Зимний сад

Они еще долго ходили по круговой галерее. Оглушительный порыв, который только что толкнул их друг к другу у бассейна, сменился удивительной, звенящей тишиной. Кэтрин больше не пыталась отступить в тень, а Мелисса не прятала взгляда. Они не держались за руки открыто — сдержанность и тайность их чувств, въевшаяся в кровь, всё ещё удерживала их от лишних жестов, — но они шли так близко, что при каждом шаге подол тёмного пальто Мелиссы мягко задевал брюки Кэтрин. И это случайное, едва заметное касание отзывалось внутри Мелиссы куда сильнее, чем все светские приветствия за всю её жизнь. Время в оранжерее словно потеряло свой привычный, размеренный ход. Кэтрин снова заговаривала о растениях — её голос вернул свою обычную ровную, деловую точность, но теперь Мелисса видела, как потеплели её зелёные глаза. Сад дышал вокруг них влажной землей, укрытый стеклом от резкого ветра, и Мелиссе казалось, что этот купол навсегда укроет их от остального мира. Иллюзия разбилась ровно в тот момент, когда кованая дверь оранжереи со скрипом отворилась. На пороге показалась миссис Флинт. Её строгий темный силуэт выглядел чужеродным пятном на фоне пышной зелени. — Миссис Сазерби, — ровно произнесла экономка, сложив руки перед собой. — Мистер Сазерби вернулся из города. Ужин будет подан в малой столовой через двадцать минут. Господин ожидает вас и мисс Винтерс. Мелисса почувствовала, как внутри всё мгновенно сжалось, возвращая её в холодную реальность. — Спасибо, миссис Флинт. Передайте, что мы сейчас придем, — ответила она, изо всех сил стараясь, чтобы её голос звучал привычно спокойно. Когда миссис Флинт ушла, Мелисса обернулась к Кэтрин. Свобода кончилась. Маски, которые они сбросили у зеркального бассейна, нужно было спешно надевать обратно. Кэтрин сделала шаг навстречу. Её лицо вновь сделалось сосредоточенным, но прежде, чем маска непроницаемости окончательно застыла на её чертах, она мягко подняла руку. Её пальцы — всё ещё теплые — на секунду коснулись щеки Мелиссы, скользнули чуть ниже, очерчивая линию подбородка, словно Кэтрин пыталась запомнить это мгновение, забрать его с собой в холодную столовую. Мелисса судорожно выдохнула, на миг прикрывая глаза от этой невыносимой нежности. — Нам пора, — едва слышно произнесла Кэтрин, неохотно отнимая руку. Она коротко, ободряюще кивнула, и её лицо окончательно стало чужим и деловым. Через полчаса они уже сидели в малой столовой. После светлой, залитой рассеянным светом оранжереи эта комната показалась Мелиссе мрачным склепом. Стены, оббитые тяжелыми темными обоями, дубовые панели, массивные портьеры, которые не пропускали остатки ноябрьского дня — всё здесь давило, лишало воздуха. Во главе стола сидел Теодор Сазерби. Он выглядел как всегда: идеальный воротничок, гладко выбритое лицо, уверенные манеры хозяина дома. Звук столового серебра, тонущий в тяжелом ворсе скатерти, казался Мелиссе оглушительным. Теодор неторопливо резал сочный ростбиф и размеренно, гулким голосом рассуждал о делах в графстве: — В городе только и разговоров, что о новых тарифах на зерно, — говорил он, отправляя кусок мяса в рот. — Совершенно абсурдные решения парламента. Землевладельцы несут убытки. Мелисса, дорогая, почему ты ничего не ешь? Ростбиф сегодня отменный, тебе стоит попробовать. — Да, Теодор, еда великолепна, — тихо ответила Мелисса, — но, боюсь, сегодня я немного утомилась во время прогулки. Она заставила себя улыбнуться той самой вежливой, покорной улыбкой, которой улыбалась ему последние годы. Она сидела прямо, спина напряжена как струна. Ей стоило огромных усилий не смотреть на Кэтрин, сидевшую напротив. Кэтрин вела себя идеально: она безукоризненно пользовалась приборами, изредка вежливо кивала Теодору и отвечала на его редкие вопросы о продвижении стройки исключительно сухими, профессиональными терминами. — Мисс Винтерс, — Теодор повернулся к архитектору, промокнув губы белоснежной салфеткой. — Моя супруга говорит, что каркас оранжереи полностью завершен. Надеюсь, ваши рабочие успели закрыть крышу до того, как этот проклятый туман