Предел громкости

[Расшифровка аудиозаписи. Файл: press_conf_0312_seoul.mp3. Время: 14:03:22 — 14:04:08]

ГОЛОС ЖУРНАЛИСТА (Хан Минсу, «K-Entertainment Daily»): ...господин Ким, ваши бывшие коллеги называют вас предателем. Фанаты в Корее говорят, что ваша американская карьера построена на очернении родины. Что вы скажете тем, кто считает вас просто... сбежавшей игрушкой, которая возомнила себя артистом?

[Тишина. Четыре секунды.]

ГОЛОС КИМ СОКДЖИНА: ...Что я скажу?

[Шум. Звук отодвигаемого стула.

Гул голосов.]

ГОЛОС КИМ СОКДЖИНА: Я скажу, что вы, господин Хан, пятнадцать лет сидите в первом ряду и аплодируете каждому моему шагу. Только овации у вас — из грязи. Вы не журналист, вы — коллекционер падали. И ваша газета — не СМИ, а помойка с подпиской. Вы спрашиваете про предательство? Предательство — это когда такие, как вы, надевают костюм и делают вид, что у них есть совесть. А тем, кто считает меня игрушкой... — [короткая пауза, усмешка] — ...пусть купят новую. Эта уже с браком.

[ Щелчок — звук сминаемого пластика. Предположительно, диктофон. Запись обрывается.]

