая появлялась у него только тогда, когда он был один. Он поднял ножницы. Его рука дрожала — не от страха, от волнения. Он никогда не стригся сам. Всегда Ториэль, или Альфис, или даже Андайн, если была в хорошем настроении, подстригали его. Но сегодня он решил сделать это сам. Он взял прядь волос — длинную, красную, блестящую — и поднёс к ней ножницы. Лезвия щёлкнули, и прядь упала на пол, на белый кафель, как сломанная ветка. Ондин замер. Его жёлтые глаза с чёрными вертикальными зрачками расширились, и он смотрел на отрезанную прядь, на то, как она лежит на полу, как будто не веря, что он сделал это. Потом он взял следующую прядь. И следующую. И следующую. Ножницы щёлкали, и волосы падали на пол, и он смотрел в зеркало, на своё отражение, которое менялось с каждым щелчком. Длинные, красные волосы исчезали, и на их месте появлялись короткие, аккуратные, которые не падали на лицо, не лезли в глаза, не мешали. Он отрезал свой хвост. Не тот хвост, который у него был сзади — нет, он отрезал длинную прядь на затылке, которую всегда собирал в хвост, чтобы не мешала. Прядь упала на пол, и он посмотрел на неё долгим взглядом. Он поправил волосы. Его пальцы — синие, с перепонками между пальцев, с короткими когтями — зарылись в короткую, густую массу. Волосы были мягкими, пушистыми, и они стояли торчком, как у ёжика. Он провёл по ним рукой, и они не падали на лицо, не закрывали глаза. Он посмотрел на результат. В зеркале на него смотрел мальчик. Не принц, не монстр, не воин — просто мальчик с короткими, красными волосами и жёлтыми глазами. Ему понравилось. Он улыбнулся. — Хорошо, — сказал Ондин, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он убрал ножницы в ящик, под стол, и вышел из ванной. Его шаги были лёгкими, почти танцующими, и он чувствовал, как ветер касается его головы, как волосы не лезут в глаза, как мир стал чуть-чуть другим. Он прошёл в гостиную, сел на диван и откинулся на спинку. Его глаза были закрыты, и он слушал, как дом просыпается. — Ты чего такой радостный? — спросила Андайн, спускаясь по лестнице. Она была в своей чёрной майке-алкоголичке и синих джинсах, и её красные волосы были растрёпаны. — Подстригся, — сказал Ондин, и он открыл глаза. Андайн посмотрела на него. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком расширился, и она смотрела на его короткие волосы, на его открытое лицо, на его улыбку. — Красиво, — сказала Андайн, и она кивнула. — Тебе идёт. — Спасибо, — сказал Ондин, и он улыбнулся. Они сидели в гостиной, и за окном вставало солнце, и тайга просыпалась, и где-то там, наверху, Симба и Нала ещё спали, и им снилась саванна. — Сегодня покажем то место? — спросил Ондин, и его голос был ровным, спокойным. — Да, — сказала Андайн, и она кивнула. — Сегодня. Они замолчали, и в этой паузе слышно было, как часы на стене тикают, как за окном ветер шумит в кронах кедров. — Ты молодец, — сказала Андайн, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Знаю, — сказал Ондин, и он улыбнулся. Они сидели в гостиной, и их тени — длинные, чёрные — скользили по стенам, как призраки прошлого, и где-то там, в тайге, их ждал новый день, новые приключения. — Пойдём завтракать, — сказала Андайн, и она встала. — Пойдём, — сказал Ондин, и он встал. Они пошли на кухню, и их шаги — тяжёлые, уверенные у Андайн, лёгкие у Ондина — застучали по деревянному полу. Ториэль уже стояла у плиты, и запах свежей выпечки разносился по дому. Она повернулась, увидела Ондина и замерла. — Ты... ты подстригся? — спросила Ториэль, и её голос был удивлённым. — Да, — сказал Ондин, и он кивнул. — Тебе идёт, — сказала Ториэль, и она улыбнулась. — Очень идёт. — Спасибо, — сказал Ондин, и он сел за стол. Он взял кружку с чаем, который Ториэль поставила перед ним, и отпил маленький глоток. Чай был мятным, с мёдом, и он обжёг губы, но Ондин не поморщился. — Сегодня покажем то место, — сказал Ондин, и его голос был ровным, спокойным. — Хорошо, — сказала Ториэль, и она кивнула. — Я с вами. Они сидели за столом, и за окном вставало солнце, и тайга просыпалась, и где-то там, наверху, Симба и Нала уже просыпались, и их ждал новый день, новые уроки, новые приключения. А где-то там, в пещере, вода светилась, и грибы пульсировали, и эхо-цветы шептали их голосами. И Ватерфолл ждал их возвращения. После завтрака, когда тарелки были вымыты, а крошки со стола стряхнуты в мусорное ведро, Симба и Нала вышли на крыльцо первыми. За ними потянулись остальные. Солнце уже поднялось над верхушками кедров, и его золотистые лучи пробивались сквозь густую хвою, оставляя на снегу длинные, дрожащие тени. Воздух был холодным, прозрачным, и он пах снегом, хвоей и той особенной, утренней свежестью, которая бывает только в тайге зимой, когда ночь ещё не до конца отпустила землю, а день уже напоминает о себе. Симба шёл впереди, его маленькая золотистая шерсть с лёгким рыжеватым отливом блестела на солнце, и его хвост с маленькой кисточкой на конце нервно дёргался. Он не знал, что они увидят сегодня — то же самое, что и вчера, или что-то другое. Пещеры были непредсказуемы, и он боялся, что растения, которые напали на них, вернутся. Но он не показывал страха. Он шёл уверенно, и его лапы — маленькие, с розовыми подушечками — ступали по снегу, оставляя глубокие, чёткие следы. Нала шла рядом, её кремово-жёлтая шерсть почти сливалась со снегом, и её бледно-зелёные глаза смотрели по сторонам, замечая каждую мелочь — след белки на стволе сосны, падающую с ветки снежную шапку, далёкий дымок над крышей школы. Она была спокойна, но внутри неё всё дрожало. Вчерашний день был слишком страшным, и она надеялась, что сегодня всё будет иначе. За ними шли Андайн, Ондин, Альфис, Санс, Папирус, Азгор и Ториэль. Андайн была в доспехах — синих, с золотыми вставками, с острыми наплечниками и высокими воротниками. Её красные волосы были собраны в высокий хвост, и её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком смотрел вперёд, на спину Симбы. Ондин был без доспехов — в своей серой футболке и чёрных спортивных штанах, и его красные волосы были короткими, только что подстриженными, и они топорщились в разные стороны, как у ёжика. Альфис была в своём белом лабораторном халате, накинутом поверх фиолетовой водолазки, и её очки сидели криво — левая дужка выше правой. Санс шаркал розовыми тапочками, и его костяные пальцы сжимали бутылку кетчупа. Папирус шагал рядом, его костяная челюсть была широко раскрыта в улыбке, и он что-то громко рассказывал, размахивая руками. — Я не верю, что там есть свой Ватерфолл, — сказала Андайн, и её голос был хриплым, низким, с той металлической ноткой, которая появлялась у неё только тогда, когда она сомневалась. — Я тоже, — ответила Альфис, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она поправила очки — левая дужка снова съехала, — и её жёлтые рептильи глаза с узкими вертикальными зрачками смотрели на снег, на следы, на деревья. Они остановились у входа в пещеру. Он был таким же, как вчера — огромным, тёмным, с неровными краями, и из него тянуло холодом и сыростью. Симба посмотрел на Налу, и она кивнула. — Здесь... — сказал Симба, и он указал лапой на пещеру. — Идёмте, — сказала Альфис, и её голос был твёрдым, почти командным. Она шагнула вперёд и исчезла в темноте. За ней пошли остальные. Они стали спускаться в пещеру. Сначала было темно — так темно, что Симба не видел своей лапы перед носом. Но потом, когда глаза привыкли, он начал различать стены, потолок, пол. Они были такими же, как вчера — каменными, неровными, покрытыми изморозью. Только теперь здесь не было растений. Они исчезли, будто их и не было. Там реально было как в Ватерфолле. Вода светилась — голубым, синим, фиолетовым, и её свет отражался от стен и потолка, создавая иллюзию, что они находятся внутри огромного, светящегося пузыря. Грибы пульсировали в такт их дыханию, и эхо-цветы шептали их голосами. — Ух ты, блять, — сказала Андайн, и её голос был удивлённым, почти восторженным. Она стояла на берегу подземной реки, и её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком смотрел на воду, на грибы, на цветы. Ондин осматривал. Он ходил вдоль стены, касаясь её рукой, и его пальцы — синие, с перепонками между пальцев, с короткими когтями — скользили по камням, по изморози, по светящимся грибам. — Как у нас дома... Андайн, — сказал Ондин, и его голос был ровным, спокойным. — Ага, — ответила Андайн, и она кивнула. Она подошла к воде, опустила лапу и почувствовала, как холод обжигает кожу. Вода была холодной, но не ледяной, и её свет переливался на её синей чешуе, как маленькие, дрожащие звёзды. — Мм... — сказал Санс, и он огляделся. Его белые зрачки в чёрных глазницах медленно плавали, и он смотрел на грибы, на цветы, на воду. Его костяные пальцы сжимали бутылку кетчупа, и он иногда отпивал маленький глоток, не чувствуя ни вкуса, ни температуры. Они услышали звуки ручья. Вода журчала, и этот звук — тихий, ласковый — разносился по пещере, как колыбельная. Он был таким же, как в Ватерфолле — том самом, который был в Подземелье, под горой Эботт. — Красивое место... — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она стояла на берегу, и её кремово-жёлтая шерсть блестела в свете воды, и её глаза — бледно-зелёные — отражали голубоватое сияние. — А откуда здесь эхо-цветы? — спросил Папирус, и его голос был громким, почти крикливым. Он подошёл к одному из цветов и наклонился. Цветок был бледно-голубым, почти прозрачным, и он светился изнутри. Папирус коснулся его костяным пальцем, и цветок зашептал: «А откуда здесь эхо-цветы?». — Не знаю, — сказала Альфис, и она покачала головой. — Но это невозможно. Ватерфолл был только в Подземелье. Только там. — А здесь он, — сказал Ондин, и он указал на воду. Они стояли на берегу, и их тени — длинные, чёрные — скользили по воде, как призраки прошлого. Санс лёг на траву. Да, здесь была трава — мягкая, зелёная, светящаяся. Она росла прямо на камнях, и её стебли были тонкими, гибкими, и они покачивались в такт течению. — Ты че разлёгся? — спросил Папирус, и его голос был удивлённым. — Я отдыхаю, — сказал Санс, и его голос был ленивым, сонным. — Тут так красиво. Он закрыл глаза, и его костяные пальцы сжали бутылку кетчупа. Его розовые тапочки — один на ноге, второй валялся в траве — болтались в воздухе. — Красиво, — подтвердил Ондин, и он кивнул. Он сел на берег, опустил лапы в воду и закрыл глаза. Вода была холодной, но приятной, и он чувствовал, как её свет проникает в него, как магия разливается по телу. — Как в Подземелье, — сказал Ондин, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Да, — сказала Андайн, и она села рядом. — Как дома. Они сидели на берегу, и их тени — длинные, чёрные — скользили по воде, как призраки прошлого. — Симба, — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Что? — спросил Симба. — Спасибо, что привёл нас сюда. — Не за что, — сказал Симба, и он улыбнулся. Они сидели в тишине, и только вода журчала, и только грибы пульсировали, и только эхо-цветы шептали их голосами. — Нам пора, — сказала Андайн, и она встала. — Да, — сказал Ондин, и он встал. — Пора. Они пошли к выходу, и их шаги — маленькие, лёгкие — застучали по камням, и эхо разносилось по пещере, как шёпот. — Симба, — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Что? — спросил Симба. — Ты веришь в чудеса? — Да, — сказал Симба, и он кивнул. — Теперь верю. Они вышли из пещеры, и солнце ударило в глаза, и они зажмурились. Снег падал, и его белые, пушистые хлопья кружились в воздухе, как тысячи маленьких бабочек, которые замерзали на лету и падали на землю. — Пойдём домой, — сказал Симба, и он взял Налу за лапу. — Пойдём, — сказала Нала, и она кивнула. Они пошли к дому, и их шаги — маленькие, лёгкие — застучали по снегу, и где-то там, в тайге, их ждал новый день, новые уроки, новые приключения. Слова Андайн прозвучали как выстрел в тишине утра. Они эхом отразились от стен кухни, от блестящих кастрюль, развешанных на крюках, от стеклянных банок с крупами, стоящих на полках. Симба, который только что доедал вторую порцию каши, замер с ложкой в лапе. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками расширились, и он перевёл взгляд на Налу. Она сидела рядом, и её кремово-жёлтая шерсть, всё ещё влажная после утреннего мытья, блестела в свете лампы. Её бледно-зелёные глаза были такими же широкими, как у него. — Так... До уроков остался один час, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным, но в этой спокойствии чувствовалась та скрытая, почти незаметная сталь, которая появлялась у неё, когда она отдавала приказы. Она стояла в дверях кухни, уперев руки в бока, и её красные волосы, собранные в высокий хвост, качались в такт её дыханию. Её доспехи были надеты — синие, с золотыми вставками, с острыми наплечниками, и в свете ламп они отливали холодным, металлическим блеском. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком смотрел на Симбу и Налу с той требовательностью, которая не терпела возражений. — Бегом в школу, — сказала Андайн, и она топнула ногой — красным сапогом, массивным, с толстой подошвой и жёлтыми вставками. Симба и Нала не стали спорить. Они спрыгнули со стульев, и их лапки — маленькие, с розовыми подушечками — застучали по деревянному полу. Они не взяли с собой ничего — ни рюкзаков, ни тетрадей, ни ручек. Всё это осталось в школе, в их партах, дожидаясь их возвращения. — Мы успеем? — спросила Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Успеем, — сказал Симба, и его голос был твёрдым, как сталь. Они выбежали из дома, и дверь за ними захлопнулась с громким, тяжёлым стуком. Холод ударил в лицо, и они зажмурились на секунду, привыкая. Солнце уже поднялось высоко, и его лучи — золотистые, мягкие — падали на снег, заливая всё вокруг тёплым, живым светом. Снег скрипел под лапами, и этот звук — сухой, хрустящий — разносился по тайге, как шёпот древнего леса. Они побежали в школу по памяти. Симба бежал впереди, его золотистая шерсть с лёгким рыжеватым отливом блестела на солнце, и его хвост с маленькой кисточкой на конце развевался за спиной, как знамя. Он не смотрел по сторонам — он смотрел только вперёд, туда, где за кедрами виднелась крыша школы, её высокая башня с часами, её большие, светящиеся окна. Он запомнил дорогу ещё в первый день, когда Ториэль вела их в школу. Тогда он боялся идти один, боялся потеряться, боялся опоздать. Но теперь он знал каждую тропинку, каждый поворот, каждый корень, который мог вылезти из-под снега и подставить ему подножку. Нала бежала рядом, её кремово-жёлтая шерсть почти сливалась со снегом, и она иногда забегала вперёд, потом отставала, потом снова догоняла. Она не была такой быстрой, как Симба, но она не жаловалась. Она просто бежала, и её дыхание было ровным, спокойным. Тропинка петляла между кедрами, и их ветви были покрыты снежными шапками, которые иногда осыпались вниз, когда налетал ветер. Симба перепрыгивал через корни, огибал камни, сворачивал за повороты, и его лапы — маленькие, с розовыми подушечками — не сбивались с ритма. — Симба! — крикнула Нала, и её голос был громким, почти испуганным. — Там впереди кто-то есть! Симба посмотрел вперёд. Там, на тропинке, стоял Тасман. Он был один — без Харзов, без братьев, без свиты. Его тёмно-серая, почти чёрная шерсть топорщилась на загривке, и его короткий пушистый хвост был задрат вверх, как знамя. Его карие глаза смотрели на них с той наглой усмешкой, которая, казалось, въелась в его морду навсегда. Симба замер. Его лапы заскребли по снегу, и он остановился в нескольких метрах от Тасмана. Нала остановилась рядом, и её тело напряглось, и она была готова защищаться. — Чего тебе? — спросил Симба, и его голос был холодным, почти презрительным. — Ничего, — сказал Тасман, и он пожал плечами. — Просто иду в школу. Он сделал шаг в сторону, освобождая дорогу. — Я не трону вас, — сказал Тасман, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Я понял, что был не прав. — Ты скинул нас в яму! — сказала Нала, и её голос был громким, почти криком. — Мы чуть не погибли! — Я знаю, — сказал Тасман, и он опустил голову. — Я был дураком. Простите. Симба смотрел на него долгим взглядом. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были холодны, но в их глубине чувствовалось что-то — не прощение, не злость, а скорее усталость. — Ладно, — сказал Симба, и он кивнул. — Иди. Тасман кивнул и пошёл вперёд, не оглядываясь. Симба и Нала побежали дальше. Они добежали до школы за пять минут до звонка. Крыльцо было пустым, и только чьи-то следы на снегу говорили о том, что ученики уже внутри. Симба толкнул дверь, и она поддалась с тихим, жалобным скрипом. Они зашли в коридор, и их шаги — маленькие, лёгкие — застучали по блестящему, начищенному полу. — Успели, — сказал Симба, и он выдохнул. — Успели, — сказала Нала, и она улыбнулась. Они пошли в класс, и их хвосты — длинные, с пушистыми кисточками на концах — развевались за спинами, как знамёна. Мапа Пандига уже стоял у доски, и его седая шерсть блестела в свете ламп. Он повернулся, когда они вошли, и его маленькие глаза с лучиками морщин по уголкам смотрели на них с той спокойной, почти отеческой добротой, которая появлялась у него всякий раз, когда он видел своих учеников. — Садитесь, — сказал Мапа Пандига, и его голос был низким, тёплым. Симба и Нала сели за свою парту. Их места были у окна, и из него была видна тайга — бескрайняя, белая, с кедрами, покрытыми снегом. — Сегодня мы будем изучать новую тему, — сказал Мапа Пандига, и он взял мел. — История древнего мира. Симба открыл тетрадь и взял карандаш. Его лапа — маленькая, с розовыми подушечками — сжала его, и он начал писать. Буквы получались кривыми, неровными, но он старался. Нала рисовала. На её листе уже появились очертания саванны — жёлтой, выжженной солнцем, с акациями и далёкими горами. Урок начался. Симба слушал Мапу Пандигу, но его мысли были далеко — в пещере, где они с Налой нашли Ватерфолл. Он думал о светящейся воде, о пульсирующих грибах, об эхо-цветах, которые повторяли их голоса. Он думал о том, что мир огромен, бесконечен, полон чудес. — Симба, — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Что? — спросил Симба, и он повернулся к ней. — Всё будет хорошо, — сказала Нала, и она улыбнулась. — Знаю, — сказал Симба, и он улыбнулся в ответ. Они сидели за партой, и их тени — длинные, чёрные — скользили по стенам, как призраки прошлого, и где-то там, в саванне, их ждали родители, которые верили, что они вернутся. Урок продолжался. Мапа Пандига рассказывал о древних цивилизациях, о Египте, о Греции, о Риме. Симба слушал и представлял себе пирамиды, колонны, легионеров. Ему казалось, что он путешествует во времени, и это было почти так же интересно, как настоящее путешествие. — Симба, — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Что? — спросил Симба. — Ты заметил, что грива стала длиннее? Симба провёл лапой по затылку. Волоски стали жёстче, длиннее, и они топорщились в разные стороны, как у настоящего льва. — Да, — сказал Симба, и он улыбнулся. — Заметил. — Ты становишься взрослым, — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Только не говори никому, — сказал Симба, и он покачал головой. — Я хочу, чтобы это был сюрприз. — Не скажу, — сказала Нала, и она кивнула. Они улыбнулись друг другу и снова повернулись к доске. Мапа Пандига писал на доске, и его широкая лапа выводила буквы — крупные, круглые, которые были видны даже с последней парты. — Запишите, — сказал Мапа Пандига, и его голос был ровным, спокойным. — Это важно. Симба взял карандаш и начал писать. Буквы получались кривыми, неровными, но он старался. Мапа Пандига стоял у доски, его серая с проседью шерсть тускло блестела в свете ламп, висящих под потолком. Его маленькие глаза с лучиками морщин по уголкам смотрели на класс поверх очков, которые он надевал только когда писал, но сегодня почему-то не снял. В правой лапе он держал указку — длинную, деревянную, с потёртым концом, которой он пользовался, когда хотел подчеркнуть что-то особенно важное. — Симба, — сказал Мапа Пандига, и его голос был ровным, спокойным, но в этой спокойствии чувствовалась та скрытая, почти незаметная требовательность, которая появлялась у учителей, когда они проверяли, как ученик усвоил материал. — Выйди к доске. Симба поднялся. Его маленькие лапки — с розовыми подушечками — заскользили по полу, и он пошёл между рядами парт, чувствуя на себе взгляды одноклассников. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то — с лёгкой завистью, кто-то — с безразличием. Нала проводила его взглядом, и в её бледно-зелёных глазах мелькнуло что-то — не страх, не тревога, а скорее то тихое, спокойное доверие, которое появляется у друзей, когда они верят, что ты справишься. Он остановился у доски. Она была зелёной, с меловыми разводами, и на ней были написаны названия природных зон — тайга, тундра, пустыня, саванна. Симба посмотрел на слово «саванна», и его сердце ёкнуло. Не от страха — от того, что он должен рассказать о доме. О том месте, где он родился, где вырос, где бегал по жёлтой, выжженной солнцем траве, где смотрел на закаты со Скалы Прайда, где слушал рассказы отца о великих королях прошлого. — Расскажи мне про природную зону, а именно про саванну, — сказал Мапа Пандига, и его голос был ровным, спокойным. — Кто там водится, какие растения, много чего ещё. Он отошёл к окну и опёрся на подоконник, давая Симбе пространство. Его тень — огромная, серая — упала на пол, накрыв собой первую парту. Симба сделал глубокий вдох. Его грудь — маленькая, детская — поднялась, и он почувковал, как воздух наполняет лёгкие, как сердце успокаивается, как мысли становятся чёткими. — Саванна — это... это место, где я родился, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Она находится в Африке. Там жарко. Очень жарко. Почти всегда. Он замолчал на секунду, и в этой паузе слышно было, как кто-то на первой парте перевернул страницу тетради. — В саванне два сезона, — продолжил Симба, и его голос стал громче, увереннее. — Сезон дождей и сухой сезон. Когда идут дожди, всё вокруг зеленеет. Трава вырастает выше меня, и она такая густая, что в ней можно спрятаться. А когда дождей нет — а они не идут месяцами — всё становится жёлтым. Трава высыхает, деревья сбрасывают листья, и земля трескается от жары. Он повернулся и начал рисовать на доске. Мелом — белым, длинным, с заострённым концом — он нарисовал дерево. Толстый ствол, раскидистые ветви, маленькие листья. — Это баобаб, — сказал Симба, и он постучал мелом по стволу. — Одно из самых известных деревьев саванны. Оно живёт тысячу лет. Его ствол такой толстый, что несколько человек не могут обхватить его. Баобаб запасает воду в своём стволе, чтобы пережить засуху. Когда заканчиваются дожди, он сбрасывает листья и стоит голым, но не умирает. Он нарисовал ещё одно дерево — с зонтичной кроной, похожей на гриб. — Это акация, — сказал Симба, и он показал на крону. — Её называют зонтичной акацией, потому что её ветви растут так, что сверху она похожа на зонтик. Листья у акации маленькие и растут ребром к солнцу, чтобы не перегреваться. А на ветвях есть длинные, острые шипы, чтобы их не ели жирафы. Класс молчал. Даже Лео, который обычно перешёптывался с Тигом, замер, слушая. — В саванне много трав, — сказал Симба, и он нарисовал волнистые линии у подножия деревьев. — Слоновая трава, например. Она вырастает до трёх метров, и в ней могут прятаться даже слоны. Есть ещё звездчатка, и красный овёс, и лимонная трава. В сезон дождей они зелёные и сочные. А в сухой сезон — жёлтые и сухие, как бумага. Но они не умирают. Они ждут дождя. Симба положил мел и повернулся к классу. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на одноклассников, и в них горел тот самый огонь, который появлялся у него всякий раз, когда он говорил о доме. — А теперь про животных, — сказал Симба, и его голос стал тише, почти шёпотом. — В саванне их очень много. Травоядные, хищники, падальщики — все они живут вместе, и каждый занимает своё место. Он начал перечислять, загибая пальцы. — Слоны. Самые большие. Они едят траву, листья, кору деревьев. За день один слон может съесть полторы сотни килограммов. Слоны живут стадами, и их водит самая старая самка. Они помнят места, где была вода много лет назад, и приводят туда своих детёнышей. Он загнул второй палец. — Жирафы. Они самые высокие. Их шеи такие длинные, что они могут доставать листья с верхних веток акации, которые не достают другие. Жирафы почти не пьют — им хватает воды, которую они получают из листьев. Когда жирафы бегут, они выглядят так, будто бегут в замедленной съёмке, потому что их ноги длинные и двигаются плавно. — Антилопы. Их много видов. Гну, импалы, куду, ориксы, канны. Они пасутся стадами, и когда одно стадо бежит, за ним бегут тысячи. Земля дрожит, и пыль стоит столбом. Антилопы — основная еда для хищников. Львы, леопарды, гепарды — все охотятся на них. Он загнул четвёртый палец. — Носороги. У них толстая кожа, и на носу — рог. Белые носороги пасутся на равнинах, а чёрные живут в кустах. Носороги плохо видят, но у них отличный слух и нюх. Они могут бегать быстро, и если разозлятся — могут перевернуть машину. — Буйволы. Тоже крупные и сильные. Они живут стадами, и старые самцы часто бродят отдельно. Буйволы не боятся львов — если львы нападают на стадо, буйволы смыкаются в круг и выставляют вперёд рога. Львам трудно прорвать такую защиту. Он загнул шестой палец. — Зебры. Они полосатые. Полосы у каждой зебры разные, как отпечатки пальцев. Зебры часто пасутся вместе с антилопами гну, потому что вместе им легче заметить хищников. Он сделал паузу и посмотрел на свой кулак. — А теперь хищники, — сказал Симба, и его голос стал жёстче. — Львы. Их называют царями зверей. Они живут прайдами — так называются львиные семьи. В прайде есть один или два самца, несколько самок и детёныши. Львы охотятся вместе. Самки делают это чаще, потому что они быстрее и ловчее. Львы едят антилоп, зебр, буйволов. После того как львы поели, к остаткам приходят гиены. Он загнул следующий палец. — Леопарды. Они охотятся в одиночку и часто затаскивают добычу на деревья, чтобы её не отняли. Леопарды очень сильные — они могут поднять тушу, которая тяжелее их самих. — Гепарды. Они самые быстрые. Гепард может разогнаться до ста километров в час, но бегает недолго — силы кончаются быстро. Гепарды не рычат, они мурлыкают, как домашние кошки. Он показал на оставшиеся пальцы. — Гиены. Их часто считают трусливыми падальщиками, но это не так. Гиены охотятся сами и делают это очень умело. Они живут стаями и могут отогнать львов от добычи. У гиен очень сильные челюсти — они перемалывают кости, которые другим не по зубам. — Шакалы. Они меньше и тоже питаются падалью, а иногда охотятся на мелких животных. Он опустил руку. — А ещё есть страусы. Они не умеют летать, но бегают быстро — быстрее лошади. У страусов длинные ноги, и они могут ударить так, что переломят кость хищнику. Страусы откладывают яйца в большие гнёзда, и самец с самкой высиживают их по очереди. Симба замолчал. В классе было тихо — так тихо, что слышно было, как за окном снег падает на подоконник, как где-то далеко стучит дятел. — В сухой сезон, — сказал Симба, и его голос стал тише, почти шёпотом, — многие животные уходят туда, где есть вода. Они мигрируют. Стада антилоп и зебр проходят тысячи километров. За ними идут хищники. А те, кто остаются, прячутся в тени и ждут дождя. Он посмотрел на Мапу Пандигу. — Я рассказал, — сказал Симба, и его голос был ровным, спокойным. Мапа смотрел на него долгим взглядом. Его маленькие глаза с лучиками морщин по уголкам были спокойны, но в их глубине чувствовалось что-то — не удивление, не одобрение, а скорее спокойное, уверенное принятие. — Хорошо, — сказал Мапа Пандига, и он кивнул. — Садись. Симба пошёл на своё место. Нала смотрела на него, и её бледно-зелёные глаза блестели. — Молодец, — прошептала Нала, когда он сел. Симба улыбнулся. Он смотрел на доску, на свой рисунок, который уже начал стираться, и думал о доме. О саванне. О том, что они с Налой уехали оттуда, чтобы увидеть мир, но саванна всегда будет с ними. В их крови. В их сердцах. В их воспоминаниях. Мапа Пандига взял мел и начал писать на доске. Закат в Землях Прайда был таким же, каким его помнили тысячи поколений львов. Солнце, огромное и багровое, медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в полосы золота, пурпура и глубокой синевы, которая постепенно наливалась темнотой там, где уже появились первые звёзды. Трава, жёлтая и сухая, колыхалась под слабым ветром, и в этом шелесте слышалась та самая древняя, первобытная музыка, которую не могли заглушить ни крики птиц, ни далёкий рёв антилоп, ни шорох охотящихся гиен. Муфаса сидел на Скале Прайда, свесив лапы вниз, и его огромная грива — густая, тёмная, с проседью — развевалась на ветру, и в ней запутались сухие листья и мелкие веточки. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были прикованы к горизонту, к той тонкой золотой полоске, которая была последним напоминанием о дне. Рядом с ним, прижавшись плечом, сидела Сараби. Её золотисто-коричневая шерсть блестела в лучах заката, и её тёплые, карие глаза смотрели туда же, куда смотрел он. — Эх... — сказал Муфаса, и его голос был низким, тёплым, но в этой теплоте чувствовалась та скрытая, почти незаметная грусть, которая появляется у отцов, когда их дети далеко. — Как там наши детки? Он не ждал ответа. Он знал, что Сараби не знает. Они не получали писем уже несколько дней, и последняя весточка от Симбы и Налы была короткой: «У нас всё хорошо. Мы пошли в школу. Скучаем». Но Муфаса верил, что с ними всё в порядке. Он должен был верить. Иначе он не смог бы сидеть здесь и смотреть на закат. — Они сильные, — сказала Сараби, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Они справятся. — Знаю, — сказал Муфаса, и он кивнул. Они замолчали. Ветер стих, и тишина стала плотной, почти осязаемой. Только где-то далеко ухал филин, и где-то внизу, у подножия скалы, слышались шаги. Сюда пришла Зира. Она появилась из-за камней бесшумно, как тень, и её фигура — стройная, гибкая, с тёмно-рыжей шерстью и злыми, жёлтыми глазами — выделялась на фоне заката, как вырезанная из картона. Её хвост с пушистой кисточкой на конце нервно дёргался, и её лапы — длинные, с острыми когтями — ступали по камням с той хищной грацией, которая появляется у тех, кто привык убивать. Зира была вдовой Шрама. Она не любила его — по крайней мере, так говорили. Но она любила власть, а Шрам был её ключом к ней. Теперь, когда он был мёртв, её мечты рухнули, и она искала виновных. — Зира... — сказал Муфаса, и его голос дрожал — не от страха, от усталости. Он не хотел этого разговора. Он знал, что Зира будет требовать правды, а правда была горькой. Шрама убил Ондин, брат Андайн, и это случилось потому, что Шрам напал первым. Но Зира не хотела слушать оправдания. Она хотела мести. Лицо Зиры было очень злым. Её жёлтые глаза с чёрными горизонтальными зрачками сузились, и она смотрела на Муфасу так, будто он был её личным врагом. — Муфаса! — сказала Зира, и её голос был громким, резким, как удар хлыста. — Отвечай на вопрос! — Что ты хочешь? — спросила Сараби, и её голос был ровным, спокойным, но в этой спокойствии чувствовалась та скрытая, почти незаметная сталь, которая появлялась у неё, когда она защищала свою семью. Зира не ответила сразу. Она обвела их взглядом — Муфасу, Сараби, Зазу, который сидел на камне и смотрел на неё с тревогой, — а потом стала ходить кругами вокруг них. Её шаги были медленными, размеренными, и она смотрела на них с той холодной, оценивающей усмешкой, которая появляется у хищников, когда они загоняют добычу. — Мне нужен ответ на вопрос... — сказала Зира, и её голос стал тише, почти шёпотом. — Прошло почти пару недель... Но меня волнует лишь одно... Она оскалила зубы. Её клыки — длинные, жёлтые — блеснули в свете заката, и она остановилась прямо перед Муфасой. — Кто убил Шрама? Она замолчала, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве, как где-то далеко кричат обезьяны. — Не ты ли случайно? — продолжила Зира, и её голос стал громче, почти истеричным. — А то мне никто не говорил. Она сделала шаг вперёд, и её тень — длинная, чёрная — упала на Муфасу, накрыв его целиком. — А где ваш сын? И дочь Сарафины? А? А вдруг они убийцы? И они сбежали из Земель Прайда? Всё, что мне нужно... Это правда! Муфаса вздохнул. Вздох был глубоким, тяжёлым, как у человека, который знает, что правда может разрушить всё. — Шрама убил Ондин, — сказал Муфаса, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Монстр-рыба. — Какой ещё Ондин? — спросила Зира, и её голос был недовольным, почти презрительным. — Это кто? — Он брат капитана Королевской стражи, — сказала Сараби, и её голос был ровным, спокойным. — И чё? — сказала Зира, и она пожала плечами. — Он убил Шрама, потому что Шрам напал на него первым, — сказал Муфаса, и его голос стал твёрже. — Он защищался. — Я найду Ондина... — прорычала Зира, и её голос был низким, глухим, как удар камня. — И убью... — А поздно! — сказала Сараби, и её голос был громким, почти крикливым. — В каком смысле поздно? — спросила Зира, и её голос был недовольным, почти истеричным. Они объяснили. Сараби рассказывала, а Муфаса кивал, и Зазу вставлял редкие комментарии. Они рассказали о том, что Ондин и остальные монстры вернулись в свой мир — в тайгу, которая находится за тысячи километров отсюда, в другой стране, в другом мире. Они рассказали о том, что их дети — Симба и Нала — уехали с ними, чтобы учиться, чтобы увидеть что-то новое, чтобы стать сильнее. — Наши миры отличаются, — сказал Муфаса, и его голос был низким, тёплым. — Чтобы попасть в их мир, нужна специальная машина — такая, как у Альфис. А у тебя её нет. И ты не знаешь их мир. Ты даже не знаешь, где он находится. — Так что... — сказала Сараби, и её голос был ровным, спокойным. — Ты всё профукала. Она сказала это без злорадства, без насмешки — просто констатируя факт. Зира стояла, сжав кулаки, и её жёлтые глаза с чёрными горизонтальными зрачками были пустыми. Она смотрела на Муфасу, на Сараби, на Зазу, и в её взгляде не было ничего — ни гнева, ни боли, ни сожаления. Только пустота. — Вы ещё пожалеете, — сказала Зира, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она развернулась и пошла прочь. Её шаги — тяжёлые, злые — застучали по камням, и её тень — длинная, чёрная — скользила по земле, как призрак прошлого. Муфаса смотрел ей вслед, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были пустыми. — Она опасна, — сказал Зазу, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Знаю, — сказал Муфаса, и он кивнул. Они сидели на скале, и солнце уже почти село, и небо стало тёмно-синим, почти чёрным. — Всё будет хорошо, — сказала Сараби, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Да, — сказал Муфаса, и он кивнул. — Всё будет хорошо. Он не знал, что будет завтра. Но он знал, что будет ждать. И этого было достаточно. После школы Симба и Нала сидели в гостиной, уставшие после уроков, но довольные. День выдался насыщенным — сначала долгая дорога в школу, потом рассказ Симбы о саванне, потом перемены, на которых они успели поиграть с Мартиком и Милой в догонялки. Теперь они отдыхали на старом, продавленном диване, положив лапы на подлокотники, и смотрели в окно, где за толстым стеклом медленно кружился снег. Их хвосты — длинные, с пушистыми кисточками на концах — лежали на подушках неподвижно, и они не двигались, наслаждаясь тишиной. В гостиную вошла Андайн. Она была без доспехов — в своей чёрной майке-алкоголичке и синих джинсах, босиком, и её красные волосы были собраны в высокий хвост. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком смотрел на них с той требовательностью, которая не терпела возражений. — Так, шкеты, — сказала Андайн, и её голос был хриплым, низким, с той металлической ноткой, которая появлялась у неё, когда она собиралась командовать. — Вы щас будете мне помогать готовить спагетти. Симба и Нала переглянулись. Их глаза — оранжевые у Симбы, бледно-зелёные у Налы — расширились. — Что? — спросил Симба, и его голос был удивлённым. — Готовить? Это как? — Щас увидите, — сказала Андайн, и она махнула рукой. — За мной. Она повернулась и пошла на кухню. Симба и Нала спрыгнули с дивана и пошли за ней, их лапки — маленькие, с розовыми подушечками — застучали по деревянному полу. Кухня была большой, светлой, с двумя окнами, выходящими на тайгу, и длинным деревянным столом, за которым могло поместиться человек десять. Лампы горели ярко, разгоняя тени по углам. На столе уже лежали продукты — помидоры, пачка спагетти, лук, чеснок, банка оливок, несколько пучков зелени. Андайн остановилась у стола и повернулась к ним. — Итак, — сказала Андайн, и она взяла в руки помидор — большой, красный, сочный. — Вот помидоры. И щас будем готовить соус. — Это как? — спросил Симба, и он подошёл ближе. — Видишь помидор? — спросила Андайн, и она подняла его над головой. — Да, — сказал Симба, и он кивнул. — Представь, что помидоры — это заклятые враги, которые убили Муфасу, Налу, Сараби и Зазу, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Ударь со всей силы. Симба замер. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками расширились, и он смотрел на помидор, на его красную, гладкую кожуру, и в его голове что-то щёлкнуло. Он замахнулся и ударил со всей силы лапкой. Его лапа — маленькая, с розовыми подушечками — врезалась в помидор, но удар был слабым. Помидор отскочил, покатился по столу и остановился у края. Андайн покачала головой. — Эх... — сказала Андайн, и она вздохнула. — Смотрите, как надо. Она взяла другой помидор — большой, красный, сочный — и замахнулась. Её рука — синяя, с перепонками между пальцев, с короткими когтями — сжала помидор, и она ударила им о стол. Помидор лопнул с громким, влажным хлопком, и весь соус — красный, липкий — полетел во все стороны. Он попал на стены, на потолок, на пол, на Симбу, на Налу, на Андайн. Симба и Нала замерли. Они были красными — их шерсть, золотистая у Симбы, кремово-жёлтая у Налы, стала красной от томатного сока. Они смотрели на Андайн с раскрытыми ртами. — Офигели от силы? — спросила Андайн, и она усмехнулась. — Ладно, теперь начнём готовку спагетти. Она взяла кастрюлю — большую, металлическую, с блестящими боками — и поставила её на плиту. Затем она достала пачку спагетти, открыла её и резко высыпала макароны в кипящую воду. Вода зашипела, и пар поднялся к потолку, как белое, призрачное облако. — Теперь надо перемешать, — сказала Андайн, и она посмотрела на Налу. — Давай. Нала подошла к плите, взяла ложку — большую, деревянную, с длинной ручкой — и начала мешать спагетти. Её лапка — маленькая, с розовыми подушечками — двигалась медленно, и макароны не слушались. — Быстрее! — сказала Андайн, и её голос стал громче. Нала зашевелилась быстрее, но ей было трудно. — Быстрее! — крикнула Андайн, и её голос стал ещё громче. Нала старалась, но её силы кончались. Она дышала тяжело, и её лапка дрожала. — Я устала уже мешать, — сказала Нала, и она опустила ложку. — Смотри, как надо. В воздухе появилось копьё. Оно возникло из ниоткуда — синее, светящееся, с острым наконечником, который блестел в свете ламп, как маленькая, далёкая звезда. Оно повисло над кастрюлей, а потом начало тыкать в неё — быстро, жёстко, безжалостно. Макароны летали в разные стороны, вода брызгала на плиту, и кастрюля дребезжала, как будто её атаковал невидимый враг. Симба и Нала смотрели на это, раскрыв рты. Их шерсть была красной от томатного соуса, и они не могли поверить, что такое возможно. — Теперь осталось только включить, — сказала Андайн, и она посмотрела на Симбу. Симба подошёл к плите и начал крутить ручку. Огонь под кастрюлей становился всё больше и больше. Сначала он был маленьким, голубым, но потом стал жёлтым, оранжевым, красным. Пламя лизало дно кастрюли, и воздух вокруг нагревался. — Больше! — крикнула Андайн. Симба крутил сильнее. Огонь вырвался из-под кастрюли и начал распространяться по плите. — Больше!!! — закричала Андайн. Симба крутил изо всех сил. Огонь стал огромным. Он лизал стены, потолок, занавески. Занавески загорелись, и дым начал заполнять кухню. — Эээ, щас дом сгорит! — закричал Папирус, вбегая на кухню. — ОГОНЬ РАСПОСТРАНИЛСЯ ПО ЗАНАВЕСКАМ! Ториэль увидела это и бросилась к огнетушителю. Она схватила его, выдернула чеку и направила на огонь. Белая пена залила плиту, занавески, стены. Дым рассеялся, и огонь погас. Все стояли, тяжело дыша. Стены были чёрными от копоти, занавески висели обгоревшими лоскутами, и в воздухе пахло гарью и томатным соусом. Андайн подошла к кастрюле, заглянула внутрь и выключила плиту. Она взяла тарелки, разложила по ним спагетти и полила соусом. — Ваши мнения? — спросила Андайн, и её голос был ровным, спокойным. Все попробовали. Симба откусил маленький кусочек, и его лицо исказилось — спагетти были пересолеными, пережаренными, и пахли гарью. — Ну... нормально, — сказал Ондин, и его голос был ровным, спокойным, но в его фразе чувствовалась ложь. Он отодвинул тарелку и взял кружку с чаем. Андайн посмотрела на него долгим взглядом. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холоден. — Ладно, — сказала Андайн, и она взяла свою тарелку. — Бывает. Она села за стол и начала есть. Симба и Нала сели рядом. Они ели молча, и их шерсть — красная от томатного соуса — блестела в свете ламп. — Симба, — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Что? — спросил Симба. — Мы больше никогда не будем готовить с Андайн. — Согласен, — сказал Симба, и он кивнул. Они доели спагетти, облизали тарелки и встали. — Мы пойдём мыться, — сказал Симба, и он посмотрел на Андайн. — Идите, — сказала Андайн, и она махнула рукой. Они пошли в ванную, и их шаги — маленькие, лёгкие — застучали по деревянному полу. Андайн осталась сидеть на кухне. Она смотрела на обгоревшие занавески, на чёрные стены, на свои руки, которые были в томатном соусе. — Бывает, — сказала Андайн, и её голос утонул в тишине. Она встала, взяла тряпку и начала отмывать плиту. На кухню вошёл Ондин. — Помочь? — спросил Ондин, и его голос был ровным, спокойным. — Помоги, — сказала Андайн, и она кивнула. Они начали отмывать кухню. Вода текла, и тряпки становились красными, и дым постепенно рассеивался. — Симба и Нала хорошие, — сказал Ондин, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Да, — сказала Андайн, и она кивнула. — Хорошие. Они замолчали, и в этой паузе слышно было, как за окном ветер шумит в кронах кедров. — Завтра, — сказал Ондин, и его голос был ровным, спокойным. — Что завтра? — спросила Андайн. — Завтра покажем им Ватерфолл. — Да, — сказала Андайн, и она кивнула. — Завтра. Они отмыли кухню, вытерли руки и пошли в гостиную. Симба и Нала уже были чистыми. Они сидели на диване и смотрели в окно. — Всё хорошо? — спросила Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Всё хорошо, — сказал Симба, и он кивнул. Андайн села в кресло, взяла книгу и начала читать. — Спокойной ночи, — сказала Андайн, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Спокойной ночи, — сказали Симба и Нала. Они закрыли глаза. Им снилась тайга — бескрайняя, белая, с кедрами, покрытыми снегом. Им снился дом. Закат в Землях Прайда догорал медленно, как свеча, у которой осталось совсем немного воска. Солнце уже скрылось за горизонтом, и только багровая полоса на западе напоминала о том, что день ещё не совсем уступил место ночи. Трава, жёлтая и сухая, колыхалась под слабым ветром, и в этом шелесте слышалась та самая древняя, первобытная музыка, которую не могли заглушить ни крики птиц, ни далёкий рёв антилоп, ни шорох охотящихся гиен. Зира сидела на камне. Это был не тот камень, на котором сидел Муфаса, не Скала Прайда, не место, откуда короли обозревали свои владения. Это была простая скала на окраине Земель Прайда, там, где заканчивались владения львов и начиналась ничейная земля, где даже гиены чувствовали себя неуверенно. Отсюда было видно далеко — саванна расстилалась перед ней, как жёлтое, бескрайнее море, и где-то там, за горизонтом, была тайга, холодная, чужая, где жили те, кто убил её мужа. Она смотрела на солнце. Её жёлтые глаза с чёрными горизонтальными зрачками были прикованы к багровой полосе, которая становилась всё уже, всё бледнее, и в её взгляде не было ни грусти, ни тоски, ни сожаления. Была только злость — холодная, тяжёлая, как камень, который лежит на дне реки и который не сдвинуть ни ветром, ни временем. — Грх... — прорычала Зира, и её рычание было низким, глухим, как удар камня. Она провела когтями по камню. Её лапа — длинная, с острыми, жёлтыми когтями — врезалась в камень, и он поддался, как масло. На серой, шершавой поверхности остались глубокие, чёткие борозды — три длинные, параллельные линии, которые, казалось, светились в лучах заката. — Тварь... — прошептала Зира, и её голос был тихим, почти неслышным, но в этой тишине было столько ярости, что, казалось, она могла зажечь сухую траву. Она подняла голову и посмотрела на звёзды, которые уже начали загораться на тёмно-синем небосклоне. Они были холодными, далёкими, равнодушными, и Зира ненавидела их за это. — Я отомщу... — сказала Зира, и её голос стал громче, почти криком. — Не знаю когда.. Но я отомщу за Шрама. И вы все пожалеете. Она встала. Её тело — стройное, гибкое, с тёмно-рыжей шерстью — выпрямилось, и её тень — длинная, чёрная — упала на камни, на сухую траву, на землю. Она посмотрела вдаль, туда, где за горизонтом была тайга, и её жёлтые глаза сузились. — Ты слышишь, Ондин? — сказала Зира, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Ты слышишь меня, монстр? Я найду тебя. Я найду способ попасть в твой мир. И я убью тебя. Она замолчала, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве, как где-то далеко кричат обезьяны. — Я убью тебя, — повторила Зира, и её голос был ровным, спокойным. — А потом я убью твою сестру. И всех, кто дорог тебе. И ты будешь смотреть, как они умирают. И ты ничего не сможешь сделать. Она оскалила зубы. Её клыки — длинные, жёлтые — блеснули в свете звёзд, и она улыбнулась — той улыбкой, которая появляется у хищников, когда они видят добычу и знают, что та не уйдёт. — Я не тороплюсь, — сказала Зира, и её голос стал тише, почти шёпотом. — У меня есть время. Я подожду. Год. Два. Десять. Я дождусь, когда вы расслабитесь. Когда вы забудете о Шраме. Когда вы подумаете, что опасность миновала. Она сделала шаг вперёд, и её лапы — длинные, с острыми когтями — ступили на сухую траву. — А потом я ударю, — сказала Зира, и её голос был ровным, спокойным. — И вы не успеете даже вскрикнуть. Она начала спускаться с камня. Её шаги были медленными, уверенными, и она не оглядывалась. — Я посвятила свою жизнь Шраму, — сказала Зира, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Я любила его. Не за то, кем он был. А за то, кем он мог стать. Она замолчала, и в этой паузе слышно было, как её сердце колотится где-то в груди. — Он хотел править. Он хотел быть королём. Он хотел, чтобы его боялись. И я хотела этого вместе с ним. Она остановилась на краю скалы и посмотрела вниз. — Но теперь он мёртв. А я жива. И я сделаю то, что он не успел. Я заставлю их всех страдать. Она прыгнула. Её тело — стройное, гибкое — описало дугу и приземлилось на песок. Песок взметнулся вверх, и она зажмурилась на секунду, а потом открыла глаза. — Ты слышишь, Муфаса? — сказала Зира, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Ты слышишь меня? Я не прощу. Никогда. Она пошла в темноту, и её тень — длинная, чёрная — скользила по земле, как призрак прошлого. — Я отомщу, — сказала Зира, и её голос утонул в шуме ветра. Она шла, и её шаги были тяжёлыми, злыми, и она не оглядывалась. А где-то там, в тайге, за тысячи километров отсюда, Ондин спал. Ему снилась саванна — жёлтая, выжженная солнцем, — и он шёл по ней, и ветер свистел в ушах, и солнце светило в лицо. Он не знал, что его ждёт. Не знал, что где-то там, в далёкой Африке, его ненавидят. Не знал, что его хотят убить. Он просто спал, и ему снился хороший сон. Зира шла по саванне, и её мысли были чёрными, как смола. — Ондин, — прошептала Зира, и её голос утонул в шуме ветра. — Я иду за тобой. Она не знала, как она попадёт в тайгу. Не знала, где находится этот мир. Не знала, есть ли у неё хоть какой-то шанс. Но она знала одно — она не остановится. Никогда. — Я найду тебя, — сказала Зира, и её голос был ровным, спокойным. — И я убью тебя. Она ушла в темноту, и её тень растворилась в ночи. Только следы на песке — глубокие, чёткие — напоминали о том, что она здесь была. А где-то там, на Скале Прайда, Муфаса смотрел на звёзды и думал о сыне. Он не знал, что его ждёт. Не знал, что где-то там, на окраине его земель, затаилась ненависть, которая не утихнет никогда. — Спокойной ночи, сынок, — прошептал Муфаса, и его голос утонул в шуме ветра. Он лёг на камень, закрыл глаза и уснул. Ему снилась тайга. Бескрайняя, белая, с кедрами, покрытыми снегом. И Симба бежал по ней, и его грива развевалась на ветру, и он смеялся. Муфаса улыбался во сне. — Всё будет хорошо, — прошептал Муфаса, и его голос утонул в тишине. Он не знал, что будет завтра. Но он знал, что будет ждать. И этого было достаточно. Андайн вернулась в свою комнату, и дверь за ней закрылась с тихим, жалобным скрипом, который разнёсся по коридору, как последний вздох уходящего дня. Она была без доспехов — в своей чёрной майке-алкоголичке и синих джинсах, босиком, и её красные волосы были распущены и падали на плечи, как языки пламени, которые замерли в ожидании ветра. Она подошла к кровати, и её босые ступни — синие, с перепонками между пальцев, с короткими когтями, которые никогда не отрастали слишком длинными, потому что она постоянно их стачивала о тренировочные груши — ступили на холодный, деревянный пол. Кровать была старой, с прогнувшимся матрасом и деревянной спинкой, на которой кто-то когда-то вырезал сердечко — наверное, прежние хозяева дома, которых они никогда не знали. Она села на край кровати, и матрас жалобно скрипнул под её весом. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был полуприкрыт, и она смотрела в окно, на тайгу, которая чернела за стёклами, как огромный зверь, притаившийся в засаде. Луна, круглая и жёлтая, висела высоко над верхушками кедров, и её холодный синий свет ложился на пол, на стены, на её лицо, делая её похожей на статую, высеченную из синего камня. Где-то вдалеке ухал филин, и этот звук — низкий, печальный — разносился по лесу, как плач по кому-то, кого уже не вернуть. Она легла на спину, раскинув руки в стороны, и её красные волосы разметались по подушке, как языки пламени. Она закрыла глаз — единственный, правый, — и её дыхание стало ровным, спокойным. Простыня была холодной, и она поёжилась, но не стала укрываться. Она смотрела в потолок, на деревянные балки, на паутину в углах, на трещины, которые появились ещё при строительстве, и думала о том, что день был тяжёлым. Сначала уроки, потом готовка, которая чуть не сожгла дом, потом сон. Спустя семь минут она заснула. Ей снился странный сон. Сначала была только темнота — густая, вязкая, как патока, из которой не выбраться, как та смола, которая текла по стволам кедров и застывала, превращаясь в янтарь. Андайн не видела ничего, не слышала ничего, не чувствовала ничего. Только пустоту. Потом появился свет — не яркий, а тусклый, желтоватый, похожий на свет старой керосиновой лампы, которая догорает, и её фитиль чадит. Потом появились звуки — ветер, который выл, как голодный зверь, и где-то далеко кричали обезьяны, и где-то ещё дальше рычал лев — тот самый, который, наверное, был королём этих земель. Андайн стояла посреди саванны. Трава была жёлтой, сухой, и она колыхалась под ветром, как море, волны которого застыли в вечном движении. Высокая, по пояс, она шелестела, как тысячи шёпотов, которые не могли разобрать даже самые чуткие уши. Ветер был горячим, сухим, и он нёс запахи пыли, нагретого камня и далёкой воды — той самой, которую Андайн не могла увидеть, но чувствовала. Небо было ярко-синим, без единого облачка, и солнце стояло в зените — огромное, белое, безжалостное, и его лучи падали на землю, как раскалённые иглы, прожигая жёлтую траву, высушенную до состояния ломкой, хрустящей соломы. Горизонт плыл, дрожал, и далёкие акации казались призрачными, расплывчатыми тенями, которые вот-вот исчезнут. Перед ней стояла неизвестная львица. Она была стройной, гибкой, с тёмно-рыжей шерстью — песочной, почти бежевой, с лёгким оранжевым отливом на спине, который блестел в лучах солнца, как старая бронза. Её морда была вытянутой, с острыми, внимательными глазами, а её тело — мускулистым, поджарым, готовым к прыжку. Её шерсть была короткой, гладкой, и она блестела, как начищенный металл, и в этом блеске чувствовалась та самая, хищная грация, которая отличает всех кошек, от маленьких котят до больших львов. Её гривы не было — она была львицей, и её сила была не в гриве, а в когтях и зубах. Её глаза были жёлтыми, с чёрными горизонтальными зрачками, как у всех хищников, и они смотрели на Андайн с той холодной, ненавидящей злобой, которая появляется у тех, кто потерял всё и хочет только одного — мести. В их глубине не было страха, не было сомнения, не было ничего, кроме той чёрной, тяжёлой ненависти, которая не знает пощады. Её зрачки были узкими, как щёлки, и они сверкали в свете солнца, как два раскалённых угля. Её хвост с пушистой кисточкой на конце нервно дёргался, и она иногда постукивала им по земле, как будто выбивала дробь. Её лапы — длинные, с острыми когтями, которые были видны даже когда она стояла — впивались в землю, оставляя в сухой, растрескавшейся почве глубокие, чёткие следы. Это была Зира. Андайн никогда не видела её вживую, как и она её. Но во сне они стояли друг напротив друга, и их глаза встретились, и в этом взгляде было что-то — не узнавание, не понимание, а скорее то странное, почти мистическое чувство, которое появляется у людей, когда они видят врага, о котором слышали, но которого никогда не встречали. Зира открыла рот. Её клыки — длинные, жёлтые, с мелкими зазубринами по краям — блеснули в свете солнца, и она заговорила. Её голос был низким, глухим, как удар камня, и в нём чувствовалась та скрытая, почти незаметная вибрация, которая появляется у хищников, когда они рычат. Каждое слово было пропитано ненавистью, и эта ненависть была такой густой, такой тяжёлой, что, казалось, её можно было потрогать. — Я убью Ондина... — сказала Зира, и её голос разнёсся по саванне, как раскат грома. — Я убью эту тварь. Андайн услышала эти слова. Она стояла, не двигаясь, и её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холоден, но в его глубине загорался тот самый огонь, который появлялся у неё только тогда, когда кто-то угрожал её семье. Её руки — синие, с перепонками между пальцев — сжались в кулаки, и её когти — короткие, острые — впились в ладони, оставляя на синей коже глубокие, кровоточащие следы. — Только попробуй, — прошептала Андайн, но её голос утонул в шуме ветра. Зира оскалила зубы. Её улыбка была кривой, злой, и в ней не было ничего доброго. Она сделала шаг вперёд, и её тень — длинная, чёрная — упала на Андайн, накрыв её целиком. — Я найду его, — сказала Зира, и её голос стал тише, почти шёпотом, но в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике. — Я найду способ попасть в ваш мир. И я убью его. А потом убью тебя. И всех, кто дорог вам. Она замолчала, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве, как где-то далеко кричат обезьяны, как сердце Андайн колотится где-то в горле. Андайн постоянно ворочалась в кровати. Её тело — синее, мускулистое — металось по постели, и простыни сбились в комок, и подушка сползла на пол, и одеяло упало на пол, свернувшись в кучу у стены. Она тяжело дышала, и её сердце колотилось где-то в горле, и она чувствовала, как пот выступает на лбу, на шее, на спине, пропитывая чёрную майку-алкоголичку, делая её тёмной, почти чёрной. Она металась, и матрас скрипел под ней, и пружины жалобно стонали, как будто они тоже видели этот сон и боялись. Она не выдержала и проснулась. Её глаз — единственный, правый — распахнулся, и она несколько секунд смотрела в потолок, на деревянные балки, на паутину в углах, на трещины, которые появились ещё при строительстве, не понимая, где она. Потом она села на кровати, и её красные волосы упали на лицо, закрывая повязку на левом глазу. Её дыхание было тяжёлым, прерывистым, и она чувствовала, как её сердце всё ещё колотится, как бешеное. — Сука... — прошептала Андайн, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Я не знаю эту тварь... Но я убью её. Она встала. Её босые ступни — синие, с перепонками между пальцев — ступили на холодный, деревянный пол, и она пошла к двери. Её шаги были тяжёлыми, уверенными, и её тень — длинная, чёрная — скользила по стенам, как призрак прошлого. Она не смотрела по сторонам — она смотрела только вперёд, на дверь, на коридор, на лестницу, которая вела вниз. — Как она смеет угрожать моему брату... — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным, но в этой спокойствии чувствовалась та скрытая, почти незаметная ярость, которая появлялась у неё только тогда, когда она собиралась убивать. Она вышла в коридор. Было темно, и только луна светила в окна, оставляя на полу узкие, дрожащие полосы света. Эти полосы были похожи на пальцы мертвеца, которые тянутся к живым, и Андайн шла по ним, не обращая внимания. Она прошла мимо комнаты Ондина — дверь была закрыта, и из-за неё не доносилось ни звука. Мимо комнаты Санса и Папируса — оттуда слышался тихий, мерный храп, который, наверное, издавал Папирус, потому что Санс спал бесшумно. Мимо комнаты Азгора и Ториэль — там было тихо, и только часы на стене тикали, отмеряя время. — Этот сон очень странный... — прошептала Андайн, и её голос утонул в тишине. — Как будто ведение? Она остановилась у двери Альфис и толкнула её. Дверь открылась без скрипа — Альфис смазывала петли каждую неделю, потому что не выносила лишних звуков. Альфис спала. Она лежала на спине, поджав под себя ноги — жёлтые, рептильи, с тремя пальцами на каждой, — и её фиолетовый хвост медленно покачивался из стороны в сторону, как маятник. Её очки лежали на тумбочке, и её лицо было спокойным, почти безмятежным. Её жёлтая кожа — приглушённо-жёлтая, с лёгким оранжевым отливом на спине — блестела в свете луны, и её чешуя — мелкая, едва заметная — переливалась, как старая бронза. Андайн подошла к ней и тронула за плечо. Её пальцы — синие, с перепонками между пальцев, с короткими когтями — легли на жёлтую кожу, и она потрясла её. — Альфис, — сказала Андайн, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Проснись. Альфис не проснулась. Андайн тронула её сильнее. — Альфис! Альфис открыла глаза. Ещё мутные, невидящие, они смотрели в потолок несколько секунд, потом моргнули, и в них появилось осознание. Она повернула голову, и её жёлтые рептильи глаза с узкими вертикальными зрачками встретились с жёлтым глазом Андайн. Она не удивилась — она привыкла к тому, что её будят среди ночи, — но в её взгляде было любопытство. — Чего такое? — спросила Альфис, и её голос был сонным, почти шёпотом. Она села на кровати, и её фиолетовый хвост замер. Она потянулась за очками, надела их, и левая дужка, как всегда, съехала выше правой. Она не поправляла её. Андайн села на край кровати, и матрас жалобно скрипнул под её весом. Она посмотрела на Альфис, и в её взгляде было что-то — не страх, не тревога, а скорее та тяжёлая, давящая решимость, которая появляется у неё только тогда, когда она принимает окончательное, бесповоротное решение. — Мне приснился сон, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. Она начала рассказывать. Она рассказывала медленно, подробно, не пропуская ни одной детали. Она рассказала, как стояла в саванне — жёлтой, выжженной, бескрайней. Как ветер дул в лицо, горячий, сухой, и как трава шелестела под ногами, как тысячи шёпотов. Как солнце стояло в зените, огромное, белое, безжалостное, и как его лучи падали на землю, как раскалённые иглы. Она рассказала о львице — песочной шерсти, почти бежевой, с лёгким оранжевым отливом на спине. О её жёлтых глазах с чёрными горизонтальными зрачками, которые смотрели с ненавистью. О её голосе — низком, глухом, как удар камня. — Она сказала: «Я убью Ондина... Я убью эту тварь», — сказала Андайн, и её голос дрогнул. — Она сказала, что найдёт способ попасть в наш мир. И что убьёт его. А потом убьёт меня. И всех, кто нам дорог. Она замолчала, и в этой паузе слышно было, как за окном ветер шумит в кронах кедров, как где-то далеко ухал филин. Альфис слушала, не перебивая. Её жёлтые рептильи глаза с узкими вертикальными зрачками были широко открыты, и она смотрела на Андайн с той странной, почти научной сосредоточенностью, которая появлялась у неё, когда она сталкивалась с чем-то, что не могла объяснить. Её фиолетовый хвост замер, и она не двигалась, боясь пропустить хоть слово. — Это Зира, — сказала Альфис, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Я мультик смотрела и знаю, кто это. Она последовательница Шрама. Она его жена. Она замолчала, и в этой паузе слышно было, как часы на стене тикают — громко, насмешливо, отмеряя секунды, минуты, часы. — Как-то странно, что она вообще так рано появилась, — сказала Альфис, и она покачала головой. — В мультфильме она появляется только после смерти Муфасы. Когда Симба взрослый. А здесь Муфаса жив. Симба ещё маленький. Она поправила очки — левая дужка снова съехала, — и её жёлтые рептильи глаза с узкими вертикальными зрачками смотрели на Андайн с тревогой. Андайн выслушала. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холоден, но в его глубине горел тот самый огонь. — Дай мне машину, которую отправляет в мультики, — потребовала Андайн, и её голос был громким, почти криком. — Что? — спросила Альфис, и её голос был удивлённым. — Зачем? — Я найду её, — сказала Андайн, и она встала. — Я найду эту Зиру. И я убью её. — Но ты не знаешь, где она! — сказала Альфис, и её голос стал громче. — Ты не знаешь, в каком времени она находится! Ты можешь попасть не туда! — Мне всё равно, — сказала Андайн, и она повернулась к двери. Андайн взяла машину без спроса. Она схватила её со стола, и её пальцы — синие, с перепонками между пальцев, с короткими когтями — сжали холодный, металлический корпус. Она выбежала в коридор, и её шаги — тяжёлые, уверенные — застучали по деревянному полу. Она не оглядывалась. — Андайн! — крикнула Альфис, но её голос утонул в шуме. Альфис осталась сидеть на кровати, сжимая в руках одеяло, и её фиолетовый хвост безжизненно свис вниз. — Дура, — сказала Альфис, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она встала и пошла за ней. Андайн уже была внизу. Она стояла у устройства, которое стояло в углу гостиной, и её пальцы — синие, с перепонками между пальцев, с короткими когтями — бегали по панели. — Ты не знаешь, как им пользоваться! — крикнула Альфис, спускаясь по лестнице. — Научусь, — сказала Андайн, и она нажала на кнопку. Устройство загудело — низко, глухо, как далёкий гром. Огоньки замигали быстрее, и воздух вокруг него задрожал, как над костром в жаркий день. Из круглого отверстия в центре вырвался луч света — голубой, яркий, ослепительный. — Андайн! — крикнула Альфис, но было поздно. Андайн шагнула в свет, и её тело растворилось, как утренний туман. Альфис осталась стоять в гостиной, сжимая в руках край своего халата, и её фиолетовый хвост безжизненно свис вниз. — Дура, — сказала Альфис, и её голос утонул в тишине. Она села на диван и закрыла лицо руками. — Что же ты наделала... — прошептала Альфис, и её голос утонул в тишине. А где-то там, в саванне, Зира сидела на камне и смотрела на звёзды. Она не знала, что за ней идут. — Я отомщу, — прошептала Зира, и её голос утонул в шуме ветра. Она не знала, что её месть уже близко. Луч света погас так же внезапно, как и появился. Андайн открыла глаза и почувствовала под ногами не холодный деревянный пол своей комнаты, а горячий, рассыпчатый песок, который проваливался между её синими пальцами, как сквозь сито. Воздух был сухим, тяжёлым, и он пах пылью, нагретым камнем и той особенной, полуденной духотой, которая бывает только в саванне, когда солнце стоит в зените и от него негде спрятаться. Она стояла посреди бескрайней жёлтой равнины, и трава, высокая, сухая, доходила ей до колен и шелестела под слабым ветром, как тысячи шёпотов. Андайн огляделась. Вдалеке виднелись одинокие акации с зонтичными кронами, и их тени — длинные, чёрные — скользили по земле, как призраки. Где-то в небе кружили стервятники, высматривая падаль, и их чёрные силуэты медленно плыли по голубому, безоблачному небу. Она узнала это место. Это была саванна — та самая, из её сна, та самая, где жили львы, где правил Муфаса, где бродила Зира. Она была в гневе. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком сверкал, как раскалённый уголь, и её красные волосы, распущенные, развевались на ветру, как знамя, как пламя, как предупреждение. Её руки — синие, с перепонками между пальцев, с короткими когтями — были сжаты в кулаки, и её когти впивались в ладони, оставляя на синей коже глубокие, кровоточащие следы. Её дыхание было тяжёлым, прерывистым, и она чувствовала, как её сердце колотится где-то в горле, как будто хотело выпрыгнуть наружу и броситься в погоню. Она пошла к Скале Прайда. Она знала дорогу. Не потому, что бывала здесь раньше, а потому, что её сон был слишком реальным, слишком ярким, слишком подробным. Она помнила каждую тропинку, каждый камень, каждое дерево. Она шла быстро, и её красные сапоги — массивные, с толстой подошвой и жёлтыми вставками — тяжело ступали по песку, оставляя за собой глубокие, чёткие следы. Её тень — длинная, чёрная — скользила по земле, как призрак, который спешит нанести удар. Скала Прайда возвышалась над саванной, как огромный каменный корабль, застывший в вечном плавании. Её склоны были крутыми, отвесными, и только узкие тропинки, вытоптанные тысячами лап, вели на вершину. Андайн поднялась наверх, и её сапоги стучали по камням, и эхо разносилось по скале, как барабанная дробь. Она нашла его. Муфаса спал. Он лежал на боку, на большом плоском камне, который служил ему ложем, и его огромная грива — густая, тёмная, с проседью — разметалась по камню, как крылья сломанной птицы. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были закрыты, и его дыхание было ровным, спокойным, как у ребёнка. В его гриве запутались сухие листья и мелкие веточки, и на одном из его рогов висел маленький сухой листок — он прилип ещё утром, когда Муфаса рубил дрова в своём королевском саду, которого не было. Рядом с ним никого не было. Сараби, наверное, ушла к реке, а Зазу, наверное, улетел на охоту. Муфаса был один. — Эй! — сказала Андайн, и её голос был громким, резким, как удар хлыста. — Спящая красавица! Она ткнула его ногой. Её красный сапог — массивный, с толстой подошвой и жёлтыми вставками — врезался в его бок, не больно, но достаточно сильно, чтобы разбудить. Муфаса открыл глаз. Сначала его оранжевый глаз с вертикальным кошачьим зрачком был мутным со сна, и он несколько секунд смотрел на Андайн, не понимая, кто она и где он. Потом его глаз расширился, и он резко сел, и его грива встала дыбом, и он отодвинулся от неё, как будто она была хищником, который напал на него. — Ондин? — спросил Муфаса, и его голос был сонным, почти шёпотом. — Андайн, — ответила Андайн, и её голос был холодным, как лёд. — А не Ондин. Муфаса смотрел на неё долгим взглядом. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками бегали по её лицу, по её повязке, по её красным волосам, по её доспехам. Он не ожидал её увидеть. Он не ожидал никого из монстров, особенно после того, как они уехали в свою тайгу. — Что ты тут делаешь? — спросил Муфаса, и его голос был низким, тёплым, но в этой теплоте чувствовалась та скрытая, почти незаметная тревога, которая появляется у королей, когда они видят незваных гостей. Он встал, и его огромное тело — золотистое, мускулистое — поднялось, и его тень — длинная, чёрная — упала на Андайн, накрыв её целиком. — Где она? — сказала Андайн, и её голос был громким, почти криком. Она не кричала — она говорила, но в её голосе было столько ярости, столько той древней, первобытной силы, что, казалось, скала содрогнулась. Муфаса замер. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками расширились, и он смотрел на Андайн с недоумением. — Кто она? — спросил Муфаса, и его голос был тихим, почти шёпотом. — НЕ ТУПИ! — закричала Андайн, и её голос разнёсся по саванне, пугая птиц и мелких зверьков. — ЗИРА! ВАША ЗИРА! Муфаса замер. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками расширились, и он смотрел на Андайн так, будто она только что сказала, что небо упало на землю. Его грива встала дыбом, и его хвост — длинный, с пушистой кисточкой на конце — замер, как струна. — Откуда ты знаешь о Зире? — спросил Муфаса, и его голос был низким, глухим, как удар камня. — Она приснилась мне, — сказала Андайн, и её голос стал тише, почти шёпотом. — Она сказала, что убьёт Ондина. Что убьёт меня. Что убьёт всех, кто мне дорог. Она замолчала, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве, как где-то далеко кричат обезьяны. — Она что, здесь? — спросила Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — В Саванне? Муфаса покачал головой. — Да, — сказал Муфаса, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Она здесь. Она приходила ко мне. Требовала правды о смерти Шрама. — И ты сказал? — спросила Андайн. — Сказал, — сказал Муфаса, и он кивнул. — Что Шрама убил Ондин. Андайн сжала кулаки. Её когти — короткие, острые — впились в ладони, и кровь — тёмная, почти чёрная — потекла по её рукам, капая на песок. — Где она? — спросила Андайн, и её голос был холодным, как лёд. — Не знаю, — сказал Муфаса, и он покачал головой. — Она ушла. Сказала, что найдёт способ попасть в ваш мир. — Я знаю, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Она говорила это во сне. Она повернулась и посмотрела на саванну. Трава колыхалась под ветром, и где-то вдалеке виднелись скалы, за которыми, наверное, пряталась Зира. — Я найду её, — сказала Андайн, и её голос был твёрдым, как сталь. — Я найду её и убью. — Она сильная, — сказал Муфаса, и его голос был низким, тёплым. — Опасная. — Я сильнее, — сказала Андайн, и она посмотрела на него. Муфаса смотрел на неё долгим взглядом. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были спокойны, но в их глубине чувствовалось что-то — не страх, не надежда, а скорее уважение. — Я помогу тебе, — сказал Муфаса, и его голос был ровным, спокойным. — Я знаю, где она может быть. Он повернулся и пошёл вниз по скале. — Идём, — сказал Муфаса, и он не обернулся. Андайн пошла за ним. — Зира — хитрая, — сказал Муфаса, и его голос был низким, тёплым. — Она не будет сидеть на месте. Она будет прятаться. Будет ждать. Будет искать слабые места. — У меня нет слабых мест, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — У всех есть, — сказал Муфаса, и он покачал головой. — Даже у тебя. Они спустились со скалы и пошли по саванне. Песок хрустел под ногами, и ветер дул в лицо, горячий, сухой. — Она угрожала моему брату, — сказала Андайн, и её голос был тихим, почти шёпотом. — За это платят жизнью. — Она уже заплатила, — сказал Муфаса. — Шрам был её мужем. Она потеряла его. Теперь она хочет отомстить. — Я понимаю, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Но это не значит, что я позволю ей убить мою семью. — Я не прошу тебя позволять, — сказал Муфаса. — Я прошу тебя быть осторожной. Андайн не ответила. Они шли по саванне, и их тени — длинные, чёрные — скользили по земле, как призраки прошлого. — Она там, — сказал Муфаса, и он показал лапой на скалы. Андайн посмотрела вперёд. Там, за скалами, виднелась тень — стройная, гибкая, с песочной шерстью, почти бежевой. — Я найду её, — сказала Андайн, и она ускорила шаг. Муфаса пошёл за ней. Ветер стих, и тишина стала плотной, почти осязаемой. Где-то далеко ухал филин, и этот звук — низкий, печальный — разносился по саванне, как предупреждение. Андайн шла вперёд. Её красные сапоги стучали по песку, и её тень — длинная, чёрная — скользила по земле, как призрак. — Зира! — крикнула Андайн, и её голос разнёсся по саванне. — Выходи! Тишина. Только ветер шумел в сухой траве, только где-то далеко кричали обезьяны. Тень за скалами дрогнула. — Выходи, я сказала! — крикнула Андайн, и её голос стал громче. Из-за скалы вышла Зира. Она была такой же, как во сне — стройной, гибкой, с песочной шерстью, почти бежевой, с лёгким оранжевым отливом на спине. Её жёлтые глаза с чёрными горизонтальными зрачками смотрели на Андайн с той холодной, ненавидящей злобой, которая появляется у тех, кто потерял всё и хочет только одного — мести. — Ты... — сказала Зира, и её голос был низким, глухим, как удар камня. — Ты — Андайн? — Да, — сказала Андайн, и она сделала шаг вперёд. — Я — Андайн. Сестра Ондина. Зира оскалила зубы. Её клыки — длинные, жёлтые — блеснули в свете солнца. — Ты пришла умереть? — спросила Зира, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Нет, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Я пришла убить. Она сжала кулаки, и в её руке появилось копьё — синее, светящееся, с острым наконечником, который блестел на солнце, как маленькая, далёкая звезда. Зира пригнулась и оскалила когти. — Попробуй, — сказала Зира, и её голос был тихим, почти шёпотом. Андайн шагнула вперёд. Ветер стих. Трава замерла. Даже птицы замолкли. Начался бой. Зира прыгнула. Её тело — стройное, гибкое, с песочной шерстью, почти бежевой — оторвалось от земли, и она полетела вперёд, как стрела, выпущенная из лука. Её лапы были вытянуты, когти раскрыты, и они блестели в свете солнца, как маленькие, кривые кинжалы. Её жёлтые глаза с чёрными горизонтальными зрачками горели ненавистью, и её пасть была раскрыта, обнажая длинные, жёлтые клыки, которые могли перекусить кость. Андайн не двинулась с места. Она стояла, и её красные сапоги — массивные, с толстой подошвой и жёлтыми вставками — вдавились в песок, и её тень — длинная, чёрная — скользила по земле, как призрак. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холоден, и в его глубине не было ни страха, ни сомнения, ни жалости. Только спокойная, уверенная сила. Она ударила. Её кулак — синий, с перепонками между пальцев, с короткими когтями — врезался в живот Зиры. Удар был точным, быстрым, безжалостным. Он пришёлся в солнечное сплетение — туда, где у всех живых существ находится самое уязвимое место. Зира не успела даже вскрикнуть. Её тело сложилось пополам, как лист бумаги, и она упала на песок, и песок взметнулся вверх, и она закашлялась, и её глаза расширились от боли и неожиданности. — Ах... Ты... — прошептала Зира, и её голос был тихим, почти неслышным. Она попыталась встать, но её ноги не слушались. Она оперлась на лапы, и её когти — длинные, острые — впились в песок, оставляя на нём глубокие, чёткие борозды. Она подняла голову, и её жёлтые глаза с чёрными горизонтальными зрачками смотрели на Андайн с ненавистью и страхом. — Ты... заплатишь... — прохрипела Зира, и её голос был хриплым, чужим. Она раскрыла когти и попыталась поцарапать Андайн. Её лапа — длинная, с острыми когтями — метнулась вперёд, целясь в лицо, в глаза, в шею. Но Андайн была быстрее. Она перехватила её лапу, сжала её, и её пальцы — синие, с перепонками между пальцев — сомкнулись вокруг запястья Зиры, как стальные тиски. — Дёргайся, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Дёргайся, сука. Она ударила второй раз. Кулак врезался в челюсть Зиры, и голова львицы дёрнулась в сторону, и из её пасти вылетела слюна, смешанная с кровью. Зира зарычала — не от боли, от ярости, — но её рычание было слабым, почти жалким. Андайн отправила её в нокаут. Третий удар — в висок. Четвёртый — в переносицу. Пятый — в солнечное сплетение снова, на этот раз сильнее. Зира замерла, её тело обмякло, и она рухнула на песок, и её глаза закрылись, и её дыхание стало редким, поверхностным. Она вырубилась. Прошло несколько минут. Зира лежала на песке, и её песочная шерсть была в пыли и грязи, и из её разбитой губы текла кровь — тёмная, почти чёрная. Она не двигалась, и только её грудь — узкая, мускулистая — медленно поднималась и опускалась, доказывая, что она ещё жива. Андайн стояла над ней, сжимая кулаки, и её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холоден. Она смотрела на Зиру, на её безжизненное тело, и в её взгляде не было ни жалости, ни торжества. Только спокойная, уверенная сила. Зира проснулась не сразу. Её глаза открылись, и они были мутными, невидящими, и она несколько секунд смотрела в небо, в облака, в солнце, не понимая, где она. Потом она увидела Андайн, и её глаза расширились, и она попыталась встать, но её тело не слушалось. Она лежала на камне — большом, плоском, холодном, — и её лапы были прижаты к телу, и она не могла пошевелиться. — Ну... Поиграем в ветеринара? — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным, но в этой спокойствии чувствовалась та скрытая, почти незаметная усмешка, которая появлялась у неё только тогда, когда она была уверена в своей силе. Она ухмыльнулась — криво, зло, обнажая свои острые жёлтые клыки. — Что? — переспросила Зира, и её голос был недовольным, почти презрительным. — Что ты задумала? Она попыталась приподняться, но Андайн наступила ей на грудь своим красным сапогом — массивным, с толстой подошвой и жёлтыми вставками — и прижала её обратно к камню. — Лежи, — сказала Андайн, и её голос был твёрдым, как сталь. — Не дёргайся. Андайн достала огромные кусачки. Они были металлическими, с длинными ручками и острыми, загнутыми лезвиями, которые блестели в свете солнца, как маленькие, кривые кинжалы. Она сжала их в руке, и её пальцы — синие, с перепонками между пальцев — обхватили рукоятки. — Что это? — спросила Зира, и её голос дрожал. — Щас увидишь, — сказала Андайн, и она наклонилась. Она взяла один коготь — длинный, жёлтый, острый — на правой передней лапе Зиры. Она завела кусачки под коготь, и лезвия сомкнулись у самого основания, у нервного окончания, которое было скрыто под твёрдой, кератиновой массой. — Не надо... — прошептала Зира, и её голос был тихим, почти неслышным. Андайн нажала. Кусачки сомкнулись с хрустом, и коготь отвалился, и из ранки брызнула кровь — тёмная, почти чёрная, и она потекла по лапе Зиры, капая на камень. Зира заорала от боли. Её крик был громким, резким, и он разнёсся по саванне, как крик раненой птицы. Она забилась на камне, но Андайн держала её крепко. — Терпи, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Это только начало. Она сделала это со всеми когтями. На правой передней лапе, на левой передней, на правой задней, на левой задней. Каждый раз кусачки смыкались с хрустом, и каждый раз Зира орала от боли, и её крики становились всё громче, всё отчаяннее. Она визжала, молила о пощаде, рычала, но Андайн не останавливалась. Её лицо было спокойным, почти безмятежным, и в её жёлтом глазу с чёрным вертикальным зрачком не было ничего, кроме холодной, спокойной решимости. Муфаса услышал рык Зиры. Он стоял внизу, у подножия скалы, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели вверх, туда, где Андайн и Зира были на камне. Ему стало интересно, что там такое. Он не знал, что происходит, но рык Зиры был таким жалким, таким отчаянным, что он не мог не подняться. — Что она там делает? — прошептал Муфаса, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он начал подниматься. Андайн взяла щипцы. Они были огромными, металлическими, с зубцами на концах, и они блестели в свете солнца, как хирургические инструменты. Она подошла к голове Зиры, и её тень — длинная, чёрная — упала на лицо львицы, на её жёлтые глаза, на её разбитую губу. — Открой рот, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Нет... — прошептала Зира, и её голос был тихим, почти неслышным. — Открой, я сказала. Зира не открыла. Андайн схватила её за челюсти и разжала их силой. Её пальцы — синие, с перепонками между пальцев — вдавились в кожу Зиры, и Зира застонала от боли. Андайн взяла щипцами клык — длинный, жёлтый, острый — и начала дёргать. Клык не поддавался. Он был крепко всажен в десну, и Андайн пришлось приложить усилие. Она тянула, и её мышцы — синие, мускулистые — напряглись, и жилы на её шее вздулись. — Вырывайся, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Кричи. Зира заорала. Её крик был таким громким, таким отчаянным, что, казалось, стены дрожат. Кровь хлынула из десны, заливая её пасть, заливая язык, заливая горло. Она захлёбывалась кровью, и её крики становились всё тише, всё слабее, но Андайн не останавливалась. Она вырвала клык. Один. Потом второй. Потом третий. Потом четвёртый. Зира орала, визжала, молила о пощаде, рычала, но Андайн не обращала на это внимания. Её лицо было спокойным, почти безмятежным, и в её жёлтом глазу с чёрным вертикальным зрачком не было ничего, кроме холодной, спокойной решимости. Муфаса поднялся на скалу. Он увидел Зиру — её окровавленное лицо, её обрезанные когти, её вырванные клыки. Он замер, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками расширились. — Что ты делаешь? — спросил Муфаса, и его голос был чужим, не своим. — Своё дело, — сказала Андайн, и она даже не обернулась. Андайн взяла дрель. Она была маленькой, но мощной, и её сверло вращалось с такой скоростью, что воздух вокруг него дрожал. Она поднесла дрель к десне Зиры, и сверло вонзилось в плоть. Зира заорала сильнее. Её крик был таким громким, таким отчаянным, что, казалось, её голосовые связки вот-вот лопнут. Кровь брызгала во все стороны, и песок вокруг камня стал красным, и этот красный цвет был таким ярким, таким живым, что, казалось, он кричал вместе с ней. Андайн сверлила десна и рот. Она не торопилась. Она делала всё медленно, аккуратно, наслаждаясь каждым мгновением. Зира орала, визжала, молила о пощаде, но Андайн не останавливалась. И на последок Андайн сломала ей кость с открытого перелома. Она схватила её за лапу — правую, переднюю — и вывернула её под неестественным углом. Кость хрустнула, и осколки пробили кожу, и кровь хлынула фонтаном. Зира заорала так, как не орала никогда. Её голос сорвался, и из её горла вырвался только хрип — сухой, отчаянный, полный боли и ужаса. Андайн взяла кость и вырвала её. Осколки кости, пропитанные кровью, блестели в свете солнца, как драгоценности. Она подняла кость над головой, и её тень — длинная, чёрная — упала на Зиру, накрыв её целиком. Она пырнула кость в правый глаз Зиры. Кость вошла в глазницу с глухим, влажным звуком, и из глаза брызнула жидкость — чёрная, липкая, смешанная с кровью. Зира заорала так, как могла, и её крик был таким громким, таким отчаянным, что, казалось, он разорвёт небо. Муфаса стоял, не двигаясь. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были пустыми, и он смотрел на Андайн, на её окровавленные руки, на её спокойное лицо, и не мог пошевелиться. — Андайн... — прошептал Муфаса, и его голос был тихим, почти неслышным. — Хватит. Андайн повернулась к нему. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холоден, и в его глубине не было ничего, кроме пустоты. — Она угрожала моему брату, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Она получила то, что заслужила. Она бросила кость на землю, и кость упала в лужу крови, и кровь брызнула во все стороны. — Ещё кто-нибудь угрожает моей семье? — спросила Андайн, и её голос был громким, почти криком. Никто не ответил. Андайн посмотрела на Зиру. Она лежала на камне, и её тело было изуродовано, и её лицо было в крови, и её глаз — тот, что остался — был пустым. Она не двигалась. Она не дышала. Она была мертва. — Всё, — сказала Андайн, и она вытерла руки о песок. — Пора домой. Она повернулась и пошла прочь. Муфаса смотрел ей вслед, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были пустыми. — Что ты наделала... — прошептал Муфаса, и его голос утонул в шуме ветра. Андайн не ответила. Она шла по саванне, и её красные сапоги стучали по песСучка!!! — закричала Зира, и её голос был хриплым, сорванным, похожим на крик раненой птицы, которая бьётся в клетке и не может вылететь. Она лежала на камне, её тело было изуродовано, и песок вокруг неё пропитался кровью — тёмной, почти чёрной, которая впитывалась в землю, оставляя на ней тёмные, влажные пятна. Её шерсть, песочная, почти бежевая, была слипшейся от крови, и на ней виднелись глубокие, рваные раны, из которых всё ещё сочилась кровь. Её лапы были обезображены — когти срезаны до нервных окончаний, и из ранок торчали красные, воспалённые края. Её пасть была разодрана, клыки вырваны, и десны кровоточили, оставляя на камне алые, липкие следы. Её правый глаз был вырван, и на его месте зияла чёрная, глубокая дыра, из которой текла кровь, смешанная с какой-то прозрачной, стекловидной жидкостью. Она была жива, но её жизнь висела на волоске, и каждый её вздох был мучительным, наполненным болью и ненавистью. — Мне прийти и продолжить? — спросила Андайн, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который спрашивает о погоде. Она стояла над Зирой, и её красные сапоги были в крови, и её доспехи были забрызганы тёмными, липкими пятнами. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холоден, и в его глубине не было ни жалости, ни торжества. Только спокойная, уверенная сила. Она смотрела на изуродованное тело Зиры, и её лицо было спокойным, почти безмятежным, как у хирурга, который закончил операцию и теперь оценивает результат. — Я это могу сделать, — продолжала Андайн, и её голос стал тише, почти шёпотом, но в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике. — Только я выпотрошу тебя. И вырву все конечности. И скормлю гиенам твои остатки. Она произнесла эти слова так, будто говорила о том, что собирается приготовить на ужин. Без злобы, без жестокости, без удовольствия. Просто констатируя факт. Зира зарычала. Её рычание было слабым, почти жалким, и в нём не было ни ярости, ни силы, только боль и бессилие. Она попыталась приподняться, но её тело не слушалось, и она упала обратно на камень, и её голова ударилась о твёрдую поверхность, и из её рта вырвался новый поток крови. Андайн развернулась и пошла прочь. Её красные сапоги стучали по камням, и её тень — длинная, чёрная — скользила по земле, как призрак. Она не оглядывалась. Она не сказала ни слова. Она просто ушла, и её фигура растворилась в саванне, как мираж, как сон, как воспоминание. Муфаса стоял на скале, смотрел на изуродованное тело Зиры и не мог пошевелиться. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были широко открыты, и в их глубине застыл ужас — тот самый, который появляется у людей, когда они видят что-то, что не в силах изменить, но что навсегда остаётся в их памяти. Он сделал глубокий вдох. Его грудь — широкая, мускулистая — поднялась, и он набрал в лёгкие воздух. Потом он зарычал. Его рык был низким, глухим, и он разнёсся по саванне, как раскат грома. Он был таким громким, таким сильным, что, казалось, земля дрожала под его ногами. Он звал всех — Сараби, Сарафину, Зазу, всех, кто был рядом. Он звал на помощь. Сараби проснулась первой. Она лежала на камне, недалеко от Скалы Прайда, и её золотисто-коричневая шерсть блестела в свете луны. Она открыла глаза, и её тёплые, карие глаза были мутными со сна, но когда она услышала рык Муфасы, она мгновенно проснулась. Она вскочила, и её тело напряглось, и она побежала на звук. Сарафина проснулась следом. Она спала в своей пещере, на мягкой траве, и её кремово-жёлтая шерсть была спутана после сна. Она открыла глаза, и её зелёные глаза с вертикальными кошачьими зрачками расширились, когда она услышала рык Муфасы. Она вскочила и побежала, и её лапы — длинные, с острыми когтями — стучали по камням. Они прибежали к скале одновременно. Сараби поднялась первой, и когда она увидела Зиру, она замерла. Её золотисто-коричневая шерсть встала дыбом на загривке, и её тёплые, карие глаза расширились, и она прижала лапу к груди. — О, боги... — прошептала Сараби, и её голос был тихим, почти неслышным. Она смотрела на Зиру. На её изуродованное тело. На её вырванные когти. На её разодранную пасть. На её пустую глазницу, из которой текла кровь. Крови было много. Она была везде — на камне, на песке, на шерсти Зиры, на лапах Муфасы, который стоял рядом и смотрел на неё с ужасом. Сарафина поднялась на скалу следом. Она увидела Зиру, и её зелёные глаза с вертикальными кошачьими зрачками расширились, и она замерла, как вкопанная. Её кремово-жёлтая шерсть встала дыбом, и она смотрела на Зиру, на её кровоточащий глаз, на её разорванные лапы. — Кто это сделал? — спросила Сарафина, и её голос дрожал. — Андайн, — сказал Муфаса, и его голос был низким, глухим. — Она пришла из своего мира. Узнала, что Зира угрожала её брату. — Боги... — прошептала Сарафина, и она закрыла глаза. Они стояли над Зирой, и их тени — длинные, чёрные — скользили по земле, как призраки прошлого. Никто не знал, что делать. Никто не знал, как помочь. Зира была жива, но её жизнь висела на волоске. — Надо отвести её к лечащему, — сказал Муфаса, и его голос был твёрдым, как сталь. — Быстро. Он наклонился и поднял Зиру. Её тело было лёгким — она потеряла много крови, и она была без сознания, и её голова безжизненно свесилась вниз, и её лапы болтались, как у куклы, которую бросили на пол. Сараби и Сарафина пошли за ним. Они спустились со скалы и пошли по саванне, и их шаги были быстрыми, и их тени — длинные, чёрные — скользили по земле, как призраки. Зира не приходила в себя. Её дыхание было редким, поверхностным, и её сердце билось слабо, и кровь всё ещё сочилась из её ран, оставляя на песке тёмные, влажные следы. — Держись, — сказал Муфаса, и его голос был низким, тёплым. — Мы скоро. Они шли, и саванна расстилалась перед ними, и где-то там, вдалеке, виднелась пещера лечащего — старого шамана, который лечил травами и молитвами. — Она выживет? — спросила Сараби, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Не знаю, — сказал Муфаса, и он покачал головой. — Но мы должны попытаться. Они подошли к пещере, и Муфаса осторожно положил Зиру на траву. Сараби и Сарафина остались с ней, а Муфаса вошёл внутрь. Лечащий был старым, с седой шерстью и мудрыми, усталыми глазами. Он посмотрел на Зиру, на её раны, на её кровоточащие десны, на её пустую глазницу. — Что случилось? — спросил лечащий, и его голос был низким, глухим. — Её пытали, — сказал Муфаса, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Монстр из другого мира. Лечащий покачал головой. — Я сделаю всё, что смогу, — сказал лечащий, и он начал собирать травы. Муфаса вышел из пещеры и сел на камень. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на звёзды, и в его голове билась одна мысль: «Что же мы наделали?». Сараби села рядом с ним. — Ты не виноват, — сказала Сараби, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Знаю, — сказал Муфаса, и он кивнул. — Но это не легче. Они сидели в тишине, и только ветер шумел в сухой траве, и только где-то далеко ухал филин. А где-то там, в тайге, Андайн возвращалась домой. Она шла по снегу, и её красные сапоги стучали по насту, и её тень — длинная, чёрная — скользила по земле, как призрак. Она была спокойна. Она сделала то, что должна была сделать. — Всё будет хорошо, — прошептала Андайн, и её голос утонул в шуме ветра. Она не знала, что будет завтра. Но она знала, что будет ждать. И этого было достаточно.ку, и её тень — длинная, чёрная — скользила по земле, как призрак. Она шла к дому. К брату. К семье. Она была готова ко всему. Её притащили к Рафики. Муфаса шёл впереди, его огромное тело — золотистое, мускулистое — двигалось тяжело, но уверенно, и его грива — густая, тёмная, с проседью — была взъерошена, и в ней запутались сухие листья и мелкие веточки. За ним, на спине Сараби и Сарафины, лежала Зира. Она была без сознания, и её тело — стройное, гибкое — безжизненно свесилось вниз, и её лапы болтались, как у куклы, которую бросили на пол. Её песочная, почти бежевая шерсть была в крови, и эта кровь — тёмная, почти чёрная — капала на песок, оставляя на нём тёмные, влажные пятна. Её голова свисала вниз, и из её правой глазницы, из которой торчала обломанная кость, текла кровь, смешанная с какой-то прозрачной, стекловидной жидкостью. Её рот был раскрыт, и из него тоже текла кровь, смешанная со слюной, и её язык был разодран, и её дёсны кровоточили. Сараби шла справа, её золотисто-коричневая шерсть была испачкана кровью, и её тёплые, карие глаза были полны ужаса. Она не говорила ни слова. Она просто шла, и её лапы — длинные, с острыми когтями — стучали по земле, и её дыхание было тяжёлым, прерывистым. Сарафина шла слева, её кремово-жёлтая шерсть была в пыли и грязи, и её зелёные глаза с вертикальными кошачьими зрачками были пустыми. Она смотрела на Зиру, на её изуродованное тело, и не могла поверить, что это сделал один человек. Они подошли к баобабу. Дерево было огромным, старым, и его ствол был таким толстым, что несколько человек не могли обхватить его. Его ветви были раскидистыми, и они тянулись к небу, как руки, которые просят о помощи. В дупле, в самом центре дерева, жил Рафики. Он был старым, мудрым и чудаковатым, и его шерсть — сине-серая с бледно-серыми участками живота — была неухоженной, и его морда была бледно-голубой, щёки — голубыми, а нос — ярко-красным. Его глаза были ярко-жёлтыми, и в их глубине горел тот самый огонь, который появляется у тех, кто видел слишком много, чтобы удивляться чему-либо . Муфаса поднял голову и зарычал. Его рык был низким, глухим, и он разнёсся по саванне, как раскат грома. Он звал Рафики. — Рафики! — крикнул Муфаса, и его голос был громким, почти криком. — Выходи! Из дупла высунулась голова. Рафики был старым, но подвижным, и его длинные руки сжимали край дупла. Он посмотрел вниз, и его ярко-жёлтые глаза с вертикальными кошачьими зрачками увидели Муфасу, Сараби, Сарафину и Зиру. — Что это с Зирой? — спросил Рафики, и его голос был низким, глухим, но в этой глухоте чувствовалась та скрытая, почти незаметная тревога, которая появляется у старых шаманов, когда они видят то, что не могут исцелить. Он спустился вниз. Его движения были быстрыми, ловкими, и он спрыгнул с ветки на ветку, и его длинный, поломанный хвост болтался за ним, как змея. Он приземлился на песок, и его босые ступни — с длинными, узкими пальцами — ступили на горячую землю. Муфаса подошёл к нему. Его огромное тело — золотистое, мускулистое — возвышалось над Рафики, и его тень — длинная, чёрная — упала на шамана, накрыв его целиком. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были пустыми, и он смотрел на Рафики с той тяжёлой, давящей усталостью, которая появляется у королей, когда они не могут защитить своих подданных. — Она угрожала брату Андайн, — сказал Муфаса, и его голос был низким, глухим, как удар камня. — Андайн — это капитан Королевской стражи монстров. Она пришла из другого мира — из тайги, из России. Она узнала, что Зира хочет убить её брата, Ондина. И она пришла, чтобы отомстить. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве, как где-то далеко кричат обезьяны. — Андайн нашла Зиру здесь, в саванне, — продолжил Муфаса, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Она избила её. Она отрезала ей когти — до нервных окончаний. Она вырвала ей клыки. Она просверлила ей дёсна и рот дрелью. Она сломала ей кость и вырвала её. А потом она вонзила эту кость в её правый глаз. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как Сараби всхлипнула, как Сарафина затаила дыхание. — Зира жива, — сказал Муфаса, и его голос был ровным, спокойным. — Но она потеряла много крови. И её глаз... его больше нет. Рафики слушал, не перебивая. Его ярко-жёлтые глаза смотрели на Муфасу, на его лицо, на его гриву, на его лапы, и в его взгляде было что-то — не удивление, не страх, а скорее та тихая, спокойная мудрость, которая появляется у тех, кто видел слишком много, чтобы удивляться чему-либо. — Что же... — сказал Рафики, и его голос был низким, глухим. — Щас посмотрим. Он подошёл к Зире. Она лежала на песке, и её тело было изуродовано, и песок вокруг неё пропитался кровью. Рафики опустился на колени, и его длинные руки — с тёмным мехом и розовато-коричневыми ладонями — легли на её тело. Он начал осматривать её раны — когти, срезанные до нервных окончаний, дёсны, разодранные и кровоточащие, глазницу, из которой торчала обломанная кость. Он вынул кость. Его пальцы — длинные, узкие — обхватили кость, и он потянул. Кость была глубоко в глазу, и она вросла в ткани, и Рафики пришлось приложить усилие. Он тянул, и его мышцы напряглись, и его лицо исказилось от напряжения. — Аааай!!! — заорала Зира, и её крик был таким громким, таким отчаянным, что, казалось, стены дрожат. Она открыла глаза — левый, единственный, который остался, — и её жёлтый глаз с чёрным горизонтальным зрачком был полон боли и ужаса. Она забилась на песке, и её лапы — с обрезанными когтями — царапали землю, и её рот — с вырванными клыками — раскрылся в безмолвном крике. Рафики вытащил кость. Она была длинной, тонкой, и она была покрыта кровью и какой-то прозрачной, стекловидной жидкостью. Он бросил её на песок, и кость упала в лужу крови, и кровь брызнула во все стороны. Зира застонала. Её стон был низким, глухим, и он разносился по саванне, как плач по кому-то, кого уже не вернуть. Рафики посмотрел на её глазницу. Она была пустой. Кости не было, но дыра была огромной, чёрной, и из неё текла кровь, смешанная с какой-то прозрачной, стекловидной жидкостью. Он охуел. Его ярко-жёлтые глаза с вертикальными кошачьими зрачками расширились, и он смотрел на эту дыру, на эту пустоту, и не мог поверить, что человек способен на такое. — Боги... — прошептал Рафики, и его голос был тихим, почти неслышным. — Что же она с тобой сделала... Он покачал головой, и его длинные руки — с тёмным мехом и розовато-коричневыми ладонями — задрожали. — Я сделаю всё, что смогу, — сказал Рафики, и его голос был ровным, спокойным. — Но её глаз... его не вернуть. Муфаса смотрел на него долгим взглядом. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были пустыми. — Спасибо, — сказал Муфаса, и его голос был тихим, почти шёпотом. Рафики кивнул и начал собирать травы. Он ходил вокруг баобаба, и его длинные руки срывали листья, корни, цветы. Он складывал их в кучу, и его движения были быстрыми, ловкими. — Она выживет? — спросила Сараби, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Не знаю, — сказал Рафики, и он покачал головой. — Но я попробую. Он начал готовить лекарство. Он растирал травы в ступке, и его длинные руки — с тёмным мехом и розовато-коричневыми ладонями — двигались быстро, ритмично. Он добавлял воду, и жидкость становилась тёмной, густой, и она пахла горечью и смертью. Зира лежала на песке, и её тело было изуродовано, и её дыхание было редким, поверхностным. Она не приходила в себя. Её единственный глаз был закрыт, и её лицо было бледным, почти серым. — Она потеряла много крови, — сказал Рафики, и его голос был ровным, спокойным. — Ей нужно время. И покой. Он подошёл к Зире и начал вливать ей в рот лекарство. Жидкость была горькой, и она текла по её языку, по её разодранным дёснам, по её горлу. Зира закашлялась, но не проснулась. — Отнесите её в пещеру, — сказал Рафики, и его голос был ровным, спокойным. — Там она будет в безопасности. Муфаса кивнул. Он поднял Зиру на руки, и её тело — лёгкое, почти невесомое — повисло на его лапах. Он понёс её в пещеру, и Сараби и Сарафина пошли за ним. Рафики остался стоять у баобаба, смотрел на звёзды и думал о том, что мир огромен. Бесконечен. Полон чудес. И ужасов. Он не знал, что будет завтра. Но он знал, что будет ждать. И этого было достаточно. Спустя пятнадцать минут после того, как Рафики начал своё лечение, в воздухе над саванной возникло знакомое голубоватое мерцание. Сначала оно было едва заметным — как дрожание воздуха над раскалённым песком, — но потом стало ярче, плотнее, и из этого сияния выступила фигура. Альфис шагнула из портала, и её жёлтая кожа — приглушённо-жёлтая, с лёгким оранжевым отливом на спине — блестела в свете утреннего солнца. Её очки сидели криво — левая дужка выше правой, — и она не поправляла их. Её фиолетовый хвост медленно покачивался из стороны в сторону, как маятник, и она смотрела на Зиру, на её изуродованное тело, на кровь, которая запеклась на её шерсти, на пустую глазницу, из которой всё ещё сочилась прозрачная, стекловидная жидкость. Она не спрашивала разрешения. Она просто подошла к Зире, и её шаги — лёгкие, почти бесшумные — заскользили по песку. Муфаса, стоявший рядом, отступил в сторону, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на Альфис с удивлением и надеждой. Сараби и Сарафина замерли, не зная, что делать. — Я заберу Зиру с собой, — сказала Альфис, и её голос был ровным, спокойным, но в этой спокойствии чувствовалась та скрытая, почти незаметная твёрдость, которая появлялась у неё только тогда, когда она принимала окончательное, бесповоротное решение. Она наклонилась и подняла Зиру. Её тело было лёгким, почти невесомым, и Альфис держала её на руках, как ребёнка. Зира застонала, и её единственный глаз — левый, жёлтый с чёрным горизонтальным зрачком — открылся, и она смотрела на Альфис с ненавистью и страхом. — Ты кто? — спросила Зира, и её голос был недовольным, почти презрительным, но в этой презрительности слышалась боль. Она скулила, и её скулёж был тихим, жалобным, как у раненого зверька. Её лапы — с обрезанными когтями — дрожали, и её рот — с вырванными клыками — был раскрыт, и из него вырывалось тяжёлое, хриплое дыхание. — Я та, кто вылечит тебя, — сказала Альфис, и её голос был ровным, спокойным. Она нажала на устройство, которое висело у неё на поясе, и портал открылся снова. Голубой свет окутал их, и через секунду они исчезли. Они телепортировались обратно в дом монстров. Альфис открыла глаза и почувствовала под ногами холодный, деревянный пол. Она стояла в своей лаборатории, и вокруг были чертежи, книги, приборы. Она подошла к столу — старому, металлическому, с блестящей поверхностью — и осторожно положила Зиру на него. Стол был холодным, и Зира вздрогнула, и её единственный глаз открылся, и она смотрела на Альфис с недоумением. — Я вылечу тебя, — сказала Альфис, и её голос был ровным, спокойным. — Как это? — спросила Зира, и её голос был недовольным, почти презрительным. Она не понимала. Она не знала, кто эта жёлтая рептилия в очках, не знала, где она, не знала, что с ней будут делать. Альфис не ответила. Она подошла к шкафу, где лежали медицинские инструменты, и начала готовиться. Она достала скальпели, зажимы, иглы, нитки. Она достала маленькие баночки с какими-то жидкостями, которые пахли спиртом и травами. Она достала шприц — длинный, тонкий, с блестящей иглой. — Сейчас я сделаю тебе наркоз, — сказала Альфис, и её голос был ровным, спокойным. Она подошла к Зире, и её шаги — лёгкие, почти бесшумные — заскользили по полу. Она взяла шприц и наполнила его прозрачной, бесцветной жидкостью. — Что это? — спросила Зира, и её голос дрожал. — Лекарство, — сказала Альфис, и она ввела иглу в вену на лапе Зиры. Зира дёрнулась, но Альфис держала её крепко. Её пальцы — жёлтые, с тремя обычными пальцами и одним большим — сжались вокруг лапы Зиры, и она нажала на поршень. Жидкость потекла в вену, и Зира почувствовала, как по её телу разливается тепло. — Что... что ты делаешь? — прошептала Зира, и её голос был тихим, почти неслышным. — Спасаю тебя, — сказала Альфис, и её голос был ровным, спокойным. Зира почувствовала, как её веки становятся тяжёлыми, как её тело становится ватным, непослушным. Она пыталась бороться, но силы покидали её. Её единственный глаз закрылся, и она провалилась в темноту. Альфис отложила шприц и посмотрела на Зиру. Её жёлтые рептильи глаза с узкими вертикальными зрачками были спокойны, но в их глубине чувствовалось что-то — не жалость, не страх, а скорее усталость. — Начинаем, — сказала Альфис, и её голос утонул в тишине. Она взяла скальпель. Лезвие блеснуло в свете ламп, и она начала резать. Она разрезала запёкшуюся корку крови на лапах Зиры, обнажая срезанные когти. Она обработала раны антисептиком, и Зира дёрнулась во сне, но не проснулась. Она зашила дёсны, и её игла входила в плоть, и нитки чёрными, шёлковыми стежками соединяли разорванные ткани. Она остановила кровь, текущую из глазницы, и закрыла рану повязкой. Она работала несколько часов. Её руки — жёлтые, с тремя обычными пальцами и одним большим — двигались быстро, точно, как у часовщика, который чинит самый сложный механизм в мире. Она не торопилась. Она делала всё аккуратно, тщательно, и её лицо было сосредоточенным, почти суровым. Когда она закончила, она вытерла пот со лба и посмотрела на Зиру. Она была бледной, почти серой, но её дыхание было ровным, спокойным. — Выживешь, — сказала Альфис, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она убрала инструменты, вымыла руки и села на стул. За окном уже светало. Солнце поднималось над верхушками кедров, и его лучи — золотистые, мягкие — пробивались сквозь густую хвою, оставляя на снегу длинные, дрожащие тени. Альфис смотрела на Зиру, на её забинтованное лицо, на её перевязанные лапы, и думала о том, что мир — странное место. В нём есть место и для жестокости, и для милосердия. И иногда они идут рука об руку. — Ты будешь жить, — сказала Альфис, и её голос утонул в тишине. Она не знала, будет ли Зира благодарна. Не знала, захочет ли она мстить снова. Но она знала, что сделала всё, что могла. Спустя пару часов Зира очнулась. Сначала она ничего не понимала — где она, что с ней, почему всё тело болит так, будто её переехало стадо антилоп гну. Она лежала на спине, и её песочная, почти бежевая шерсть была чистой — Альфис вымыла её, пока она спала, и теперь она блестела в свете лампы, как начищенный металл. Её лапы были перевязаны белыми бинтами, и под ними чувствовалась тупая, пульсирующая боль. Её пасть была зашита, и она чувствовала, как нитки стягивают дёсны, и каждый раз, когда она шевелила языком, она ощущала металлический привкус крови. Она открыла глаз — левый, единственный, который остался. Правый был закрыт чёрной повязкой, такой же, как у Андайн, и Зира чувствовала под ней пустоту. Там ничего не было. Ни глаза, ни кости, ни даже той прозрачной, стекловидной жидкости, которая вытекла, когда Андайн вонзила в её глазницу обломанную кость. Только пустота. — Ах... — прошептала Зира, и её голос был хриплым, слабым. — Что ты сделала со мной? Она попыталась приподняться, но её тело не слушалось. Её лапы дрожали, и она упала обратно на стол, и её голова ударилась о металлическую поверхность, и из её рта вырвался новый стон. Альфис стояла рядом. Она смотрела на Зиру, и её жёлтые рептильи глаза с узкими вертикальными зрачками были спокойны. На ней был её белый лабораторный халат, накинутый поверх фиолетовой водолазки, и её очки сидели криво — левая дужка выше правой. Её фиолетовый хвост медленно покачивался из стороны в сторону, как маятник. — Я зашила твои раны, — сказала Альфис, и её голос был ровным, спокойным. — И поставила протез. Всё будет хорошо. — Протез? — переспросила Зира, и её голос был недовольным, почти презрительным. — Какой протез? — Вместо клыков, — сказала Альфис, и она подошла ближе. — Я сделала тебе искусственные. Они не такие острые, как настоящие, но ты сможешь есть. И говорить. Зира провела языком по дёснам. Она почувствовала металл — холодный, гладкий. Там, где раньше были её длинные, жёлтые клыки, теперь стояли искусственные зубы. Они были крепко всажены в дёсны, и они не шатались. — А глаз? — спросила Зира, и её голос дрогнул. — Глаз я не смогла вернуть, — сказала Альфис, и она покачала головой. — Ты потеряла его. Навсегда. Зира замолчала. Она смотрела в потолок, на деревянные балки, на паутину в углах, и в её единственном глазу — жёлтом, с чёрным горизонтальным зрачком — застыла пустота. Она встала. Её лапы — перевязанные, с обрезанными когтями — дрожали, и она хромала. Она опиралась на стол, на стены, на всё, что попадалось под руку. Её шаги были медленными, неуверенными, и она чувствовала, как боль пульсирует в каждом суставе, в каждой мышце. Она увидела зеркало. Оно висело на стене, старое, потрёпанное, в деревянной раме, с потускневшим серебряным покрытием. Зира подошла к нему и посмотрела на своё отражение. На неё смотрела львица. С песочной, почти бежевой шерстью. С единственным глазом — жёлтым, с чёрным горизонтальным зрачком. С чёрной повязкой на правом глазу. Такая же повязка, как у Андайн. — Что это? — спросила Зира, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Повязка, — сказала Альфис, и она подошла к ней. — Ты лишилась глаза. У тебя ушло много крови. Ты была на грани смерти. Она замолчала, и в этой паузе слышно было, как за окном ветер шумит в кронах кедров, как где-то далеко стучит дятел. — Будешь у нас жить недели две? — спросила Альфис, и её голос был ровным, спокойным. — Тебе нужно восстановиться. Зира смотрела на своё отражение, на чёрную повязку, на свои перевязанные лапы, на свои искусственные клыки. Она чувствовала, как внутри неё что-то сжимается — не боль, не страх, а скорее та странная, почти детская беспомощность, которая появляется у людей, когда они понимают, что не контролируют свою жизнь. — Мгм... — прорычала Зира, и её рычание было низким, глухим. Она отвернулась от зеркала, подошла к кровати и легла. Матрас был мягким, и она утонула в нём, и её тело расслабилось, и боль немного отступила. Она закрыла единственный глаз и провалилась в темноту. Спустя полчаса она услышала какой-то голос. — Зира? — Голос был детским, звонким, и он доносился откуда-то из коридора. Зира открыла глаз. Она лежала на боку, и её тело было напряжено, и её шерсть встала дыбом на загривке. Она повернула голову и увидела Симбу. Он стоял в дверях, и его маленькая золотистая шерсть с лёгким рыжеватым отливом блестела в свете лампы. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были широко открыты, и он смотрел на Зиру с любопытством и удивлением. Рядом с ним стояла Нала, её кремово-жёлтая шерсть почти сливалась со стеной, и её бледно-зелёные глаза были полны тревоги. Зира испугалась. Она подпрыгнула на кровати, и её лапы — перевязанные, с обрезанными когтями — заскребли по одеялу. Её единственный глаз расширился, и она смотрела на Симбу и Налу так, будто увидела призраков. — Что они здесь делают? — прошептала Зира, и её голос был тихим, почти неслышным. Она думала, что они сбежали далеко. Она думала, что они в тайге, в России, за тысячи километров отсюда. Она думала, что она в безопасности. Но они были здесь. Они смотрели на неё. — Вы? — сказала Зира, и её голос был громким, почти криком. Симба сделал шаг вперёд. Его маленькие лапки — с розовыми подушечками — ступили на деревянный пол, и его хвост с маленькой кисточкой на конце нервно дёргался. — Ты... ты здесь? — спросил Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Я... я не знала, что вы... — начала Зира, но её голос сорвался. Она не знала, что сказать. Она не знала, что делать. Она хотела убежать, но её лапы не слушались. Она хотела зарычать, но её голос не слушался. Нала подошла ближе. Её кремово-жёлтая шерсть блестела в свете лампы, и её бледно-зелёные глаза смотрели на Зиру с жалостью. — Ты ранена, — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Это не твоё дело, — сказала Зира, и её голос был злым, но в этой злости не было силы. Она отвернулась и уткнулась лицом в подушку. — Уходите, — прошептала Зира, и её голос утонул в тишине. Симба и Нала переглянулись. Они не знали, что делать. Они не знали, почему Зира здесь. Они не знали, почему она ранена. Но они знали, что она страдает. — Мы уйдём, — сказал Симба, и он взял Налу за лапу. — Но мы вернёмся. Они вышли из комнаты, и дверь за ними закрылась с тихим, жалобным скрипом. Зира осталась одна. Она лежала на кровати, и её единственный глаз был открыт, и она смотрела в стену, и в её взгляде не было ничего — ни ненависти, ни страха, ни надежды. Только пустота. — Что же со мной стало? — прошептала Зира, и её голос утонул в тишине. Она закрыла глаз и провалилась в темноту. Ей снилась саванна. Жёлтая, выжженная, бескрайняя. И она бежала по ней, и ветер свистел в ушах, и она была свободна. Но это был только сон. Её позвали за стол. Голос Ториэль разнёсся по коридору, проник в комнату, где Зира лежала на кровати, свернувшись калачиком, и её единственный глаз — жёлтый, с чёрным горизонтальным зрачком — был открыт, и она смотрела в стену, на обои в мелкий цветочек, которые когда-то клеила Ториэль. Обои были старыми, выцветшими, с пятнами от времени, и на одном из них, в углу, красовалось маленькое коричневое пятно — может, от чая, а может, от крови, Зира не знала. Она не спала — она думала. Думала о том, как оказалась здесь, в этом чужом доме, среди этих чужих существ, которые ненавидели её. Думала о Шраме, о его смерти, о том, что она не смогла защитить его. Думала о мести, которая теперь казалась такой далёкой, такой недостижимой. Комната была маленькой, но уютной — такой, какой её сделала Ториэль для гостей, которые иногда приезжали из других мест. Стены были выкрашены в светло-жёлтый цвет, и на них висели картинки — пейзажи тайги, фотографии монстров, вырезанные из старых журналов. На подоконнике стоял горшок с геранью — красной, яркой, и её цветы пахли сладко и чуть горько. За окном падал снег, и его белые, пушистые хлопья кружились в воздухе, как тысячи маленьких бабочек, которые замерзали на лету и падали на землю. — Иди жрать! — сказала Ториэль, и её голос был холодным, как лёд, как тот самый снег, который лежал за окном и который Зира видела впервые в жизни. В её голосе не было ни тепла, ни сочувствия, ни даже обычной вежливости, которую она ожидала от хозяйки дома. Ториэль стояла в дверях, вытирая руки о фартук, и её красные глаза с длинными ресницами смотрели на Зиру с той холодной, почти презрительной строгостью, которая появлялась у неё только тогда, когда она имела дело с теми, кого не уважала. Зира вздрогнула. Она не привыкла к такому тону. В саванне к ней относились с уважением — боялись, почитали, ненавидели, но всегда с уважением. Её боялись даже те, кто был сильнее её. Её слово было законом для тех, кто жил на окраинах Земель Прайда. А здесь... здесь она была никем. Просто раненой львицей, которую приютили из милости, которую терпели, но не принимали. — Как грубо... — ответила Зира, и её голос был недовольным, почти презрительным. Она нехотя поднялась с кровати. Её лапы — перевязанные, с обрезанными когтями — дрожали, и она опиралась на стену, чтобы не упасть. Бинты были белыми, чистыми, и они туго стягивали её лапы, не давая крови течь. Она хромала, и каждый шаг давался ей с трудом, и боль пульсировала в каждом суставе, в каждой мышце. Её тело ныло, и она чувствовала, как её шерсть — песочная, почти бежевая — слиплась от пота, который выступил на её лбу, на шее, на спине. Она вышла в коридор, и её тень — длинная, чёрная — скользила по стенам, как призрак. Коридор был длинным, и на стенах висели фотографии — Азгор и Ториэль в день их свадьбы, Андайн и Ондин в детстве, Санс и Папирус, обнявшись, Азриэль с плюшевым монстром в руках. Зира смотрела на эти фотографии, и в её единственном глазу было что-то — не зависть, не тоска, а скорее то странное, почти детское любопытство, которое появляется у людей, когда они видят чужое счастье и не могут понять, как оно устроено. Кухня была большой, светлой, с двумя окнами, выходящими на тайгу, и длинным деревянным столом, за которым могло поместиться человек десять, не меньше. Лампы горели ярко, разгоняя тени по углам. За столом сидели все — Андайн, Ондин, Санс, Папирус, Азгор, Ториэль, Альфис, Симба, Нала, Яра, Азриэль, Фриск, Чара. Даже дикобразы — Шейк, Нидал и Джеймама — пришли, хотя обычно они ели в своей комнате, потому что их иглы мешали другим сидеть рядом. Запахи витали в воздухе — жареное мясо, свежий хлеб, картошка с маслом, зелень. У Зиры потекли слюни, и её желудок заурчал так громко, что, казалось, все услышали. Она не ела нормально уже несколько дней — сначала из-за ранений, потом из-за операции, потом из-за того, что ей давали только жидкую пищу, чтобы не травмировать зашитую пасть. Она запрыгнула на стул. Её лапы скользили по дереву, и она чуть не упала, но удержалась, вцепившись когтями в край сиденья. Она села, и её единственный глаз обвёл стол, всех, кто сидел за ним, и в её взгляде было что-то — не страх, не злость, а скорее недоумение. Перед ней стояла каша. Обычная овсяная каша, на воде, без масла, без сахара, без соли. Она была серой, безвкусной, и от неё шёл пар, который поднимался к потолку, как белое, призрачное облако. У остальных на тарелках было мясо — сочное, жареное, с румяной корочкой, и картошка, и овощи, и свежий хлеб, и даже маленькие пирожки с яблоками, которые испекла Ториэль. — Вам не стыдно со мной так обращаться? — сказала Зира, и её голос был недовольным, почти злобным. — Че вы грубые такие? Она не прикасалась к каше. Она смотрела на мясо, и её единственный глаз горел голодом. Она чувствовала запах жареного мяса — он дразнил её, манил, заставлял её желудок сжиматься в тугой, болезненный комок. Она облизнулась, и её искусственные клыки — металлические, холодные — коснулись языка. — А тебе не стыдно угрожать убийством моему сыну? — отметил Азгор, и его голос был низким, тёплым, но в этой теплоте чувствовалась та скрытая, почти незаметная сталь, которая появлялась у него, когда он защищал свою семью. Он сидел во главе стола, и его длинные рога, закрученные по спирали, блестели в свете лампы. Его красные глаза с длинными ресницами смотрели на Зиру с осуждением, и его фиолетовый плащ, расшитый золотыми нитями, развевался за спиной. Он не повышал голоса, но его слова звучали как приговор, как напоминание о том, что она сделала и что она должна помнить. Все осуждающе смотрели на Зиру. Андайн скрестила руки на груди, и её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холоден. Она не ела — она смотрела на Зиру, и в её взгляде было что-то — не ненависть, не презрение, а скорее та холодная, выжидающая настороженность, которая появляется у хищников, когда они наблюдают за своей добычей. Ондин сжал кулаки, и его красные волосы падали на лицо, закрывая глаза. Его жёлтые глаза с чёрными вертикальными зрачками горели гневом, и его шерсть встала дыбом на загривке. Он не говорил ни слова, но его поза говорила за него — он был готов броситься на неё в любую секунду, если она скажет что-то не то. Санс отпил кетчупа и даже не посмотрел на неё. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и его костяные пальцы сжимали бутылку, и его белые зрачки в чёрных глазницах были полуприкрыты. Он делал вид, что ему всё равно, но Зира чувствовала, что он следит за ней — так, как следит паук за мухой, которая запуталась в его паутине. Папирус перестал жевать и уставился на Зиру с неодобрением. Его костяная челюсть была сжата, и его глазницы — две чёрные, бездонные дыры — смотрели на неё с той странной, почти детской обидой, которая появляется у людей, когда они видят несправедливость. Альфис поправила очки, и её фиолетовый хвост замер. Она смотрела на Зиру, и её жёлтые рептильи глаза с узкими вертикальными зрачками были спокойны, но в их глубине чувствовалось что-то — не страх, не тревога, а скорее та тихая, спокойная уверенность, которая появляется у людей, которые знают, что правда на их стороне. Симба и Нала сидели рядом, и их маленькие лапки лежали на столе, и они смотрели на Зиру с любопытством и страхом. Они не понимали, почему эта львица здесь, почему она ранена, почему все так злы на неё. Но они чувствовали, что происходит что-то важное, что-то, что изменит их жизнь. — Он убил Шрама! — ответила Зира, и её голос был громким, почти криком. Она ударила лапой по столу, и тарелки подпрыгнули, и каша расплескалась, и ложки зазвенели. Её единственный глаз горел ненавистью, и её шерсть встала дыбом на загривке. Она смотрела на Ондина, и в её взгляде было столько злобы, что, казалось, она могла убить его одной лишь силой мысли. Её искусственные клыки скрежетали, и её дёсны ныли, и она чувствовала, как металл впивается в её дёсны, напоминая о том, что она потеряла. — И че? — ответила Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Похуй на Шрама! Она не повысила голоса. Она не закричала. Она просто сказала это, и в её спокойствии было больше угрозы, чем в любом крике. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холоден, и она смотрела на Зиру так, будто та была не львицей, а просто очередным врагом, которого она уже победила и о котором забыла. — Ты убить меня хотела? — сказал Ондин, и его голос был гневным, почти рычащим. Он встал из-за стола, и его стул отодвинулся назад, и ножки заскрежетали по полу. Его красные волосы развевались, и его жёлтые глаза с чёрными вертикальными зрачками горели гневом. Он смотрел на Зиру, и его кулаки были сжаты, и его когти впивались в ладони, оставляя на синей коже глубокие, кровоточащие следы. — Я тебе это запомню, — сказал Ондин, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в этом шёпоте было столько ярости, что, казалось, стены содрогнулись. Он сел обратно, и его стул жалобно скрипнул под его весом. Он взял вилку и начал есть, не глядя на Зиру. Его движения были резкими, злыми, и он вонзал вилку в мясо так, будто это была сама Зира. Зира смотрела на него, и её единственный глаз был пустым. Она не знала, что сказать. Она не знала, что делать. Она хотела убежать, но её лапы не слушались. Она хотела зарычать, но её голос не слушался. Она чувствовала, как слёзы подступают к глазам, но она не плакала. Она не могла плакать. Она была Зирой. Она была вдовой Шрама. Она была воином. Воины не плачут. — Ешь, — сказала Ториэль, и её голос был холодным, как лёд. — Или убирайся. Она стояла у плиты, вытирая руки о фартук, и её красные глаза с длинными ресницами смотрели на Зиру с той холодной, почти презрительной строгостью, которая появлялась у неё только тогда, когда она имела дело с теми, кого не уважала. Зира взяла ложку. Её лапы дрожали, и она с трудом зачерпнула кашу. Она поднесла ложку ко рту, и каша была безвкусной, и она с трудом проглотила её. Она ела, и её единственный глаз был полон слёз, но она не плакала. Она не могла плакать. Она ела, и её желудок постепенно наполнялся, и боль немного отступала. — Ты останешься здесь, пока не поправишься, — сказала Альфис, и её голос был ровным, спокойным. — А потом решишь, что делать дальше. Зира кивнула. Она не смотрела на Альфис. Она смотрела в тарелку, на кашу, которая становилась всё холоднее и холоднее. — Спасибо, — прошептала Зира, и её голос был тихим, почти неслышным. — Не за что, — сказала Альфис, и её голос был ровным, спокойным. — Это не одолжение. Это необходимость. Зира доела кашу, облизала ложку и встала. Её лапы дрожали, и она опиралась на стол, чтобы не упасть. — Я пойду, — сказала Зира, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она развернулась и пошла к выходу. Её шаги были медленными, неуверенными, и она хромала, и её тень — длинная, чёрная — скользила по стенам, как призрак. — Зира, — сказал Азгор, и его голос был низким, тёплым. Зира остановилась. Она не обернулась. — Ты здесь чужая, — сказал Азгор. — Но ты здесь. И пока ты здесь, ты подчиняешься нашим правилам. Поняла? — Поняла, — сказала Зира, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она вышла из кухни, и дверь за ней закрылась с тихим, жалобным скрипом. Андайн смотрела ей вслед, и её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холоден. — Дура, — сказала Андайн, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Но сильная, — сказал Ондин, и его голос был ровным, спокойным. Они замолчали. За окном падал снег, и его белые, пушистые хлопья кружились в воздухе, как тысячи маленьких бабочек, которые замерзали на лету и падали на землю. Симба и Нала сидели на диване в гостиной, прижавшись друг к другу, и их хвосты — длинные, с пушистыми кисточками на концах — лежали на подушках неподвижно, как две сломанные ветки. За окном уже стемнело, и только луна — круглая и жёлтая — висела высоко над верхушками кедров, и её холодный синий свет ложился на пол, на стены, на их лица, делая их похожими на статуи, высеченные из камня. Снег перестал падать, и тишина стала плотной, почти осязаемой, и только часы на стене тикали — громко, насмешливо, отмеряя секунды, минуты, часы той жизни, которая текла мимо них. Симба смотрел на огонь, который горел в камине, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками отражали пламя. Он думал о Зире. О том, как она лежала на кровати, перевязанная, с чёрной повязкой на глазу. О том, как она смотрела на него с ненавистью и страхом. О том, как она говорила о мести. Он не знал, что чувствовать. Жалость? Злость? Страх? Всё смешалось в один тугой, болезненный комок, который застрял где-то в горле. Нала сидела рядом, и её кремово-жёлтая шерсть почти сливалась с обивкой дивана. Её бледно-зелёные глаза смотрели на Симбу, и в их глубине было что-то — не тревога, не любопытство, а скорее та тихая, спокойная уверенность, которая появляется у людей, когда они знают, что должны сказать правду, даже если она неприятна. — А что с Зирой? — спросил Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом, как у человека, который боится услышать ответ. Он повернулся к Нале, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками встретились с её бледно-зелёными глазами. В его взгляде было что-то — не страх, не любопытство, а скорее то странное, почти детское недоумение, которое появляется у детей, когда они сталкиваются с жестокостью и не могут понять, почему люди делают друг другу больно. — Ты не слышал разговоры? Что ли? — спросила Нала, и её голос был ровным, спокойным, но в этой спокойствии чувствовалась та скрытая, почти незаметная усталость, которая появляется у людей, когда они устали объяснять очевидное. Она вздохнула и провела лапой по своей кремово-жёлтой шерсти, приглаживая её. Её пальцы — маленькие, с острыми когтями — зарылись в шерсть, и она почувствовала, как её сердце колотится где-то в груди. — Нет, — сказал Симба, и он покачал головой. — Я спал. Он действительно спал. После ужина он так устал, что лёг на диван и провалился в сон, и ему снилась саванна — жёлтая, выжженная, бескрайняя, — и он бежал по ней, и ветер свистел в ушах, и он был свободен. Он проснулся только тогда, когда Нала начала трясти его за плечо, и её голос был испуганным. — Андайн напала на неё из-за того, что та угрожала убить её брата, — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она произнесла это так, будто говорила о погоде, но в её голосе чувствовалась та скрытая, почти незаметная дрожь, которая появляется у людей, когда они говорят о чём-то, что их пугает. Она смотрела на Симбу, и в её бледно-зелёных глазах было что-то — не страх, не жалость, а скорее то странное, почти взрослое понимание, которое появляется у детей, когда они видят, что мир несправедлив. Симба удивился. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками расширились, и он смотрел на Налу так, будто она только что сказала, что небо упало на землю. Его рот открылся, и он несколько секунд не мог вымолвить ни слова. Он знал, что Андайн сильная, но чтобы напасть на кого-то из-за угроз... Это было жестоко. Но он понимал. Если бы кто-то угрожал его семье, он бы тоже напал. — Правда? — спросил Симба, и его голос был громким, почти криком. Он вскочил с дивана, и его лапы — маленькие, с розовыми подушечками — ступили на холодный, деревянный пол. Его хвост с маленькой кисточкой на конце нервно дёргался, и его шерсть — золотистая, с лёгким рыжеватым отливом — встала дыбом на загривке. — Правда, — сказала Нала, и она кивнула. Она не двигалась с места. Она сидела на диване, и её кремово-жёлтая шерсть блестела в свете камина, и её бледно-зелёные глаза смотрели на Симбу с той тихой, спокойной уверенностью, которая появляется у людей, когда они знают, что говорят правду. — Вот тварь... — ответил Симба, и его голос был злым, почти рычащим. Он сжал кулаки, и его когти — маленькие, острые — впились в ладони, оставляя на них глубокие, кровоточащие следы. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками горели гневом, и он смотрел на дверь, за которой скрылась Зира, и в его взгляде было столько ненависти, что, казалось, он мог убить её одной лишь силой мысли. Нала стукнула лапкой по голове Симбу. Не сильно, но достаточно, чтобы он опомнился. Звук был глухим, и Симба вздрогнул, и его голова дёрнулась в сторону. Он посмотрел на Налу, и в его глазах было удивление. — Не говори такие слова, — сказала Нала, и её голос был твёрдым, почти строгим. Она смотрела на него, и в её бледно-зелёных глазах было что-то — не злость, не обида, а скорее та тихая, спокойная уверенность, которая появляется у людей, когда они хотят защитить своих друзей от самих себя. — Она враг, — сказал Симба, и его голос был обиженным. Он потёр голову лапой, и его шерсть была взъерошена. Он смотрел на Налу, и в его глазах было что-то — не обида, не злость, а скорее то странное, почти детское недоумение, которое появляется у детей, когда они не понимают, почему их наказывают за то, что они считают правильным. — Да, враг, — сказала Нала, и она кивнула. — Но нельзя называть её тварью. Это грубо. Она встала с дивана и подошла к Симбе. Её кремово-жёлтая шерсть почти сливалась с его золотистой, и она положила лапу на его плечо. — Она страдает, — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Она потеряла глаз. Она потеряла клыки. Она потеряла всё. Не нужно делать ей больно ещё и словами. Симба смотрел на неё долгим взглядом. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были серьёзны, и он не знал, что сказать. — Ты права, — сказал Симба, и он вздохнул. Он сел обратно на диван, и его тело утонуло в подушках. Он смотрел в окно, на луну, на звёзды, и его мысли были далеко. — Она хотела убить Ондина, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Если бы кто-то хотел убить тебя, я бы тоже напал. — Знаю, — сказала Нала, и она села рядом. — Но мы не такие, как она. Мы не убиваем. Симба не ответил. Он смотрел в окно, и его отражение — маленькое, золотистое — плыло по стеклу, как призрак. — Ты прав, — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Она тварь. Но мы не должны опускаться до её уровня. Они замолчали. Огонь в камине трещал, и искры взлетали вверх, тая в темноте. Где-то наверху скрипнула половица — наверное, кто-то из взрослых шёл в свою комнату. — Симба, — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Что? — спросил Симба. — Ты боишься её? — Нет, — сказал Симба, и он покачал головой. — А ты? — Да, — сказала Нала, и она прижалась к нему. — Немного. — Не бойся, — сказал Симба, и он обнял её. — Я рядом. Они сидели на диване, и их тени — длинные, чёрные — скользили по стенам, как призраки прошлого, и где-то там, в комнате Зиры, горел свет, и она смотрела в потолок, и её единственный глаз был пустым. Ториэль стояла в дверях гостиной, вытирая руки о фартук, и её красные глаза с длинными ресницами смотрели на Симбу и Налу с той мягкой, почти материнской теплотой, которая появлялась у неё только тогда, когда она видела что-то по-настоящему трогательное. На ней было её фиолетовое платье, расшитое золотыми нитями, и на левой щеке блестело маленькое мучное пятно — она только что закончила печь пироги, и её руки ещё пахли корицей и яблоками. Её козлиные копытца — тёмные, блестящие — ступали по деревянному полу бесшумно, и её тень — длинная, чёрная — скользила по стенам, как призрак, который заглянул в этот мир и решил остаться. — Вы такая милая пара, — сказала Ториэль, и её голос был тихим, почти шёпотом, как у человека, который боится спугнуть то, что видит. В её голосе не было насмешки, не было зависти, не было ничего, кроме той тихой, спокойной радости, которая появляется у людей, когда они видят молодую любовь и вспоминают свою. Она смотрела на них, и в её красных глазах с длинными ресницами отражался огонь камина, и эти отражения танцевали, как маленькие, золотистые искры. Нала не ответила. Она уже засыпала. Её кремово-жёлтая шерсть блестела в свете камина, и её дыхание было ровным, спокойным. Она лежала на боку, и её голова покоилась на животе Симбы, и её хвост — длинный, с пушистой кисточкой на конце — обвивал его ногу, как одеяло. Её лапы — маленькие, с розовыми подушечками — были сложены под головой, и она иногда вздрагивала во сне, и её уши — большие, чёрные с обратной стороны — дёргались, ловя звуки, которые не мог уловить никто. Симба сидел неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить её. Его золотистая шерсть с лёгким рыжеватым отливом блестела в свете ламп, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на Налу, на её спокойное лицо, на её кремово-жёлтую шерсть, на её длинные ресницы, которые дрожали, когда ей снилось что-то. Он чувствовал, как её голова тяжелеет, как её дыхание становится глубже, как её тело расслабляется, доверяясь ему полностью. Он не знал, что сказать Ториэль. Он не знал, что чувствовать. Он был смущён, но ему нравилось, что Нала спит на нём. Ему нравилось чувствовать её тепло, её запах, её доверие. Он провёл лапой по её спине — осторожно, нежно, — и его пальцы — маленькие, с короткими коготками — зарылись в её кремово-жёлтую шерсть. — Спасибо, — прошептал Симба, и его голос был тихим, почти неслышным. Он не знал, за что благодарит. За то, что Ториэль сказала добрые слова? За то, что Нала спит рядом? За то, что он не один? За всё сразу. Ториэль кивнула, и её красные глаза с длинными ресницами стали ещё мягче. — Спите, — сказала Ториэль, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Завтра будет новый день. Она повернулась и вышла из гостиной, и её шаги — лёгкие, почти бесшумные — заскользили по коридору. Она поднялась по лестнице, и половицы скрипели под её козлиными копытцами, и этот скрип был похож на старую, добрую колыбельную, которую поют детям перед сном. Симба остался один. Он сидел на диване, и Нала спала на нём, и её дыхание было ровным, спокойным. Он смотрел на огонь, который горел в камине, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками отражали пламя. Огонь трещал, и искры взлетали вверх, тая в темноте, и этот звук был таким же старым, как сама тайга, и таким же вечным. Нала положила голову на живот Симбе. Её голова была тёплой, и он чувствовал, как её шерсть касается его шерсти, как её дыхание согревает его кожу. Она вздохнула во сне, и её тело расслабилось, и она прижалась к нему ближе. Она уснула. Симба смотрел на неё, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были полны нежности. Он провёл лапой по её голове, и его пальцы — маленькие, с короткими коготками — зарылись в её кремово-жёлтую шерсть. — Спи, — прошептал Симба, и его голос был тихим, почти неслышным. Он закрыл глаза, и его дыхание стало ровным, спокойным. Ему снилась саванна — жёлтая, выжженная, бескрайняя, — и он бежал по ней, и ветер свистел в ушах, и солнце светило в лицо, и он был свободен. Нала бежала рядом, и её кремово-жёлтая шерсть блестела в лучах солнца, и её смех был звонким, как колокольчик. — Догоняй! — крикнула Нала, и она побежала быстрее. Симба побежал за ней, и его лапы — маленькие, с розовыми подушечками — стучали по земле, и пыль взметалась вверх. — Я догоню! — крикнул Симба, и он ускорился. Он догнал её, и они упали на траву, и трава была мягкой, зелёной, и она пахла солнцем и свободой. Нала смотрела на него, и её бледно-зелёные глаза были полны счастья. — Я люблю тебя, — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Я тебя тоже, — сказал Симба, и он поцеловал её. Он проснулся. Нала всё ещё спала на его животе, и её дыхание было ровным, спокойным. Он смотрел на неё, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были полны нежности. — Я люблю тебя, — прошептал Симба, и его голос утонул в тишине. Он закрыл глаза и снова уснул. Ему снилась тайга — бескрайняя, белая, с кедрами, покрытыми снегом, и он шёл по ней, и снег скрипел под лапами, и ветер дул в лицо, холодный, колючий. Нала шла рядом, и её кремово-жёлтая шерсть почти сливалась со снегом, и её бледно-зелёные глаза смотрели на него с любовью. — Мы дома, — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Да, — сказал Симба, и он кивнул. — Мы дома. Они стояли на опушке леса, и перед ними был дом монстров — массивный, рубленый, с высоким крыльцом и резными наличниками, и из трубы вился дымок. В окнах горел свет — жёлтый, тёплый, и они знали, что там их ждут. — Пойдём, — сказал Симба, и он взял Налу за лапу. — Пойдём, — сказала Нала, и она кивнула. Они пошли к дому, и их шаги — маленькие, лёгкие — застучали по снегу, и их тени — длинные, чёрные — скользили по земле, как призраки прошлого. Симба проснулся. Нала всё ещё спала на его животе, и её дыхание было ровным, спокойным. Он смотрел на неё, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были полны нежности. — Сладких снов, — прошептал Симба, и его голос утонул в тишине. Он закрыл глаза и снова уснул. Ему снилось небо. Голубое, бескрайнее, и он летел по нему, и ветер свистел в ушах, и он был свободен. Нала летела рядом, и её кремово-жёлтая шерсть блестела в лучах солнца, и её смех был звонким, как колокольчик. — Куда мы летим? — спросила Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Туда, — сказал Симба, и он показал лапой на горизонт. Там, на горизонте, виднелась Скала Прайда — огромная, каменная, и на её вершине стоял Муфаса, и его грива развевалась на ветру. — Папа, — прошептал Симба, и его голос был тихим, почти неслышным. — Он ждёт тебя, — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Я знаю, — сказал Симба, и он улыбнулся. Он проснулся. Нала всё ещё спала на его животе, и её дыхание было ровным, спокойным. Он смотрел на неё, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были полны нежности. — Я люблю тебя, — прошептал Симба, и его голос утонул в тишине. Он закрыл глаза и снова уснул. Ему снилась саванна. Жёлтая, выжженная, бескрайняя. И он бежал по ней, и ветер свистел в ушах, и солнце светило в лицо, и он был свободен. Нала бежала рядом, и её кремово-жёлтая шерсть блестела в лучах солнца, и её смех был звонким, как колокольчик. — Мы вернёмся, — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Да, — сказал Симба, и он кивнул. — Мы вернёмся. Они бежали по саванне, и их тени — длинные, чёрные — скользили по земле, как призраки прошлого, и где-то там, на Скале Прайда, их ждали родители, которые верили, что они вернутся. Симба проснулся. Нала всё ещё спала на его животе, и её дыхание было ровным, спокойным. Он смотрел на неё, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были полны нежности. — Всё будет хорошо, — прошептал Симба, и его голос утонул в тишине. Он закрыл глаза и снова уснул. Ему снилась тайга. Бескрайняя, белая, с кедрами, покрытыми снегом. И он стоял на крыльце дома монстров, и Нала стояла рядом, и они смотрели на звёзды. — Симба, — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Что? — спросил Симба. — Я рада, что мы здесь. — Я тоже, — сказал Симба, и он улыбнулся. Они стояли на крыльце, и их тени — длинные, чёрные — скользили по снегу, как призраки прошлого, и где-то там, в саванне, их ждали родители, которые верили, что они вернутся. Симба проснулся. Нала всё ещё спала на его животе, и её дыхание было ровным, спокойным. Он смотрел на неё, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были полны нежности. — Сладких снов, — прошептал Симба, и его голос утонул в тишине. Он закрыл глаза и уснул. Ему снился мир. Бескрайний, полный чудес. И он шёл по нему, и Нала шла рядом, и они были счастливы. На следующее утро Ториэль разбудила их затемно. Солнце ещё не взошло, и за окном было серо и пасмурно, только луна — бледная, усталая — висела низко над верхушками кедров, прощаясь с ночью. Снег перестал падать, и на стекле за ночь выросла тонкая, причудливая изморозь, которая сверкала в свете лампы, как тысячи маленьких бриллиантов. Ториэль вошла в комнату бесшумно, как и всегда, её козлиные копытца не издавали ни звука на старых, потрескавшихся половицах. На ней было её любимое фиолетовое платье с длинными рукавами, которое она носила уже несколько лет, и белый фартук, перепачканный мукой — она уже успела испечь пироги к завтраку. В руках она держала вязаные вещи, аккуратно сложенные стопкой: шапки, шарфы, свитера, варежки. Всё было связано из мягкой, пушистой шерсти, которую она сама пряла из овечьей шерсти, купленной на рынке в городе. Шерсть пахла лавандой и мятой — Ториэль добавляла эти травы в воду при стирке, чтобы вещи дольше оставались свежими. — Вставайте, — сказала Ториэль, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине он прозвучал громко, как колокол. — У меня для вас подарок. Симба и Нала спали на одной кровати, свернувшись калачиком, и их шерсть — золотистая у Симбы, кремово-жёлтая у Налы — блестела в свете лампы. Симба спал на спине, раскинув лапы в стороны, и его хвост с маленькой кисточкой на конце свешивался с кровати, касаясь пола. Нала лежала на боку, поджав колени к животу, и её голова покоилась на плече Симбы. Они проснулись не сразу. Сначала они просто зашевелились, и их дыхание стало чаще, и их лапы — маленькие, с розовыми подушечками — начали дёргаться во сне. Потом Симба открыл глаза, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были мутными со сна, и он несколько секунд смотрел в потолок, на деревянные балки, на паутину в углах, не понимая, где он. Нала открыла глаза следом, и её бледно-зелёные глаза были такими же мутными, как у него. — Что ещё? — спросил Симба, и его голос был сонным, почти шёпотом. Он сел на кровати, и его маленькая золотистая шерсть с лёгким рыжеватым отливом была взъерошена, и он провёл лапой по голове, приглаживая её. Ториэль не ответила. Она подошла к кровати и положила вязаные вещи на одеяло. Шапки были синими и зелёными, с большими помпонами на макушке, и они были такими мягкими, что, казалось, могли согреть даже в самую лютую стужу. Шарфы были длинными, с кисточками на концах, и на них были вывязаны узоры — снежинки, ёлочки, маленькие олени. Свитера были толстыми, пушистыми, с высокими воротниками, которые закрывали шею. Она взяла синюю шапку с красным помпоном и надела её на голову Симбы. Шапка была великовата, и она съехала на глаза, и Симба зажмурился, и его маленькие уши — чёрные с обратной стороны — торчали из-под неё, как антенны. — Примерь, — сказала Ториэль, и её голос был мягким, почти нежным. Она надела на Налу зелёную шапку с жёлтым помпоном, и та тоже съехала на глаза, и Нала засмеялась — тихо, сонно, но искренне. — Тёплые, — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она поправила шапку, и её маленькие уши высунулись наружу. Ториэль надела на них свитера. Симба попытался пошевелиться, но его лапы застревали в рукавах, и он не мог поднять их выше плеч. Свитер был ему велик, и он болтался на нём, как мешок. Нала тоже пыталась привыкнуть, но её лапы путались в рукавах, и она не могла нормально ходить. — Неудобно, — сказал Симба, и его голос был недовольным. Он дёргал лапами, пытаясь освободиться, но свитер сидел плотно. — Привыкнешь, — сказала Ториэль, и её голос был ровным, спокойным. Она надела на них шарфы. Шарфы были длинными, и они обматывали шею несколько раз, и Симба чувствовал, как шерсть щекочет его подбородок. Нала тоже замоталась в шарф, и её лицо было видно только наполовину. — Теперь идите в школу, — сказала Ториэль, и её голос был твёрдым, почти командным. Она подошла к двери и открыла её, и в комнату ворвался холодный воздух, который пах снегом и хвоей. Симба и Нала встали. Их лапы — маленькие, с розовыми подушечками — ступили на холодный, деревянный пол, и они пошли к выходу. Их шаги были неуклюжими, и они то и дело спотыкались о длинные шарфы, которые волочились по полу. Симба наступил на свой шарф и чуть не упал, но Нала поддержала его. — Осторожно, — сказала Ториэль, и её голос был мягким, почти нежным. Они вышли из дома, и дверь за ними закрылась с тихим, жалобным скрипом. Снег перестал падать, и небо было чистым, голубым, и солнце уже поднялось над верхушками кедров, и его лучи — золотистые, мягкие — падали на снег, заливая всё вокруг тёплым, живым светом. Симба и Нала шли по тропинке, и их шаги были медленными, и шарфы развевались на ветру, как знамёна. — Холодно, — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она зарылась лицом в шарф, и её кремово-жёлтая шерсть почти слилась с белым снегом. — Терпи, — сказал Симба, и его голос был ровным, спокойным. Он шёл впереди, и его маленькая золотистая шерсть с лёгким рыжеватым отливом блестела на солнце, и его хвост с маленькой кисточкой на конце развевался за спиной, как знамя. Они дошли до школы, и их лапы — маленькие, с розовыми подушечками — ступили на блестящий, начищенный пол коридора. Школа встретила их теплом и запахом свежей выпечки — наверное, Мапа Пандига снова принёс свои пироги. Мила стояла у окна, и её рыжевато-оранжевая шерсть блестела в свете ламп. Она была в своём обычном платье — жёлтом, с ромашками, которые она сама пришила по подолу, и в волосах у неё красовался маленький венок из полевых цветов. Она улыбалась, и её голубовато-зелёные глаза с длинными ресницами смотрели на Симбу и Налу с радостью. — Привет, ребята! — крикнула Мила, и её голос был звонким, как колокольчик. Она помахала им лапой, и её пушистый хвост нервно дёргался. — Привет, — ответили Симба и Нала дружно, и их голоса — звонкий у Симбы, тихий у Налы — слились в один. Они подошли к Миле, и их шаги — маленькие, лёгкие — застучали по полу. — Слушайте, мы на поляне хотели устроить вечеринку, — сказала Мила, и её голос был таинственным, почти заговорщическим. — Не желаете прийти? Она огляделась по сторонам, проверяя, не подслушивает ли кто, и её пушистый хвост замер. — Вечеринка? — переспросила Нала, и её голос был удивлённым. Она посмотрела на Симбу, и её бледно-зелёные глаза были широко открыты. — Да, — подтвердила Мила, и она кивнула. — Сегодня в пять часов вечера на поляне. Она улыбнулась, и её голубовато-зелёные глаза с длинными ресницами сияли. — Я побежала, — сказала Мила, и она развернулась. — Урок скоро начнётся. Она побежала в класс, и её рыжевато-оранжевая шерсть мелькала в полумраке коридора, как пламя. Симба и Нала остались стоять у окна. — Может, сходим? — спросила Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она смотрела на Симбу, и её бледно-зелёные глаза были полны надежды. — Я не знаю, — сказал Симба, и его голос был твёрдым, почти строгим. — Отпустят ли монстры нас вообще? Они говорят, что нам нельзя выходить. Иначе мы замёрзнем. Он смотрел в окно, на снег, который лежал на земле толстым слоем, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были серьёзны. — Да мы в тайне сбежим, — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она наклонилась к уху Симбы, и её кремово-жёлтая шерсть почти коснулась его золотистой шерсти. Симба вздохнул. Вздох был глубоким, тяжёлым, как у человека, который понимает, что спорить бесполезно. — Ладно, — сказал Симба, и он кивнул. — Пойдём в класс. А после уроков решим. Он взял Налу за лапу, и они пошли к классу. Их шаги — маленькие, лёгкие — застучали по полу, и их тени — длинные, чёрные — скользили по стенам, как призраки прошлого. Мапа Пандига уже стоял у доски, и его седая шерсть блестела в свете ламп. Он повернулся, когда они вошли, и его маленькие глаза с лучиками морщин по уголкам смотрели на них с той спокойной, почти отеческой добротой, которая появлялась у него всякий раз, когда он видел своих учеников. — Садитесь, — сказал Мапа Пандига, и его голос был низким, тёплым. Симба и Нала сели за свою парту. Их места были у окна, и из него была видна тайга — бескрайняя, белая, с кедрами, покрытыми снегом. Симба открыл тетрадь и взял карандаш. Его лапа — маленькая, с розовыми подушечками — сжала его, и он начал писать. Нала рисовала. На её листе уже появились очертания тайги — бескрайней, белой, с кедрами, покрытыми снегом. Урок начался. Симба слушал Мапу Пандигу, но его мысли были далеко — на поляне, где вечером должна была быть вечеринка. — Ты идёшь? — прошептала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Иду, — сказал Симба, и он кивнул. Они улыбнулись друг другу и снова повернулись к доске. Урок продолжался... Первый урок подошёл к концу. Звонок прозвенел, и класс наполнился шумом — задвигались стулья, захлопали тетради, зашептались ученики. Мапа Пандига что-то сказал про домашнее задание, но Симба не расслышал. Он собирал свои вещи медленно, не глядя по сторонам. Его мысли были о другом — о вечеринке, о поляне, о том, как они с Налой сбегут из дома после уроков. Они вышли в коридор. Симба шёл впереди, его золотистая шерсть с лёгким рыжеватым отливом блестела в свете ламп, и его хвост с маленькой кисточкой на конце нервно дёргался. Нала шла рядом, её кремово-жёлтая шерсть почти сливалась со стенами, и её бледно-зелёные глаза смотрели по сторонам, проверяя, нет ли опасности. Тасман преградил им дорогу. Он вышел из-за поворота, и его тёмно-серая, почти чёрная шерсть топорщилась на загривке, и его короткий пушистый хвост был задрат вверх, как знамя. Его карие глаза смотрели на Симбу и Налу с той наглой усмешкой, которая, казалось, въелась в его морду навсегда. На его морде застыло выражение превосходства, и он стоял, уперев лапы в бока, и его поза говорила: «Я здесь главный, а вы — никто». — Оо, наш будущий «король» и его «королева» пришли, — сказал Тасман, и его голос был сладким, приторным, как патока, в которую подмешали яд. Он растягивал слова, и каждое слово было пропитано насмешкой. — ОТСТАНЬ! — рявкнул Симба, и его голос был громким, почти криком. Он не повышал голоса — он кричал, и его крик разнёсся по коридору, отразился от стен и вернулся эхом, многократным, пугающим. Его шерсть встала дыбом на загривке, и его хвост замер, как струна. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками горели гневом, и он смотрел на Тасмана так, будто видел перед собой не школьного обидчика, а заклятого врага. — Ой, какие мы злые, — сказал Тасман, и его голос был грубым, почти презрительным. Он не сдвинулся с места. Он стоял, и его тень — длинная, чёрная — упала на Симбу, накрыв его целиком. Симба закипел. Он чувствовал, как гнев поднимается внутри него, как лава, которая готова вырваться наружу и сжечь всё на своём пути. Его дыхание стало тяжёлым, прерывистым, и он сжимал кулаки, и его когти — маленькие, острые — впивались в ладони, оставляя на них глубокие, кровоточащие следы. Он напрыгнул. Его тело — маленькое, но сильное — оторвалось от земли, и он полетел вперёд, как стрела, выпущенная из лука. Его лапы были вытянуты, когти раскрыты, и они блестели в свете ламп, как маленькие, кривые кинжалы. Он ударил Тасмана в грудь, и тот отшатнулся, но Симба не остановился. Он вцепился в него, и его когти впились в шерсть, в кожу, в мышцы. Он кусал, царапал, рвал. Тасман закричал. Его крик был громким, отчаянным, но Симба не слышал. Он был в ярости. Он был в бешенстве. Он не контролировал себя. Его тело двигалось само, как машина, как зверь, который почуял кровь. Он вонзил когти в живот Тасмана, и они вошли глубоко, и кровь — тёмная, почти чёрная — брызнула на его лапы, на его шерсть, на его морду. Крови было много. Она текла по шерсти Тасмана, по его лапам, по полу, и он кричал, и его крик становился всё тише, всё слабее. Симба рвал его, и его когти раздирали кожу, и мышцы, и внутренности. Он переборщил. Он случайно вспорол ему живот. Кишки выпали. Они были розовыми, скользкими, и они лежали на полу, извиваясь, как змеи, которые умирали медленно, без боли. Кровь текла ручьём, и она впитывалась в деревянный пол, оставляя на нём тёмные, влажные пятна. — СИМБА!!! — закричала Нала, и её голос был громким, почти истеричным. Она стояла в нескольких метрах, и её лапы дрожали, и её глаза — бледно-зелёные — были широко открыты, и она смотрела на Симбу, на его окровавленные лапы, на его морду, которая была в крови, и не могла поверить, что это происходит. Симба замер. Он стоял над Тасманом, и его лапы были в крови, и его шерсть была в крови, и его морда была в крови. Он смотрел на свои лапы, на то, что он сделал, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были пустыми. Звери увидели это. Они выбежали из классов, и их лица были испуганными, и их глаза были широко открыты. Они смотрели на Симбу, на Тасмана, на кровь, на кишки, и не могли пошевелиться. — Симба! Ты что сделал, блять??? — спросил Азриэль, и его голос был чужим, не своим. Он стоял в дверях класса, и его маленькие копытца — тёмные, блестящие — ступили на пол, и он смотрел на Симбу с ужасом. — Мамочка... — прошептала Мила, и её голос был тихим, почти неслышным. Она закрыла глаза ладошками, и её рыжевато-оранжевая шерсть встала дыбом на загривке. У Тасмана со рта шла кровь. Она текла по подбородку, по шее, по груди, и он хрипел, и его глаза были открыты, и в них застыла боль. Его кишки лежали на полу, розовые, скользкие, и они дышали, пульсировали, как живые. — ТЫ ДУРАК??? — спросил Тиг, и его голос был хриплым, почти рычащим. Он стоял рядом с Лео, и его оранжево-рыжая шерсть с чёрными полосами встала дыбом на загривке, и он сжимал кулаки, и его когти впивались в ладони. Вышел Мапа Пандига. Он появился в дверях учительской, и его седая шерсть блестела в свете ламп. Его маленькие глаза с лучиками морщин по уголкам смотрели на Тасмана, на его окровавленное тело, на его выпавшие кишки, и в его взгляде было что-то — не ужас, не гнев, а скорее та тихая, спокойная печаль, которая появляется у старых учителей, когда они видят, что их ученики перешли грань. — Боже мой... — прошептал Мапа Пандига, и его голос был тихим, почти неслышным. Он подошёл к Тасману, опустился на колени и прижал лапу к его животу, пытаясь остановить кровь. Но крови было слишком много, и она текла сквозь пальцы, и он не мог остановить её. — Бегите к Альфис, — сказал Мапа Пандига, и его голос был твёрдым, как сталь. — Быстро. Лео и Тиг побежали. Их лапы стучали по полу, и их тени — длинные, чёрные — скользили по стенам, как призраки. Они выбежали из школы, и холод ударил в лицо, и снег заскрипел под лапами, но они не останавливались. Они бежали к дому монстров, и их дыхание было тяжёлым, прерывистым, и их сердца колотились где-то в горле. Они прибежали к монстрам и постучали. Кулаки Тига врезались в дверь с такой силой, что петли жалобно скрипнули, и дверь содрогнулась. — ОТКРЫВАЙТЕ! — крикнул Тиг, и его голос был громким, почти истеричным. Дверь открылась. На пороге стояла Андайн, и её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холоден. Она была в доспехах — синих, с золотыми вставками, с острыми наплечниками и высокими воротниками. Её красные волосы были собраны в высокий хвост, и она смотрела на Лео и Тига с недоумением. — Что такое? — спросила Андайн, и её голос был хриплым, низким. — Симба напал на Тасмана, — сказал Тиг, и его голос дрожал. — Он... он вспорол ему живот. Кишки выпали. Он потерял много крови. Мапа Пандига сказал бежать к Альфис. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в кронах кедров, как где-то далеко ухал филин. — Тасман лежит на полу, — продолжил Тиг, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Он не двигается. Он не кричит. Он просто... лежит. Кровь течёт. Кишки на полу. Мапа Пандига пытается остановить кровь, но у него ничего не получается. Из дома вышли остальные. Азгор, Ондин, Санс, Папирус, Альфис, Ториэль. Они стояли на крыльце, и их лица были бледными. — ЧТО? — крикнула Альфис, и её голос был громким, почти истеричным. — Так я в школу! Она схватила свой белый лабораторный халат и накинула его на плечи, и её фиолетовый хвост нервно дёргался. — Я их прибью! — сказала Андайн, и её голос был гневным, почти рычащим. Она взяла ремень — длинный, кожаный, с металлической пряжкой — и пошла в школу. Её красные сапоги стучали по снегу, и её тень — длинная, чёрная — скользила по земле, как призрак. У Ториэль опять сердце. Она прижала лапу к груди, и её красные глаза с длинными ресницами были полны слёз. Она не могла говорить. Она только смотрела вслед Андайн, и её губы дрожали. — Всё будет хорошо, — сказал Азгор, и его голос был низким, тёплым. Он обнял Ториэль, и её фиолетовое платье было перепачкано мукой, и она уткнулась лицом в его грудь. Они пришли в школу. Ну как пришли — прибежали. Альфис бежала впереди, её белый лабораторный халат, накинутый поверх фиолетовой водолазки, развевался за спиной, как знамя, и её жёлтый хвост с мелкими чешуйками нервно дёргался, и она то и дело спотыкалась о корни и камни, но не останавливалась. Её очки сидели криво — левая дужка выше правой, — и она не поправляла их, потому что её мысли были заняты другим. За ней бежали Андайн, Ондин, Санс, Папирус, Азгор и Ториэль. Они бежали как могли, их дыхание было тяжёлым, прерывистым, и их сердца колотились где-то в горле. Снег скрипел под их ногами, и их тени — длинные, чёрные — скользили по земле, как призраки, которые спешат на похороны. Ветки хлестали по лицам, но никто не обращал на это внимания. Они бежали, и тайга провожала их тревожным, настороженным молчанием. Альфис вбежала в школу первой. Дверь распахнулась, ударившись о стену, и она влетела в коридор, и её шаги — лёгкие, почти бесшумные — застучали по блестящему, начищенному полу, который отражал лампы, висящие под потолком, и её собственное отражение, искажённое, дрожащее. Коридор был пуст. Только в конце маячили чьи-то силуэты — ученики, которые вышли из классов и замерли, увидев бегущих монстров. — Где? — крикнула Альфис, и её голос был громким, почти истеричным, и он разнёсся по коридору, отразился от стен и вернулся эхом, многократным, пугающим. Мила стояла у окна, и её рыжевато-оранжевая шерсть была взъерошена, и её глаза — голубовато-зелёные — были красными от слёз. Она указала лапой на Тасмана, и её рука дрожала, и её пальцы — маленькие, с короткими коготками — тряслись, как осиновые листья на ветру. — Там, — прошептала Мила, и её голос был тихим, почти неслышным. Все подошли к нему. Альфис опустилась на колени, и её руки — жёлтые, с тремя обычными пальцами и одним большим — дрожали, когда она прижала их к его животу, пытаясь остановить кровь. Тасман лежал на полу, и его тёмно-серая, почти чёрная шерсть была в крови, и эта кровь — тёмная, почти чёрная — растекалась вокруг него, впитываясь в деревянный пол, оставляя на нём тёмные, влажные пятна. Его живот был вспорот, и из него выпали кишки — розовые, скользкие, и они лежали на полу, извиваясь, как змеи, которые умирали медленно, без боли. Его глаза были открыты, и в них застыла боль, и его рот был раскрыт, и из него текла кровь, смешанная со слюной. Он не двигался. Он не дышал. Он был жив, но его жизнь висела на волоске. Альфис работала молча, её лицо было сосредоточенным, почти суровым, и она бормотала что-то себе под нос, накладывая зажимы, зашивая раны, останавливая кровь. Её очки всё так же сидели криво, но она не замечала этого. Её жёлтые пальцы были в крови, и она вытирала их о свой белый халат, оставляя на нём тёмные, липкие пятна. Андайн не стала смотреть. Она схватила за шкирку Налу и Симбу и потащила их домой. Её рука — синяя, с перепонками между пальцев, с короткими когтями — сжала шкирку Налы, и она дёрнула её к выходу. Нала вскрикнула, но не сопротивлялась. Она знала, что сопротивляться бесполезно. Симба тоже не сопротивлялся. Он шёл, опустив голову, и его золотистая шерсть с лёгким рыжеватым отливом была в крови, и его лапы — маленькие, с розовыми подушечками — были в крови, и его морда была в крови. — Идите, — сказала Андайн, и её голос был холодным, как лёд. Она потащила их по коридору, и их лапы — маленькие, с розовыми подушечками — скребли по полу, и они пытались идти быстрее, но не могли. Андайн была сильнее. Она тащила их, не оглядываясь, и её красные сапоги стучали по полу, и этот стук был похож на похоронный марш. Она притащила их домой. Дверь распахнулась, и она втолкнула их в гостиную, и они упали на пол, и их тела — маленькие, лёгкие — ударились о деревянные половицы. Симба попытался встать, но Андайн наступила ему на хвост, и он замер. Его хвост с маленькой кисточкой на конце прижался к полу, и он не мог пошевелиться. — ВЫ АХУЕЛИ??? — закричала Андайн, и её голос был громким, почти истеричным. — ВЫ ГОСТИ ТУТ!!!!! НЕЛЬЗЯ ТАК ДЕЛАТЬ!!!! Она стояла над ними, и её красные сапоги были в крови, и её доспехи были забрызганы тёмными, липкими пятнами. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холоден, и в его глубине горел гнев — тот самый, который появлялся у неё только тогда, когда она была по-настоящему зла. — КОРОЧЕ, ЩАС МЫ ПОЙДЁМ РАЗБИРАТЬСЯ С ВАШИМИ РОДИТЕЛЯМИ, — сказала Андайн, и её голос стал тише, почти шёпотом, но в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике. Симба испугался. Его маленькая золотистая шерсть с лёгким рыжеватым отливом встала дыбом на загривке, и его хвост с маленькой кисточкой на конце прижался к ноге. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками расширились, и из них потекли слёзы — горячие, солёные, и они текли по его морде, капая на пол. Он рухнул на землю, прижавшись к ней всем телом. Его передние лапы вытянулись вперёд, задние подогнулись, и он замер в этой позе, глядя на Андайн снизу вверх. Его тело дрожало, и он не мог вымолвить ни слова. Только всхлипы вырывались из его горла. — НЕ НАДО!!! — закричал Симба, и его голос был отчаянным, почти истеричным. — ПОЖАЛУЙСТА!! С него пошли слёзы. Они текли по его морде, и он не вытирал их. Он лежал на полу, и его тело сотрясалось от рыданий, и его лапы дрожали, и он смотрел на Андайн с мольбой. — Заткнись!!! — крикнула Андайн, и её голос был громким, почти рычащим. Симба и Нала вздрогнули. Их тела напряглись, и они замерли, боясь пошевелиться. Нала прижалась к Симбе, и её кремово-жёлтая шерсть дрожала. Её бледно-зелёные глаза были полны слёз, но она не плакала. Она боялась. — За мной теперь!!! — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным, но в этой спокойствии чувствовалась та скрытая, почти незаметная сталь, которая появлялась у неё только тогда, когда она принимала окончательное, бесповоротное решение. Она подошла к устройству, которое стояло в углу гостиной, и её пальцы — синие, с перепонками между пальцев, с короткими когтями — бегали по панели. Она нажала на кнопку, и устройство загудело — низко, глухо, как далёкий гром. Огоньки замигали быстрее, и воздух вокруг него задрожал, как над костром в жаркий день. Из круглого отверстия в центре вырвался луч света — голубой, яркий, ослепительный. — Мы идём к вашим родителям, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — И вы расскажете им всё сами. Без вранья. Она схватила Симбу и Налу за шкирки и потащила их к порталу. Они не сопротивлялись. Они не могли сопротивляться. Их тела были ватными, непослушными, и они чувствовали, как их затягивает в голубой, светящийся луч. Андайн шагнула в свет, и её тело растворилось, как утренний туман. Симба и Нала оказались в саванне. Солнце стояло в зените, и его лучи — ослепительные, жёлтые — падали на землю, заливая её золотом. Трава была жёлтой, сухой, и она колыхалась под ветром, как море, волны которого застыли в вечном движении. Где-то вдалеке кричали обезьяны, и где-то над головой кружили стервятники. Андайн стояла рядом, и её красные сапоги были в крови, и её доспехи были забрызганы тёмными, липкими пятнами. Она смотрела на Скалу Прайда, и её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холоден. — Идём, — сказала Андайн, и она пошла вперёд. Симба и Нала пошли за ней. Их шаги были медленными, неуверенными, и они не знали, что их ждёт. Они только знали, что они сделали. И что теперь придётся отвечать. Они попали в саванну. Солнце стояло в зените, и его лучи — ослепительные, жёлтые — падали на землю, заливая её золотом. Трава была жёлтой, сухой, и она колыхалась под ветром, как море, волны которого застыли в вечном движении. Где-то вдалеке кричали обезьяны, и где-то над головой кружили стервятники. Воздух был горячим, сухим, и он обжигал ноздри, когда они вдыхали. Там было какое-то собрание. Звери стояли вокруг Скалы Прайда — антилопы, зебры, буйволы, жирафы, слоны, и все они смотрели на Муфасу, который стоял на вершине скалы, и его огромная грива — густая, тёмная, с проседью — развевалась на ветру, и в ней запутались сухие листья и мелкие веточки. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на зверей, и его голос был низким, тёплым, но в этой теплоте чувствовалась та скрытая, почти незаметная власть, которая появляется у королей, когда они говорят со своим народом. Рядом с ним стояли Зазу, Сараби и Сарафина. Зазу сидел на камне, его сине-белое оперение блестело на солнце, и он сжимал клюв так сильно, что костяшки — если бы у них были костяшки — побелели. Сараби стояла рядом, её золотисто-коричневая шерсть блестела в лучах солнца, и её тёплые, карие глаза смотрели на Муфасу с той мягкой, почти материнской гордостью, которая появляется у жён, когда они видят своих мужей на вершине власти. Сарафина стояла чуть поодаль, её кремово-жёлтая шерсть почти сливалась с песком, и её зелёные глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на зверей с той спокойной, уверенной силой, которая появляется у тех, кто знает своё место в этом мире. Андайн держала Симбу и Налу за шкирку. Её рука — синяя, с перепонками между пальцев, с короткими когтями — сжала шкирки, и она держала их так, как держат котят, которые нашкодили. Симба и Нала висели в воздухе, и их лапы — маленькие, с розовыми подушечками — болтались, и они не могли пошевелиться. Их шерсть — золотистая у Симбы, кремово-жёлтая у Налы — была в крови, и их морды были в крови, и они выглядели жалко, как нашкодившие щенки. Муфаса напрягся. Его огромная грива встала дыбом, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками расширились, и он смотрел на Андайн, на её красные сапоги, на её доспехи, на её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком, и в его взгляде было что-то — не страх, не удивление, а скорее та тяжёлая, давящая тревога, которая появляется у отцов, когда они видят, что их дети в опасности. — Так... Я не ожидал вашего визита, — сказал Муфаса, и его голос был низким, тёплым, но в этой теплоте чувствовалась та скрытая, почти незаметная сталь, которая появлялась у него, когда он говорил с теми, кого не ждал. — Что-то случилось? Андайн не ответила сразу. Она стояла, и её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холоден, и её красные волосы развевались на ветру, и её доспехи блестели на солнце. Она смотрела на Муфасу, и в её взгляде было столько злобы, столько той чёрной, тяжёлой ненависти, что, казалось, она могла убить его одной лишь силой мысли. — СЛУЧИЛОСЬ, БЛЯТЬ! — закричала Андайн, и её голос был громким, почти истеричным. — ТВОЙ ГРЁБАНЫЙ СЫНОК, КОТОРОГО ТЫ, МУДАК, НЕ НАУЧИЛ ПОВЕДЕНИЮ, ВСПОРОЛ ЖИВОТ ОДНОКЛАССНИКУ! КИШКИ ВЫПАЛИ, ТВАРЬ! ОН ИСТЕКАЕТ КРОВЬЮ, ПОКА ТЫ ТУТ СОБРАНИЯ ПРОВОДИШЬ! Она дёрнула Симбу за шкирку, и он вскрикнул, и его глаза — оранжевые с вертикальными кошачьими зрачками — были полны слёз. — ЭТОТ МАЛЕНЬКИЙ УЁБОК, КОТОРОГО ТЫ, МУДАК, НАЗЫВАЕШЬ НАСЛЕДНИКОМ, ЕБАНУЛСЯ НА ПЕРЕМЕНЕ! ОН НАПРЫГНУЛ НА ТАСМАНА И РАЗОРВАЛ ЕГО, КАК КУКЛУ! ТЫ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО ТВОРИТСЯ, ПИДОР?! — кричала Андайн, и её голос срывался на высокие, почти истеричные ноты. — МОЯ СЕСТРА, АЛЬФИС, СЕЙЧАС ЗАШИВАЕТ ЕГО ПРЯМО НА ПОЛУ В ШКОЛЕ, А ТЫ ТУТ ЗВЕРЕЙ СОБИРАЕШЬ, ЧТОБЫ ПОКАЗАТЬ, КАКОЙ ТЫ ВАЖНЫЙ КОРОЛЬ! Звери замерли. Антилопы перестали жевать траву, зебры перестали перешёптываться, буйволы перестали чесаться о деревья. Они смотрели на Андайн, на её красные сапоги, на её доспехи, на её развевающиеся волосы, и их глаза были широко открыты. Сарафина прижала лапу к груди, и её зелёные глаза с вертикальными кошачьими зрачками были полны ужаса. Зазу замер, и его клюв раскрылся, и он не мог вымолвить ни слова. — ЗАБИРАЙТЕ ЭТИХ, — сказала Андайн, и её голос стал тише, почти шёпотом, но в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике. Она грубо швырнула их в Муфасу. Симба и Нала полетели в воздух, и их тела — маленькие, лёгкие — описав дугу, приземлились прямо в лапы Муфасы. Он поймал их, и его огромные лапы — с тёмными, тупыми когтями — сомкнулись вокруг них, и он прижал их к себе. — Ты с ума сошла? — спросил Муфаса, и его голос был низким, глухим, как удар камня. — Что ты несёшь? — Я НЕСУ ТО, ЧТО ТВОРИТСЯ, ДОЛБОЁБ! — закричала Андайн, и её голос был громким, почти рычащим. — ТВОЙ СЫН — УБИЙЦА! ОН ЧУТЬ НЕ ЗАРЕЗАЛ МАЛЬЧИШКУ! ЕСЛИ БЫ МЫ НЕ ПРИШЛИ, ОН БЫ УМЕР! Она развернулась и пошла прочь, и её красные сапоги стучали по песку, и её тень — длинная, чёрная — скользила по земле, как призрак. — АНДАЙН! — крикнул Муфаса, и его голос был громким, почти криком. — СТОЙ! — ИДИ НАХУЙ! — крикнула Андайн, и она не обернулась. Она шагнула в портал, который всё ещё мерцал в воздухе, и её тело растворилось, как утренний туман. Муфаса стоял на скале, и его огромные лапы сжимали Симбу и Налу, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были пустыми. Он смотрел на портал, который медленно закрывался, и в его голове билась одна мысль: «Что же вы наделали?» Сараби подошла к нему, и её золотисто-коричневая шерсть блестела в лучах солнца. Её тёплые, карие глаза смотрели на Симбу и Налу, на их окровавленные лапы, на их испуганные лица, и в её взгляде было что-то — не гнев, не страх, а скорее та тихая, спокойная печаль, которая появляется у матерей, когда они видят, что их дети совершили непоправимое. — Что случилось? — спросила Сараби, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Симба... — начал Муфаса, и его голос дрожал. — Он... он напал на Тасмана. Вспорол ему живот. Сарафина подошла ближе, и её кремово-жёлтая шерсть почти сливалась с песком. Её зелёные глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на Налу, на её окровавленные лапы, на её испуганное лицо. — Вы что наделали? — спросила Сарафина, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Я не хотел, — прошептал Симба, и его голос был тихим, почти неслышным. — Он... он дразнил меня. Я не хотел. — Ты не хотел? — переспросил Муфаса, и его голос был низким, глухим. — А что ты хотел? Поиграть? Симба не ответил. Он смотрел в землю, и слёзы текли по его морде, и он не вытирал их. — Ты понимаешь, что ты наделал? — спросил Муфаса, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Ты мог убить его. — Я знаю, — прошептал Симба, и его голос был тихим, почти неслышным. Муфаса смотрел на него долгим взглядом. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были пустыми, и он не знал, что сказать. — Пойдём, — сказал Муфаса, и он повернулся. — Нам нужно поговорить. Они пошли к Скале Прайда, и их тени — длинные, чёрные — скользили по земле, как призраки прошлого. Симба и Нала шли за ними, и их шаги были медленными, неуверенными, и они не знали, что их ждёт. Они только знали, что они сделали. И что теперь придётся отвечать. Симба проснулся резко, как от удара. Его тело дёрнулось, и он сел на кровати, и его лапы — маленькие, с розовыми подушечками — вцепились в одеяло так сильно, что костяшки побелели. Дыхание его было тяжёлым, прерывистым, и он чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле, как бешеное. Пот стекал по его лбу, по щекам, по шее, и он вытер его лапой, и его шерсть — золотистая, с лёгким рыжеватым отливом — была влажной. Ещё секунду назад он видел кровь. Её было много — тёмной, почти чёрной, она растекалась по полу школы, впитывалась в деревянные половицы, оставляя на них тёмные, влажные пятна. Он видел кишки — розовые, скользкие, они лежали на полу, извиваясь, как змеи, которые умирали медленно, без боли. Он видел лицо Тасмана — его карие глаза, расширенные от ужаса, его рот, раскрытый в безмолвном крике, его шерсть, тёмно-серую, почти чёрную, которая стала ещё темнее от крови. Он слышал свой крик. Он слышал, как Нала кричит его имя. Он слышал, как звери кричат от ужаса. А потом он проснулся. Комната была той же — маленькой, уютной, с обоями в мелкий цветочек, с кроватью у стены и старым письменным столом у окна. На столе лежали книги — те, которые Ториэль дала им почитать перед сном, — и на одной из них, на обложке, был нарисован лев. Симба посмотрел на него, и ему показалось, что лев смотрит на него с укором. За окном уже светало, и его лучи — золотистые, мягкие — пробивались сквозь щель в шторах, оставляя на полу длинные, дрожащие полосы света. В этих полосах танцевали пылинки — тысячи маленьких, золотистых точек, которые кружились в воздухе, как будто праздновали начало нового дня. Где-то вдалеке стучал дятел, и этот звук — глухой, монотонный — разносился по лесу, как метроном, отмеряющий время. Нала ещё спала. Она лежала рядом, свернувшись калачиком, и её кремово-жёлтая шерсть блестела в свете утра, и её дыхание было ровным, спокойным. Её хвост с пушистой кисточкой на конце обвивал её ноги, как одеяло, и она иногда вздрагивала во сне, и её уши — большие, чёрные с обратной стороны — дёргались, ловя звуки, которые не мог уловить никто. Её лицо было спокойным, почти безмятежным, и Симба вдруг подумал, что она, наверное, видит хороший сон. Может быть, ей снится саванна. Может быть, ей снится, как они бегают по жёлтой, выжженной солнцем траве, и ветер свистит в ушах, и они свободны. Симба не хотел будить её. Он осторожно спустил лапы с кровати, и его лапы — маленькие, с розовыми подушечками — ступили на холодный, деревянный пол, и он поёжился. Пол был холодным, и он чувствовал, как холод проникает сквозь шерсть, касается кожи, заставляет его дрожать. Он встал, и его тело — маленькое, лёгкое — выпрямилось, и он подошёл к окну. Его тень — длинная, чёрная — скользила по стенам, как призрак. Он смотрел на тайгу, которая просыпалась, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были пустыми. Снег перестал падать, и небо было чистым, голубым, и солнце уже поднялось над верхушками кедров, и его лучи — золотистые, мягкие — падали на снег, заливая всё вокруг тёплым, живым светом. Кедры стояли стеной, и их ветви были покрыты снежными шапками, которые иногда осыпались вниз, когда налетал ветер. Где-то вдалеке дымилась труба дома монстров, и дым поднимался к небу тонкой, едва заметной струйкой. — Ах... Вот это кошмар... — прошептал Симба, и его голос был тихим, почти неслышным. Он постоял у окна ещё немного, потом повернулся и пошёл к двери. Его шаги были медленными, неуверенными, и он то и дело останавливался, глядя на стены, на которых висели фотографии — Азгор и Ториэль, Андайн и Ондин, Санс и Папирус, Азриэль и Яра, Фриск и Чара. На одной из фотографий, старой, потрёпанной, был изображён Азриэль с плюшевым монстром в руках. Он улыбался, и его маленькие рожки, заклеенные пластырем, тускло блестели. Симба смотрел на эту фотографию, и ему показалось, что Азриэль смотрит на него с укором. Он вышел в коридор. Коридор был пуст, и только где-то на кухне слышались голоса — Андайн и, кажется, Ондин. Они о чем-то говорили, но слов было не разобрать. Симба пошёл на кухню, и его шаги — маленькие, лёгкие — застучали по деревянному полу. Андайн сидела за столом. Она была в своей чёрной майке-алкоголичке и синих джинсах, босиком, и её красные волосы были распущены и падали на плечи, как языки пламени. Перед ней стояла тарелка с омлетом — жёлтым, пышным, с зеленью и помидорами, — и она ела, и её вилка звенела о тарелку. Рядом с ней стояла кружка с кофе — чёрным, крепким, и от него шёл пар, который поднимался к потолку, как белое, призрачное облако. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком смотрел на Симбу, и в её взгляде было что-то — не удивление, не тревога, а скорее то спокойное, уверенное спокойствие, которое появлялось у неё только тогда, когда она была дома. Она жевала, и её челюсти двигались медленно, размеренно, и она не торопилась. — Ты проснулся, Симба... Хорошо, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Кушать будешь? Она указала вилкой на плиту, где стояла сковорода с омлетом, и на тарелки, которые лежали на столе. Симба подошёл к столу. Его шаги были медленными, неуверенными, и он сел на стул, и его лапы — маленькие, с розовыми подушечками — легли на столешницу. Он смотрел на омлет, но не видел его. Он смотрел в одну точку, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были пустыми. Его мысли были далеко — там, где он стоял над Тасманом, и его лапы были в крови, и кишки лежали на полу. — Не откажусь... — сказал Симба, и его голос был хриплым, почти шёпотом. Он взял вилку, и его лапа дрожала. Он отрезал кусочек омлета и поднёс ко рту, но не проглотил. Он просто жевал, и его движения были механическими, бездумными. Омлет был вкусным — он пах яйцами, маслом и зеленью, — но Симба не чувствовал вкуса. Он жевал и жевал, и его глаза были пустыми. Андайн смотрела на него долгим взглядом. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холоден, но в его глубине чувствовалось что-то — не жалость, не тревога, а скорее то странное, почти материнское любопытство, которое появлялось у неё, когда она видела, что кто-то страдает. Она отодвинула свою тарелку и положила вилку. Её движения были медленными, спокойными, и она не торопилась. — Что-то случилось? — спросила Андайн, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она наклонилась вперёд, и её красные волосы упали на лицо, закрывая повязку на левом глазу. Симба долго молчал. Он смотрел на омлет, на тарелку, на стол, и его мысли были далеко. Он чувствовал, как слёзы подступают к глазам, но он сдерживал их. Он не хотел плакать. Он был будущим королём. Будущие короли не плачут. — Мне приснилось, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти неслышным. — Как я пришёл в школу... Мила пригласила меня на вечеринку... А после урока меня опять стал задевать Тасман. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как за окном ветер шумит в кронах кедров, как где-то далеко стучит дятел. Андайн не перебивала. Она сидела, сложив руки на столе, и её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком смотрел на Симбу с тем спокойным, внимательным выражением, которое появлялось у неё, когда она слушала что-то важное. — Я не сдержался, — продолжил Симба, и его голос дрогнал. — Я набросился на него. Я кусал его, царапал, рвал. Я не мог остановиться. А потом... потом я вспорол ему живот. Его кишки выпали. Крови было много. Очень много. Он замолчал, и слёзы потекли по его морде. Они текли по его золотистой шерсти, по его щекам, по его подбородку, и он не вытирал их. Он плакал тихо, беззвучно, и его тело сотрясалось от рыданий. Его лапы дрожали, и он сжимал вилку так сильно, что костяшки побелели. — Потом ты в гневе отвела меня домой, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — И орала так громко... Я испугался. Я очень испугался. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как его всхлипы разрывают тишину. Андайн встала. Её босые ступни — синие, с перепонками между пальцев — ступили на деревянный пол, и она подошла к Симбе. Её движения были медленными, спокойными, и она не торопилась. Она положила руку на его голову, и её пальцы — синие, с перепонками между пальцев, с короткими когтями — зарылись в его золотистую шерсть. Она гладила его, и её движения были медленными, нежными, и в них не было той грубости, которая была у неё обычно. — Успокойся, — сказала Андайн, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Ты будущий король. Не надо плакать из-за мелочи. В мыслях у Андайн было другое. Она думала о Тасмане, о его наглой усмешке, о том, как он задирал Симбу. Она думала о том, что такой кошмар не приходит просто так. Она думала о том, что Симбу загнобил Тасман, делая его объектом для буллинга. Она вспомнила, как сама когда-то была такой же — загнанной, униженной, одинокой. Она вспомнила, как её травили в Подземелье, когда она была маленькой, и как она дала сдачи. Она вспомнила, что это помогло. — Слушай, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Я поговорю с Тасманом. — Ага, — сказал Симба, и его голос был хриплым, почти шёпотом. — Чтобы он потом меня стукачом назвал. И меня вся школа гнобила. Он всхлипнул и вытер слёзы лапой. Его шерсть была мокрой, и он пригладил её, но она снова вставала дыбом. — Лео, Тиг, Яра, Мила, Мартик и другие не такие, — сказал Симба, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Кроме Тасмана. Они добрые и никогда никого не гнобят. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как за окном ветер шумит в кронах кедров. Андайн смотрела на него долгим взглядом. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холоден, но в его глубине чувствовалось что-то — не жалость, не злость, а скорее та тихая, спокойная уверенность, которая появлялась у неё, когда она принимала окончательное, бесповоротное решение. Она убрала руку с его головы и выпрямилась. — Ладно, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Я не буду с ним говорить. Но если он ещё раз тронет тебя, я лично вырву ему язык и скормлю харзам. Она сказала это без злобы, без жестокости, просто констатируя факт. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холоден, и она смотрела на Симбу так, будто говорила о погоде. Симба поднял голову. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были красными, опухшими, и он смотрел на Андайн с надеждой. Его лапы перестали дрожать, и он положил вилку на стол. — Спасибо, — прошептал Симба, и его голос был тихим, почти неслышным. — Не за что, — сказала Андайн, и она погладила его по голове. — Ешь. Она вернулась на своё место, и её босые ступни снова ступили на деревянный пол. Она взяла вилку и начала есть, и её движения были спокойными, уверенными. Она отрезала кусочек омлета, поднесла ко рту и прожевала. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком смотрел в окно, на тайгу, и она думала о своём. Симба тоже взял вилку. Он отрезал кусочек омлета и поднёс ко рту. Омлет был вкусным, и он проглотил его, и его желудок наполнился теплом. Он ел медленно, и его движения становились всё увереннее. Он больше не плакал. Они ели молча, и за окном вставало солнце, и тайга просыпалась. Где-то там, в школе, их ждал новый день, новые уроки, новые приключения. Но сейчас, в этот момент, Симба был просто маленьким львёнком, который ел омлет и слушал, как стучит дятел. И этого было достаточно. После завтрака Симба и Нала вышли из дома монстров. Снег скрипел под их лапами, и этот звук — сухой, хрустящий — разносился по тайге, как шёпот древнего леса. Солнце уже поднялось высоко, и его лучи — золотистые, мягкие — падали на снег, заливая всё вокруг тёплым, живым светом. Кедры стояли стеной, и их ветви были покрыты снежными шапками, которые иногда осыпались вниз, когда налетал ветер. Где-то вдалеке стучал дятел, и этот звук — глухой, монотонный — разносился по лесу, как метроном, отмеряющий время. Симба шёл впереди, его золотистая шерсть с лёгким рыжеватым отливом блестела на солнце, и его хвост с маленькой кисточкой на конце развевался за спиной, как знамя. Нала шла рядом, её кремово-жёлтая шерсть почти сливалась со снегом, и её бледно-зелёные глаза смотрели по сторонам, замечая каждую мелочь — след белки на стволе сосны, падающую с ветки снежную шапку, далёкий дымок над крышей школы. Они не говорили ни слова. Симба думал о своём — о кошмаре, который приснился ему ночью, о крови, о кишках, о Тасмане. Нала думала о том, что он такой напряжённый, и не решалась нарушить тишину. Она только иногда касалась его плечом, и это прикосновение было таким лёгким, почти невесомым, но оно говорило: «Я рядом». Они дошли до школы, и их лапы — маленькие, с розовыми подушечками — ступили на блестящий, начищенный пол коридора. Школа встретила их теплом и запахом свежей выпечки — наверное, Мапа Пандига снова принёс свои пироги. В коридоре было пусто, и только в конце маячили чьи-то силуэты — ученики, которые уже зашли в классы. Часы на стене показывали без пяти восемь. — А вот и вы... — раздался голос из-за поворота. Тасман вышел из-за угла, и его тёмно-серая, почти чёрная шерсть топорщилась на загривке, и его короткий пушистый хвост был задрат вверх, как знамя. Его карие глаза смотрели на Симбу с той наглой усмешкой, которая, казалось, въелась в его морду навсегда. Он стоял, уперев лапы в боки, и его поза говорила: «Я здесь главный, а вы — никто». На его морде застыло выражение превосходства, и он смотрел на Симбу так, будто тот был не львёнком, а нашкодившим щенком. — Наследничек, — сказал Тасман, и его голос был сладким, приторным, как патока, в которую подмешали яд. Он растягивал слова, и каждое слово было пропитано насмешкой. Симба остановился. Его лапы — маленькие, с розовыми подушечками — вдавились в пол, и он замер, и его хвост с маленькой кисточкой на конце замер, как струна. Его шерсть — золотистая, с лёгким рыжеватым отливом — встала дыбом на загривке, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками сузились. Нала замерла рядом, и её кремово-жёлтая шерсть тоже встала дыбом, и её бледно-зелёные глаза смотрели на Тасмана с тревогой. Но Симба не дрогнул. Он не отступил. Он не опустил голову. Он выпрямился, расправил плечи, и его маленькое тело — такое маленькое по сравнению с Тасманом — вдруг стало казаться большим, сильным, почти взрослым. — Да, я наследник! — сказал Симба, и его голос был твёрдым, как сталь. Он не кричал. Он говорил спокойно, уверенно, и его слова звучали как приговор. Он сделал шаг вперёд, и его тень — длинная, чёрная — упала на Тасмана, накрыв его целиком. Тасман замер, и его наглая усмешка сползла с его морды. — Мой отец — король Земель Прайда, — продолжал Симба, и его голос становился всё громче, всё увереннее. — И всё, что светит солнце, будет моим. У меня есть мама, отец, друзья и знакомые, которые защищают меня. Я будущий король! У меня будет жена и дети! Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как за окном ветер шумит в кронах кедров, как где-то далеко стучит дятел. Нала смотрела на Симбу, и её бледно-зелёные глаза были широко открыты. Она не ожидала такого. Никто не ожидал. — А ты? — спросил Симба, и его голос стал тише, почти шёпотом, но в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике. — Ты — кто по жизни? Ты наследник? Или кто? Или ты король? У тебя друзей нету? Тасман открыл рот, чтобы ответить, но Симба перебил его. — У меня есть... — начал Тасман, и его голос был тихим, почти неслышным. — Заткнись и слушай меня! — сказал Симба, и его голос был громким, почти криком. Тасман замолчал. Его карие глаза расширились, и он смотрел на Симбу так, будто видел его впервые. — Чё, твои друзья — это Харзы? — сказал Симба, и его голос стал тише, почти шёпотом, но в этом шёпоте было больше яда, чем в любом крике. — Я отвечаю, они тебя используют! Это факты. Он сделал ещё шаг вперёд, и его тень — длинная, чёрная — упала на Тасмана, накрыв его целиком. — У тебя никого нету! — сказал Симба, и его голос стал громче, почти криком. — Ни родителей! Ни друзей! Кроме Харзов, которые якобы твои «друзья»! Но когда-то они сбегут от тебя, и ты останешься никем и ни с чем! Так и подохнешь от одиночества! Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как Тасман сглотнул, и его кадык дёрнулся. — А теперь просьба... — сказал Симба, и его голос стал тихим, почти шёпотом, но в этом шёпоте было столько ярости, что, казалось, стены содрогнулись. — СВАЛИ НАХУЙ ОТСЮДА!!! Он крикнул это, и его крик разнёсся по коридору, отразился от стен и вернулся эхом, многократным, пугающим. Тасман попятился. Его лапы дрожали, и он смотрел на Симбу с ужасом. Он не сказал ни слова. Он просто развернулся и побежал, и его шаги — тяжёлые, панические — застучали по полу, и он скрылся за поворотом. Нала стояла, не двигаясь. Её бледно-зелёные глаза были широко открыты, и она смотрела на Симбу с восхищением и ужасом. — Симба... — прошептала Нала, и её голос был тихим, почти неслышным. — Ты... ты это сделал. Симба повернулся к ней. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были спокойны, и он улыбнулся. — Я будущий король, — сказал Симба, и его голос был ровным, спокойным. — Короли не боятся. Он взял её за лапу, и они пошли в класс. Их шаги — маленькие, лёгкие — застучали по полу, и их тени — длинные, чёрные — скользили по стенам, как призраки прошлого. — Ты был великолепен, — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Я просто сказал правду, — сказал Симба, и он пожал плечами. Они вошли в класс, и дверь за ними закрылась с тихим, жалобным скрипом. Мапа Пандига уже стоял у доски, и его седая шерсть блестела в свете ламп. Он повернулся, когда они вошли, и его маленькие глаза с лучиками морщин по уголкам смотрели на них с той спокойной, почти отеческой добротой, которая появлялась у него всякий раз, когда он видел своих учеников. — Садитесь, — сказал Мапа Пандига, и его голос был низким, тёплым. Симба и Нала сели за свою парту. Их места были у окна, и из него была видна тайга — бескрайняя, белая, с кедрами, покрытыми снегом. — Сегодня мы будем изучать новую тему, — сказал Мапа Пандига, и он взял мел. Симба открыл тетрадь и взял карандаш. Его лапа — маленькая, с розовыми подушечками — сжала его, и он начал писать. Нала рисовала. На её листе уже появились очертания тайги — бескрайней, белой, с кедрами, покрытыми снегом. Урок начался. Симба слушал Мапу Пандигу, но его мысли были далеко — на том, как он поставил Тасмана на место, и ему было хорошо. Впервые за долгое время — хорошо. Голос Мапы Пандиги прозвучал неожиданно громко в тишине класса, хотя старый медведь не повышал тона. Он просто сказал — ровно, спокойно, но с той скрытой, почти незаметной требовательностью, которая появлялась у него всякий раз, когда он видел, что ученики отвлеклись. Его маленькие глаза с лучиками морщин по уголкам смотрели поверх очков на Симбу и Налу, и в этом взгляде не было злости — было терпеливое ожидание. — Не отвлекайтесь, пожалуйста, — сказал Мапа Пандига, и его голос был низким, тёплым, но в этой теплоте чувствовалась та стальная нотка, которая не терпела возражений. Он не сделал замечания, не повысил голос, не призвал к порядку. Он просто напомнил, и этого напоминания было достаточно. Симба и Нала синхронно повернули головы к доске. Симба положил карандаш, который до этого вертел в лапах, и его лапы — маленькие, с розовыми подушечками — легли на парту. Нала перестала рисовать, и её карандаш замер на полуслове, на пол-линии, на пол-штриха. Они смотрели на Мапу Пандигу, на его седую шерсть, на его клюку, которая стояла прислонённой к стене, и на его маленькие глаза, которые, казалось, видели всё. — Хорошо, — ответили они одновременно, и их голоса — звонкий у Симбы, тихий у Налы — слились в один. Мапа Пандига кивнул и продолжил писать на доске. Мел скрипел, и этот звук — сухой, ровный — разносился по классу, как шёпот древнего леса. Он писал крупными, круглыми буквами, которые были видны даже с последней парты. На доске появлялись слова: «Круговорот воды в природе». Симба смотрел на эти слова, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками скользили по буквам, но он не видел их. Он думал о том, что произошло в коридоре. О том, как он стоял перед Тасманом. О том, как он говорил. О том, как Тасман смотрел на него — с ужасом, с непониманием, со страхом. Нала сидела рядом, и её кремово-жёлтая шерсть почти сливалась с его золотистой. Её бледно-зелёные глаза смотрели на доску, но она тоже не видела её. Она думала о том, какой Симба был сегодня. Какой он был сильный. Какой он был уверенный. Она думала о том, что он сказал про жену и детей. И ей стало тепло — не от солнца, которое светило в окно, а от чего-то другого, что росло внутри неё и что она не могла назвать. Урок продолжался. Мапа Пандига рассказывал о том, как вода поднимается в небо, превращается в облака, падает на землю дождём и снегом, снова поднимается в небо. Он говорил о реках, озёрах, океанах, о том, как вода течёт по земле и как она нужна всему живому. Симба слушал, но его мысли были далеко — в коридоре, где он кричал на Тасмана, и ему казалось, что он всё ещё слышит эхо своего крика. И вдруг — хлопок. Не громкий, но ощутимый. Лео, сидевший за партой позади Симбы, протянул лапу и хлопнул Симбу по спине. Его лапа — сильная, с короткими когтями — легла на золотистую шерсть, и этот хлопок был дружеским, тёплым, почти братским. Симба вздрогнул и повернулся. Лео сидел, улыбаясь, и его зелёные глаза с вертикальными кошачьими зрачками блестели. — Это было круто, — прошептал Лео, и его голос был тихим, почти неслышным, чтобы не привлекать внимания Мапы Пандиги. — Что? — переспросил Симба, и его голос был удивлённым. — То, что ты сказал Тасману, — сказал Лео, и он улыбнулся. — Мы слышали. Всё слышали. Тиг, сидевший рядом с Лео, кивнул. Его оранжево-рыжая шерсть с чёрными полосами блестела в свете ламп, и его оранжево-коричневые глаза смотрели на Симбу с уважением. — Он давно этого заслуживал, — сказал Тиг, и его голос был хриплым, почти рычащим. — Ты молодец. Мила, сидевшая впереди, повернулась и показала большой палец. Её рыжевато-оранжевая шерсть была взъерошена, и её голубовато-зелёные глаза с длинными ресницами сияли. — Яра тоже слышала, — сказала Мила, и она кивнула в сторону Яры, которая сидела у окна. Яра подняла голову и улыбнулась, и её фиолетовые глаза с длинными ресницами блестели. Симба смотрел на них, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были широко открыты. Он не ожидал этого. Он не думал, что кто-то слышал. Он не думал, что кто-то поддержит его. — Спасибо, — прошептал Симба, и его голос был тихим, почти неслышным. — Не за что, — сказал Лео, и он похлопал Симбу по плечу. — Ты наш друг. Мы всегда за тебя. Они замолчали, и Мапа Пандига продолжал писать на доске. Мел скрипел, и этот звук был единственным, который нарушал тишину. Урок продолжался. Симба слушал, и его мысли были уже не в коридоре, а здесь, в классе. Он думал о том, что у него есть друзья. Настоящие друзья. И это было важнее всего. — Круговорот воды в природе, — сказал Мапа Пандига, и он повернулся к классу. — Запишите. Симба взял карандаш и начал писать. Его лапа — маленькая, с розовыми подушечками — двигалась по бумаге, и буквы получались ровными, аккуратными. Нала рисовала. На её листе уже появились облака, реки, океаны, и вода текла по бумаге, как живая. Урок продолжался. И Симба чувствовал, что он не один. Что за его спиной — Лео, Тиг, Яра, Мила. Что рядом — Нала. Что они — его стая. Его прайд. И он будет защищать их, как они защищают его. — Это было круто, — прошептал Лео ещё раз, и Симба улыбнулся. — Да, — сказал Симба, и его голос был ровным, спокойным. — Было круто. Симба сидел за партой, и его лапы — маленькие, с розовыми подушечками — лежали на столе, и он смотрел на доску, но не видел её. Мапа Пандига продолжал писать мелом, и мел скрипел, и этот звук был единственным, который нарушал тишину. Но мысли Симбы были не здесь. Он думал о том, что сказал Тасману. О том, что его друзья — Харзы. О том, что они его используют. Он хотел знать правду. — А это правда, что Тасмана используют Харзы? — спросил Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он повернулся к Лео, который сидел за ним. Лео был в своей обычной одежде — жёлтой футболке с чёрными точками, которая делала его похожим на леопарда, и синих джинсах. Его зелёные глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на Симбу с той спокойной, уверенной силой, которая появлялась у него, когда он говорил о чём-то важном. Его хвост с чёрным кончиком лежал на парте неподвижно, и он иногда постукивал им по дереву, как будто выбивал дробь. — Не-а, — ответил Лео, и его голос был ровным, спокойным. — Это он использует их. Он откинулся на спинку стула, и его стул жалобно скрипнул под его весом. Его зелёные глаза смотрели на Симбу, и в их глубине было что-то — не злость, не презрение, а скорее та тихая, спокойная уверенность, которая появляется у тех, кто знает правду и не боится её говорить. — Когда-то мы путешествовали с подругой, — продолжил Лео, и его голос стал тише, почти шёпотом, чтобы не привлекать внимания Мапы Пандиги. — И ей нужно было сокровище короля обезьян. И Тасман использовал Харзов, чтобы получить сокровище. Симба слушал, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были широко открыты. Он не знал этой истории. Он не знал, что Тасман был способен на такое. Он думал, что Харзы — это те, кто манипулирует, кто обманывает, кто использует. Но оказывается, всё было наоборот. — Как это было? — спросил Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он подался вперёд, и его лапы — маленькие, с розовыми подушечками — сжались в кулаки. Лео посмотрел на Тига, который сидел рядом. Тиг кивнул, и его оранжево-рыжая шерсть с чёрными полосами блестела в свете ламп. Его оранжево-коричневые глаза смотрели на Симбу с той странной, почти взрослой серьёзностью, которая появлялась у него, когда он вспоминал прошлое. — Мы тогда летали на корабле Лили, — сказал Лео, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Это было в Китае, в деревне обезьян. Мы прилетели туда, чтобы помочь Лили вернуться домой, и заодно узнать, где находится сокровище короля обезьян. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как Мапа Пандига писал на доске, и мел скрипел, и за окном ветер шумел в кронах кедров. — Тасман тогда только появился, — продолжил Лео, и его голос стал громче, почти обычным. — Он пришёл к Харзам и предложил им сделку. Он сказал, что знает, где находится сокровище, и что если они помогут ему его достать, то он поделится с ними. — И они согласились? — спросил Симба, и его голос был удивлённым. — А куда они денутся? — сказал Тиг, и его голос был хриплым, почти рычащим. — Харзы всегда ищут лёгкой наживы. Они думали, что Тасман — их золотая жила. А он их просто использовал. Лео кивнул, и его зелёные глаза с вертикальными кошачьими зрачками стали серьёзными. — Тасман привёл их во дворец, где хранилось сокровище, — сказал Лео, и его голос был ровным, спокойным. — Харзы помогли ему проникнуть внутрь, отвлекли стражу, открыли замки. А когда они нашли сокровище, Тасман выбросил их из корабля. Он даже не посмотрел на них. — И они остались ни с чем? — спросила Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она сидела рядом с Симбой, и её кремово-жёлтая шерсть почти сливалась с его золотистой. Её бледно-зелёные глаза смотрели на Лео с ужасом. — Они остались ни с чем, — сказал Тиг, и его голос был ровным, спокойным. — Тасман улетел на корабле, а Харзы остались во дворце, и их чуть не поймала стража. Они еле сбежали. Симба слушал, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были широко открыты. Он не мог поверить, что Тасман способен на такое. Он думал, что он просто грубый и наглый, но не предатель. — Почему они до сих пор с ним? — спросил Симба, и его голос был удивлённым. — Они боятся его, — сказал Лео, и его голос был ровным, спокойным. — Тасман сильный. Он может быть жестоким. Харзы знают, что если они его ослушаются, он их убьёт. Или покалечит. Или продаст. — И они терпят? — спросила Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Они надеются, — сказал Тиг, и его голос был хриплым, почти рычащим. — Надеются, что однажды Тасман наткнётся на кого-то сильнее себя. Или что они найдут способ от него избавиться. Но пока что они с ним. Симба замолчал. Он смотрел на доску, на Мапу Пандигу, который продолжал писать, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были пустыми. Он думал о Тасмане. О том, какой он одинокий. О том, что у него нет ни друзей, ни семьи. Только Харзы, которые его боятся, и которые, наверное, ненавидят его. — Но он же их использует, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Почему они не уйдут? — Куда? — спросил Лео, и его голос был ровным, спокойным. — Кому они нужны? Харзы — воры и хулиганы. Никто их не любит. Никто их не ждёт. Тасман — единственный, кто с ними связан. И они это знают. Симба смотрел на Лео, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были серьёзны. — Ты их жалеешь? — спросил Лео, и его голос был удивлённым. — Не знаю, — сказал Симба, и он покачал головой. — Наверное, нет. Но... это грустно. Быть таким одиноким. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как Мапа Пандига положил мел и повернулся к классу. — Запишите, — сказал Мапа Пандига, и его голос был ровным, спокойным. Симба взял карандаш и начал писать. Его лапа — маленькая, с розовыми подушечками — двигалась по бумаге, и буквы получались ровными, аккуратными. Он писал о круговороте воды, но думал о Тасмане. О том, что даже злодеи бывают одинокими. И что, наверное, это их и делает злодеями. — Ты это к чему? — спросила Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Просто думаю, — сказал Симба, и он пожал плечами. Он посмотрел на Лео, и Лео кивнул. Его зелёные глаза с вертикальными кошачьими зрачками были серьёзны. — Ты хороший, Симба, — сказал Лео, и его голос был ровным, спокойным. — Не теряй это. — Постараюсь, — сказал Симба, и он улыбнулся. Они снова повернулись к доске. Урок продолжался. Мел скрипел, и за окном падал снег, и тайга шумела, и мир был огромен, бесконечен, полон чудес.