испортит кладку? — Всё сделано в срок, мистер Сазерби, — ровно ответила Кэтрин, и Мелисса уловила, как её пальцы чуть крепче сжали ножку бокала с вином. — Стекло установлено. Остались лишь внутренние отделочные работы и наладка отопительной системы. Оранжерея защищена от заморозков. — Прекрасно, — одобрительно хмыкнул Теодор. — Терпеть не могу затянувшиеся стройки. Главное, чтобы Мелисса наконец успокоилась со своей затеей. Рад, что вы оправдали рекомендации вашего дяди. Лондонские мастера всё-таки знают свое дело. Мелиссе казалось, что этот ужин длится вечность. Теодор продолжал говорить, его голос доносился до неё будто сквозь толщу воды. Он сидел здесь, законный муж, уверенный в своей безграничной власти над этим домам, над этим поместьем и над самой Мелиссой. Он даже не подозревал, что всего пару часов назад в его собственной усадьбе рухнул весь его привычный мир. Она опустила взгляд на свою тарелку. Воздух в комнате казался невыносимо тяжелым. Внутренности стянуло тугим узлом от внезапно накатившего стыда. Она сидела напротив собственного мужа, благочестивого и уверенного в своей правоте, и лгала ему в лицо. Ещё хуже было то, что под покровом этой лжи скрывался грех, которому в её мире не было прощения. Мораль, правила приличия, долг перед супругом — всё, что ей с самого детства внушали как незыблемые истины, сейчас навалилось на неё виной такой тяжести, что дышать становилось трудно. Она чувствовала себя преступницей в собственном доме. И всё же, сквозь этот удушающий страх и осознание своей вины, Мелисса понимала, что прежние стены её жизни стали для неё тесной клеткой. Настоящая, пульсирующая жизнь осталась там, у зеркальной воды, в руках женщины, которая сейчас сидела напротив неё и притворялась чужой. Когда с ужином наконец было покончено, Теодор отодвинул от себя приборы и благодушно посмотрел на женщин: — Вечер еще ранний. Мелисса, дорогая, не хочешь ли пройти в библиотеку? Я бы попросил миссис Флинт подать нам чай туда. Мелисса почувствовала, что больше не выдержит ни минуты этого притворства. Силы были на исходе. — Прости, Теодор, — мягко произнесла она, опуская глаза. — К вечеру у меня сильно разыгралась мигрень. С твоего позволения, я бы предпочла сразу подняться в свои покои, принять каплю лауданума и лечь спать. Теодор разочарованно качнул головой, но спорить не стал: — Что ж, как угодно. А вы, мисс Винтерс? Кэтрин, чье лицо весь вечер оставалось непроницаемой маской, едва заметно склонила голову: — Я тоже вынуждена откланяться, мистер Сазерби. На рассвете мне нужно завершить работы, и отдых мне необходим. Благодарю за прекрасный ужин. — Разумеется, — Теодор поднялся, вежливо кивнув обеим. — Доброй ночи, дамы. Я, пожалуй, задержусь здесь еще ненадолго. Мелисса и Кэтрин вместе вышли из малой столовой. В коридоре они оказались наедине, пока позади них в столовой миссис Флинт отдавала тихие распоряжения слугам, убирающим посуду. В полумраке коридора они наконец остались одни. Кэтрин обернулась. На её губах появилась едва заметная, лукавая улыбка, а в глазах зажглись озорные и теплые искры. Она сделала шаг ближе и, перехватив руку Мелиссы, украдкой, но горячо прижалась губами к её ладони. — Доброй ночи, миссис Сазерби, — негромко произнесла она. Мелисса вздрогнула от этой внезапной ласки, но не отняла руки. Сердце забилось чаще, а на губах сама собой расцвела ответная улыбка. — Доброй ночи, мисс Винтерс, — так же тихо и заговорщически ответила она. В спальне Мелиссы горела лишь одна свеча, и комната утопала в густых, дрожащих тенях. Горничная давно ушла, расшнуровав платье и оставив хозяйку в тонкой ночной сорочке. Мелисса сидела на краю огромной, холодной постели, обхватив плечи руками, и слушала, как за окном завывает ветер, швыряя в стекла капли ледяного дождя. Дом погрузился в глухую, зловещую тишину. Где-то в дальнем крыле спал Теодор. Мысль о муже отозвалась давящей виной. Мелисса посмотрела на свои ладони — те самые, которые еще несколько часов назад сжимали руки Кэтрин, которые тянулись к чужому лицу. На неё лавиной двинулся