Вспышки камер. Он ненавидел этот звук — не сами щелчки, а то, что стояло за ними. Жажду. Предвкушение. Каждый затвор как маленький рот, который глотает его лицо, его позу, его пот, чтобы завтра выплюнуть в ленту с заголовком «Сокджин снова сорвался». Он сидел за столом, покрытым синей скатертью, и чувствовал, как ткань прилипает к запястьям. Кондиционер не работал, или работал, но воздух всё равно был спёртый, как в лифте, застрявшем между этажами. Намджун сидел слева. Он ничего не говорил — он вообще редко говорил на таких мероприятиях. Его работа была не в словах, а в том, чтобы потом, за закрытыми дверями, разгребать то, что Сокджин наворотил. Сейчас он просто сидел, очень прямо, и смотрел в зал поверх очков. Сокджин знал этот взгляд. Так смотрят на гранату с выдернутой чекой — без паники, но с чётким пониманием, что сейчас рванёт. Справа — пустой стул. Юнги не пришёл. — Я не хожу на кормёжку акул, — сказал он утром в студии, даже не обернувшись от микшерного пульта. — Если хочешь, чтобы тебя подстраховали, возьми Намджуна. Он хотя бы умеет молчать профессионально. Сокджин тогда усмехнулся и ничего не ответил. Юнги имел право не ходить. Он и так присутствовал в его жизни слишком давно, чтобы ещё и сидеть в этом зале с каменным лицом. Зал был полон. Человек сорок, не меньше. В основном — корейская пресса, но было несколько западных журналистов. Эти держались особняком — не потому, что были лучше, а потому что ещё не до конца понимали правила игры. Они смотрели на Сокджина с тем осторожным любопытством, с каким смотрят на редкого зверя в зоопарке: азиатский рок-музыкант, экс-айдол, скандалист, ходячий заголовок. Интересно, укусит или нет? Хан Минсу сидел в третьем ряду. Сокджин заметил его сразу, как только вошёл. Его невозможно было не заметить — он всегда сидел в третьем ряду, всегда с краю, всегда с этой своей улыбкой. Улыбка была особенная — не наглая, нет. Хуже. Понимающая. Как будто он и Сокджин были старыми друзьями, которые знали друг о друге что-то стыдное, и Минсу великодушно обещал пока не рассказывать. Сокджин ненавидел эту улыбку пятнадцать лет. С того самого дня, когда Минсу написал свою первую статью — «Айдол или пустышка?» — про девятнадцатилетнего Сокджина, который только-только дебютировал и ещё верил, что талант и труд что-то значат. — Господин Ким! Голос Минсу прорезал гул. Намджун едва заметно коснулся его колена под столом. Не бей. Не ведись. Не дай им то, за чем они пришли. — Ваши бывшие коллеги называют вас предателем. Фанаты в Корее говорят, что ваша американская карьера построена на очернении родины. — Минсу сделал паузу, и его улыбка стала чуть шире. — Что вы скажете тем, кто считает вас просто сбежавшей игрушкой, которая возомнила себя артистом? В зале повисла тишина. Настоящая — не та, что бывает между вопросами, а та, что наступает перед ударом. Сокджин смотрел на Минсу. И чувствовал, как внутри что-то поднимается. Не гнев. Гнев был знакомым, с гневом он умел работать — тот выходил в музыку, в тексты, в крик со сцены. То, что поднималось сейчас, было другим. Оно не имело названия. Оно просто копилось пятнадцать лет. Перед глазами всплыло лицо. Не Минсу. Другое. Менеджер по трейни, фамилию которого он давно вычеркнул из памяти. Тот тоже улыбался — когда говорил пятнадцатилетнему Сокджину, что он слишком пухлый для камеры. Что он должен меньше есть. Что он должен больше улыбаться. Что он не имеет права плакать, потому что слёзы — это некрасиво. Он вспомнил, как стоял перед зеркалом в общей ванной, в три часа ночи, и репетировал улыбку. Он вспомнил, как уходил из группы. Не уходил — бежал. Как кто-то из мемберов кричал ему в спину: «Ты никто без нас, Сокджин-а!» И как он верил, что это правда. Он вспомнил всё это. А потом — перестал вспоминать. — Что я скажу? Его голос прозвучал ровно. Намджун замер. Сокджин встал. Стул отъехал назад с противным скрежетом. Он обошёл стол, спустился с небольшого подиума и пошёл прямо в зал, между рядами. Никто не успел его остановить — охранник замешкался, Намджун привстал, но было поздно. Сокджин уже стоял перед третьим рядом, глядя на Хан Минсу сверху вниз. — Я скажу, — его голос был тихим, и от этого ещё более опасным, — что вы, господин Хан, уже пятнадцать лет сидите в первом ряду и аплодируете каждому моему шагу. Только овации у вас из грязи. Вы не журналист. Журналисты ищут правду. Вы ищете падаль. И ваша газета — не СМИ, а помойка, в которую вы сбрасываете всё, до чего смогли дотянуться. По залу пробежал ропот. Вспышки защёлкали чаще — фотографы чуяли кровь. Минсу перестал улыбаться. Сокджин обвёл зал взглядом, на секунду задержавшись на лице Ли Ары — та сидела с блокнотом, не строча, а просто глядя на него с каким-то странным, почти клиническим интересом. — Вы спрашиваете, что я скажу тем, кто считает меня предателем? — он снова посмотрел на Минсу. — Ничего. Я пятнадцать лет оправдывался. Хватит. А тем, кто считает меня игрушкой... Он замолчал. В зале стало слышно, как где-то сзади скрипнул стул. — ...пусть купят новую, — уголок его рта дёрнулся в усмешке. — Эта уже с браком. Минсу открыл рот. То ли возразить, то ли задать следующий вопрос, но Сокджин уже не слушал. Он протянул руку, выхватил диктофон из пальцев журналиста и сжал его в кулаке. Пластик хрустнул. Тонко, жалобно. — Идите к чёрту, господин Хан, — сказал Сокджин почти буднично. — И передайте вашей редакции, что подписка на меня у них закончилась. Зал взорвался. Крики. Топот. Кто-то вскочил, кто-то продолжал снимать. Намджун уже пробирался к нему сквозь ряды, его лицо не выражало ничего, но Сокджин знал: потом, за дверью, он получит такой разнос, какого не получал даже от менеджеров в трейни. Охрана наконец очнулась. Где-то сбоку кричала женщина — кажется, пиарщица из его же команды. Вспышка. Вспышка. Вспышка. А Сокджин стоял посреди этого хаоса. И впервые за пятнадцать лет ему было всё равно. Не потому что он перестал бояться. А потому что то, что он чувствовал сейчас, было сильнее страха. Облегчение. Тёмное. Горячее. Почти радостное. Оно пульсировало где-то под рёбрами, как второе сердце, которое молчало пятнадцать лет и вдруг забилось. Ему понравилось. Ему понравилось смотреть в глаза Хан Минсу и видеть там не улыбку, а страх. Ему понравилось ломать этот чёртов диктофон. Ему понравилось быть не идеальным айдолом, не расчётливым бунтарём, а просто — собой, тем, кто плюёт на правила и не извиняется. И именно это было самым страшным.