воспитанный с детства ужас. То, что случилось в оранжерее — не просто минутное помутнение. Для общества, для церкви, для закона это было чудовищным, противоестественным грехом, которому даже названия не существовало в приличных гостиных. «Что я делаю? — панически думала Мелисса, кусая губы. — Я замужняя женщина. У меня есть имя, положение. Я должна выбросить это из головы, забыть, притвориться, что ничего не было...» Но стоит ей закрыть глаза, как перед мысленным взором вставало лицо Кэтрин. Нежное, медленное прикосновение её губ. То невероятное, затопившее её изнутри тепло, которого Мелисса не знала за все годы своего благополучного, но мертвого брака. Без Кэтрин эта спальня казалась ей гробницей, а вся её прошлая «правильная» жизнь — медленным удушьем. Попытка заглушить в себе это чувство была равносильна отказу от воздуха. Комната давила на неё. Мелиссе казалось, что стены сужаются, лишая возможности дышать. Ей было до безумия страшно оставаться одной в этой темноте со своими мыслями. Окончательно запутавшись в собственном смятении, ведомая лишь слепым, отчаянным порывом, Мелисса поднялась с кровати. Пальцы дрожали, когда она натягивала теплый стеганый халат. Сердце испуганно колотилось в самое горло. Она осторожно приоткрыла тяжелую дубовую дверь своей спальни. Коридор встретил её непроглядной тьмой и холодом. Мелисса шла босиком, едва касаясь ступнями ворса ковровой дорожки, содрогаясь от каждого шороха и скрипа старого дома. Ей казалось, что даже портреты предков Теодора смотрят на нее со стен с глухим осуждением. Каждый шаг давался с трудом, но повернуть назад она уже не могла. На самом конце коридора, у гостевых комнат, из-под одной из дверей пробивалась тонкая, едва заметная полоска теплого желтого света. Кэтрин тоже не спала. Мелисса остановилась перед дверью, затаив дыхание. Рука замерла в дюйме от деревянной панели. Проведя ладонью по лицу, будто пытаясь стереть остатки страха, она несмело, едва слышно постучала. Дверь отворилась почти мгновенно, без единого скрипа, словно Кэтрин стояла прямо за ней. Она действительно не спала. На ней не было строгого сюртука, только тонкая белая рубашка с расстегнутым воротом и простые темные брюки. В полумраке гостевой спальни, залитой мягким светом единственной свечи, Кэтрин выглядела непривычно домашней, мягкой и уязвимой. Увидев на пороге Мелиссу — бледную, с растрепавшимися волосами и лихорадочно блестящими глазами, — Кэтрин не задала ни одного вопроса. Она лишь молча отступила в сторону, впуская её внутрь, и плотно закрыла дверь, отсекая холодный, осуждающий коридор поместья. Мелиссу била крупная, неудержимая дрожь. Весь её накопленный страх, стыд и ночное одиночество скопились в груди тяжелым комом. Кэтрин подошла ближе, мягко обняла её за плечи и увлекла к постели. Когда они сели на край, Кэтрин осторожно, давая время отстраниться, коснулась её щеки. От этого простого, надежного тепла у Мелиссы перехватило горло, и она сама, ища защиты, уткнулась лбом в плечо Кэтрин. Близость, которая случилась между ними в эту ночь, не имела ничего общего с тем, что Мелисса привыкла называть «супружеским долгом». Здесь не было холодного, механического отчуждения, к которому она привыкла за годы брака с Теодором, не было покорности и ожидания, когда всё закончится. Всё происходило медленно, но с нарастающим, лишающим рассудка жаром. Когда Кэтрин бережно спустила с её плеч сорочку, оставляя обнаженной перед трепетным пламенем свечи, Мелиссу на мгновение снова пронзила паническая, пугающая мысль: «Боже, что мы делаем… этому нет прощения…» Но когда прохладные, чуткие пальцы Кэтрин коснулись её кожи, этот страх отступил. Кэтрин подалась вперед, прижимаясь к ней всем телом, и этот контраст между прохладой её рук и обжигающим встречным теплом заставил Мелиссу судорожно выдохнуть. На мгновение мир сузился до размеров этой постели. Её поражало всё. Запах Кэтрин — тонкий, едва уловимый аромат мыла, чистой бумаги и коры. Невероятная, бархатистая мягкость её кожи. То, какими жадными и одновременно уверенными были её руки, ласкавшие её бедра и талию. Кэтрин изучала её body без спешки, словно оно было самым ценным сокровищем на земле. Каждое скольжение ладоней Кэтрин вверх по ребрам вызывало у Мелиссы новую, незнакомую доселе дрожь. Когда губы Кэтрин — влажные, настойчивые — накрыли её рот, Мелисса полностью сдалась. Она вплела пальцы в распустившиеся, пахнущие ночной свежестью волосы Кэтрин, отвечая на поцелуй с неожиданной для самой себя яростью. Кэтрин прерывисто вздохнула прямо ей в губы; Мелисса почувствовала, как дрожат от вожделения её плечи, и это чужое, ответное желание пьянило сильнее вина. Кэтрин вела за собой, дразнила, упиваясь тем, как послушно и доверчиво Мелисса раскрывается навстречу её ласкам. Ответом на её смелость стало новое, более откровенное прикосновение. Рука Кэтрин скользнула ниже живота, медленно, прослеживая линию бедра, прежде чем коснуться самого сокровенного. Мелисса судорожно выгнулась. Ощущение этих влажных, невыносимо нежных пальцев, исследующих её с такой лаской, сводило с ума. От каждого нового, уверенного движения Кэтрин внутри Мелиссы тугой струной натягивалось томительное, сладкое напряжение. Мелисса почувствовала, как Кэтрин, всегда такая сдержанная и закрытая, вдруг прерывисто, хрипло выдохнула ей в шею, теряя свой контроль наравне с ней, и этот короткий, беспомощный звук уничтожил последние барьеры. Когда Кэтрин заставила её перешагнуть этот предел, Мелисса задохнулась. Накатившая волна была такой мощной, что перед глазами всё поплыло. Готовая закричать от невыносимого наслаждения, Мелисса попыталась отпрянуть, но Кэтрин мгновенно накрыла её рот своим, перехватывая, впитывая её глубокий, сорвавшийся стон в горячем, душном поцелуе. Кэтрин тяжело дышала, прижимаясь лбом к её плечу, пока Мелиссу продолжало трясти в её объятиях, и в этом тесном сплетении рук и тел не осталось места ни стыду, ни страху. Впервые в жизни Мелисса чувствовала себя не объектом чужого обладания, а полноправным участником чего-то прекрасного. Это было абсолютное равенство, где каждый вздох, каждое движение навстречу друг другу и каждый глубокий, сорвавшийся стон, тонущий в подушках, были общими. Они еще долго лежали, сплетясь пальцами, слушая, как в тишине спальни постепенно выравнивается их общее дыхание. В мыслях Мелиссы, сквозь остатки привычного стыда, вдруг проросла оглушительная, ясная истина: её тело больше не принадлежало правилам приличия, не принадлежало Теодору или свету. В этих руках, в этой темной гостевой спальне, её тело наконец-то принадлежало ей самой. Оно жило, чувствовало, отзывалось острой, запредельной нежностью на каждый поцелуй Кэтрин. И когда простыни окончательно согрелись от их тел, ледяной панцирь, сковывавший Мелиссу долгие годы, окончательно растаял, оставив после себя невероятный, звенящий покой. Они лежали в темноте, укрытые тяжелым одеялом. Буря за окном всё еще бесновалась, но здесь, в коконе тепла, её отголоски казались безвредными. Мелисса покоилась головой на груди Кэтрин, слушая ровный, успокаивающий стук её сердца. Кэтрин медленно, бесконечно нежно перебирала пальцами её распустившиеся волосы, зарываясь в них ладонью и мягко поглаживая Мелиссу по голове. Ей было так безопасно, как не бывало еще никогда. Однако Кэтрин, несмотря на мерные движения руки, была напряжена. Мелисса почувствовала это по тому, как на секунду замерли её пальцы, и по тяжелому, тихому вздоху, сорвавшемуся с её губ. — Мелисса… — негромко позвала Кэтрин в темноту. Её голос прозвучал глухо и как-то беззащитно. — Ты спишь? — Нет, — Мелисса чуть приподняла голову, пытаясь в полумраке разглядеть её лицо. — Что-то не так? Кэтрин долго молчала, продолжая гладить её по волосам, словно собираясь с духом. — Я просто… я не могу поверить, что ты здесь, — тихо призналась она. — И мне до ужаса страшно. Наш мир… он безжалостен к таким вещам. Он ломает людей, Мелисса. Ломает тех, кто осмеливается быть не такими, как все. Мелисса натянуто улыбнулась, вспомнив свой собственный вечерний ужас перед правилами: — Я знаю. Я думала об этом всю ночь, пока не пришла к тебе. — Несколько