[Фрагмент прямой трансляции. Платформа: YouTube. Канал: K-Live News. Время: 14:07:32]

КОММЕНТАТОР: ...мы только что стали свидетелями беспрецедентного инцидента. Ким Сокджин, бывший участник [название удалено], ныне независимый рок-музыкант, совершил физическое нападение на представителя прессы прямо во время официальной пресс-конференции. На кадрах, которые уже расходятся по сети, видно, как он вырывает устройство записи из рук журналиста, ломает его и угрожает присутствующим. Источники сообщают, что пострадавший журналист Хан Минсу получил травму запястья и намерен подать заявление в полицию. Реакция общественности...

[Количество зрителей в прямом эфире:

312 507. Комментарии: отключены.]

Той же ночью. Студия встретила его тишиной. Юнги ушёл час назад — молча, без единого слова. Только хлопнул дверью чуть громче обычного, и этот хлопок до сих пор стоял у Сокджина в ушах. Юнги не кричал. Он никогда не кричал. Но когда он молчал вот так — это было хуже любого крика. Сокджин сидел в кресле, откинув голову. В одной руке — стакан с остатками виски. В другой — телефон, который не замолкал уже шесть часов. Уведомления. Заголовки. Звонки. Он не отвечал. Телефон лежал экраном вниз на подлокотнике, и от него шёл ровный, раздражающий гул вибрации — как будто в комнате поселилось насекомое. На стене тикали часы. Самые обычные, круглые, дешёвые — такие вешают в офисах, чтобы сотрудники не забывали, что их время тоже имеет цену. Сейчас они отмеряли секунды, каждую — с громким, назойливым щелчком. На стене перед ним висела старая фотография в рамке. Семь подростков в нелепых сценических костюмах. Они улыбались. У них были глаза людей, которые ещё не знают, что мир состоит не только из музыки и света. Сокджин смотрел на эту фотографию и не чувствовал ничего. Вообще. «Когда это началось?» Он не мог вспомнить. Может, в ту ночь, когда он впервые не смог заплакать, хотя очень хотелось. Может, в тот день, когда он впервые вышел на сцену и понял, что тысяча кричащих фанатов не заменяют одного человека, который просто спросит: «Как ты?» Может, это было всегда — просто он заметил только сейчас. Телефон снова зажужжал. Чонгук. «Хён. Приехать?» Сокджин посмотрел на сообщение. Его палец завис над клавиатурой. Он набрал: «Не надо» — и стёр. Набрал: «Я в порядке» — и стёр, потому что врать Чонгуку было глупо, Чонгук всегда чувствовал враньё, у него на это был какой-то звериный нюх. Он просто отложил телефон. Снова. В студии было тихо. Так тихо, что он слышал, как на кухне капает кран, — Юнги, уходя, опять не закрутил его до конца. И собственное дыхание — слишком ровное для человека, который шесть часов назад разнёс свою карьеру в щепки. «Мне понравилось». Вот что пугало его больше всего. Не заголовки. Не судебные иски. Не звонки от Намджуна, которые он пока не готов был принять. А то, что в тот момент, когда он смотрел в глаза Минсу и ломал его чёртов диктофон, он чувствовал себя живым. Настоящим. Не персонажем, которого пятнадцать лет лепили из него продюсеры, журналисты, хейтеры и фанаты. А собой. И он не знал, кем был тот, кто стоял в зале. Тем, кем он был на самом деле. Или тем, кого от него всегда ждали.