лет назад я думала, что смогу с этим справиться, — Кэтрин отвела взгляд к потолку, и её рука на мгновение сжала прядь волос Мелиссы чуть крепче. — Её звали Энн. Она была… очень похожа на тебя в своем стремлении найти хоть каплю тепла. Мы прятались, мы клялись друг другу в вечной любви, строили планы. Я была глупа и верила, что наших чувств хватит, чтобы отгородиться от всего света. Мелисса затаила дыхание. Ей и прежде случалось слышать отрывки из прошлого Кэтрин, но та еще ни разу не вверяла ей столь сокровенные тайны. О её прежних сердечных привязанностях Мелиссе не было известно ничего. — А потом её семья начала что-то подозревать, — с горечью продолжила Кэтрин. — Появился подходящий кандидат в мужья. Общественное мнение, страх позора, желание иметь «нормальную», одобряемую всеми жизнь — всё это оказалось сильнее. Энн испугалась. Она просто… в один день выбрала безопасный, респектабельный брак. Оставила меня, вычеркнув всё, что между нами было, будто это была лишь постыдная ошибка. Кэтрин наконец повернула голову и посмотрела Мелиссе прямо в глаза. В темноте её взгляд казался лихорадочным и полным затаенной боли. — И сейчас, держа тебя в руках, я больше всего на свете боюсь, что история повторится. Ты замужем, Мелисса. Стройка закончится, оранжерея будет готова, и я уеду. И я до смерти боюсь, что ты испугаешься этого мира, закроешься в своей правильной роли и оставишь меня с еще одной незаживающей раной. Мелисса слушала её, и внутри у неё снова поднялась волна смятения. Этот рассказ попал в самый центр её собственных страхов. Она понимала Энн, понимала её панику перед лицом осуждения, ведь сама всего пару часов назад испытывала этот удушающий ужас. Кэтрин говорила о реальных, страшных вещах — о законах общества, которые они не в силах изменить. Но прямо сейчас, чувствуя тепло тела любимой женщины и нежные пальцы в своих волосах, Мелисса знала одно: возвращаться в прежний холод она больше не хочет. Они проговорили почти до самого утра, пока иссиня-чёрная ночная тьма за окном не начала медленно, неохотно походить на пепельно-серые предрассветные сумерки. Буря утихла. На смену ей пришла унылая, сырая тишина, и этот безжалостный свет зарождающегося дня стал для них обеих безмолвным сигналом. — Тебе пора, — тихо, с нескрываемой горечью произнесла Кэтрин. Её рука в последний раз скользнула по плечу Мелиссы, прежде чем отпустить её. Этот момент физического отдаления отозвался в теле Мелиссы внезапным, пронизывающим холодом. Полог безопасности, укрывавший их в этой постели, стремительно таял. Дом вот-вот должен был проснуться: скоро слуги примутся разносить горячую воду по умывальням и растапливать камины внизу. Попасться кому-то на глаза в этом коридоре означало мгновенный, несмываемый позор. Мелисса поднялась с кровати. Пальцы казались непослушными, когда она снова натягивала сорочку и халат. На душе было непривычно тяжело: к ночной неге примешивался горький осадок от рассказа Кэтрин об Энн и от осознания того, в какой хрупкой, опасной иллюзии они сейчас находятся. Кэтрин сидела на постели, обхватив колени, и молча смотрела на неё. В этих серых утренних сумерках её лицо казалось бледным и осунувшимся. Они не стали целоваться на прощание — этот жест сейчас казался слишком надрывным. Мелисса лишь на секунду прижала ладонь к щеке Кэтрин, пытаясь передать ей всё то безмолвное обещание, которое не решалась облечь в слова, и Кэтрин на мгновение прикрыла глаза, ластясь к её руке. — Будь осторожна, — едва слышно выдохнула девушка. Мелисса кивнула. Она приоткрыла дверь гостевой спальни и скользнула в коридор, обернувшись бесплотной тенью. Дом встречал её предрассветной прохладой и зловещим безмолвием. Мелисса шла быстро, ступая босыми ногами по ковру, едва дыша от страха. Каждый случайный щелчок остывающих деревянных панелей заставлял её сердце испуганно подскакивать к самому горлу. Ей казалось, что её ночной побег оставил на стенах Элмвуд-Холла невидимые, но явные следы. Когда она наконец переступила порог собственной спальни и мягко защелкнула замок, из её груди вырвался долгий, дрожащий выдох. Она была в безопасности. Мелисса сбросила халат и скользнула под одеяло своей огромной, пустой постели. Простыни здесь были ледяными, совершенно не похожими на те, что согревали её еще полчаса назад. Она закрыла глаза, пытаясь удержать в памяти запах Кэтрин, тепло её кожи и успокаивающие движения рук, перебиравших её волосы. Внутреннее смятение никуда не исчезло — оно лишь притаилось, ожидая начала нового дня. Мелисса отчетливо понимала, что прежняя, понятная и предсказуемая жизнь Сазерби окончена. Она больше не была той покорной женщиной, что заперла себя в этом поместье. Она перешагнула черту, и пути назад не было. Оставалось только ждать, что принесет им это туманное утро. Мелисса проснулась от того, что в комнату пробился бледный утренний свет. Впервые за долгие месяцы — а может, и годы — она не почувствовала привычной удушающей тяжести при пробуждении. Напротив, внутри неё трепетало робкое, лихорадочное счастье. Едва горничная закончила прическу, Мелисса, почти не глядя в зеркало, спешно спустилась в столовую. Ей не терпелось увидеть Кэтрин, встретиться с ней взглядом при дневном свете и без слов понять, что всё это было наяву. Теодор сидел на своем привычном месте с утренней газетой и чашкой чая. Кэтрин за столом не было. Мелисса села напротив мужа, стараясь унять дрожь в руках. Сердце испуганно екнуло. В этот момент в столовую вошла экономка, миссис Флинт. В руках она держала небольшой серебряный поднос, на котором лежал сложенный вдвое лист плотной бумаги. Но подошла она не к Мелиссе, а к главе стола. — Мистер Сазерби, — строго произнесла экономка. — Горничная обнаружила это в гостевой комнате на каминной полке. Мисс Винтерс уехала сегодня на рассвете, забрав свои вещи. Она просила передать это вам. Земля ушла из-под ног Мелиссы. Воздух в столовой в секунду стал ледяным. Теодор отложил газету, взял письмо, развернул его и бегло пробежал глазами. — Хм, вот как, — равнодушно хмыкнул он. — Пишет, что глубоко сожалеет о столь бесцеремонном и спешном отъезде, но её вынудили семейные обстоятельства. Просит извинить её за поспешность и благодарит за гостеприимство. Ну, по крайней мере, у неё хватило воспитания объясниться. Теодор бросил записку на стол, а для Мелиссы этот листок стал центром вселенной. Письмо было адресовано даже не ей. Не «Мелиссе», а «мистеру и миссис Сазерби». Сухие, официальные строчки. Ни слова лично для неё. Никакой тайной записки, никакого знака. Внутри Мелиссы в этот миг завязался тугой, разрывающий узел. На неё лавиной обрушились ночные слова Кэтрин. «Она испугалась, — оглушительным набатом закричало в её голове. — Господи, она просто испугалась! Она рассказала мне про Энн, а сама поступила точно так же. Сбежала на рассвете, едва дождавшись утра. Бросила меня здесь...» — Мелисса, дорогая, передай мне джем, — отстраненно попросил Теодор, возвращаясь к газете. Мелисса на автомате протянула ему хрустальную вазочку. Рука двигалась как чужая. Весь мир вокруг превратился в густой, удушливый туман. Ей стоило нечеловеческих усилий сидеть прямо, держать лицо и не закричать от разрывающей грудь боли под бдительным взглядом мужа. — Что ж, — продолжал Теодор, намазывая тост. — Сегодня же отправлю чек с остатком гонорара в их лондонскую контору. Признаться, я не думал, что эта девчонка справится так хорошо. Я осмотрелся на рассвете — зимний сад выглядит весьма недурно. Каркас прочный, стекло уложено на совесть. Для женщины это поразительная исполнительность. Рад, что твоя затея наконец окончена и в доме не будет чужих людей. Мелисса смотрела в свою тарелку, где остывал нетронутый завтрак. Голос Теодора доносился до неё словно сквозь толщу воды. Он хвалил Кэтрин. Он радовался, что оранжерея готова. А Мелисса сидела в полном ступоре, чувствуя, как внутри неё заживо умирает то хрупкое, запретное счастье, которое она только-только отыскала. Её бросили. Человек, которому она отдала всю себя в темноте этой ночи, просто сбежал, оставив её один на один с этим холодным домом, равнодушным мужем и вечным туманом за окном.