Предел громкости

Телефон зазвонил в семь утра. Сокджин не спал. Он вообще не помнил, когда в последний раз спал по-настоящему — не проваливался в пьяное забытьё, а именно спал, с подушкой, с одеялом, с выключенным светом и выключенными мыслями. Он сидел в том же кресле, что и ночью. Виски в стакане закончился, лёд растаял, оставив на дне мутную воду. Телефон лежал на подлокотнике экраном вниз и гудел, гудел, гудел — сотни уведомлений, как стая мух над падалью. Он не переворачивал его уже несколько часов. Но этот звонок был другим. Рингтон — старая мелодия, которую он не менял лет десять, потому что она была записана на единственный контакт, ради которого стоило не менять рингтон. Мама. Сокджин посмотрел на экран. Фотография — они вдвоём, ещё до его дебюта, до всего. Ему пятнадцать, у него глупая стрижка и глаза, которые ещё не научились врать. Мать стоит рядом, положив руку ему на плечо, и улыбается так, как улыбаются люди, которые ещё не знают, что их ребёнок уходит в мир, который его сожрёт. Он нажал «принять». — Мам. Тишина. Не долгая — секунды две, но в этих двух секундах поместилось всё. Её дыхание. Его сердце, которое вдруг забилось где-то в горле. Гул холодильника в студии. — Сынок. Голос у неё был тихий, но не слабый. Мать никогда не говорила слабо — она прошла через мужа, который ушёл, когда Сокджину было десять, через его безумные годы в трейни, через его побег из группы, через всё. Она просто становилась тише, когда ей было больно. — Я видела новости. Сокджин закрыл глаза. Перед внутренним взором вспыхнул зал, лица, вспышки камер. Хруст пластика. Лицо Минсу — без улыбки, наконец-то без улыбки. И то тёмное, горячее облегчение, которое до сих пор пульсировало где-то под рёбрами. — Мам, я... — Ты поел? Он осёкся. Слова застряли в горле, как кость. — ...Что? — Ты поел? — повторила она. — По телевизору сказали, что ты ушёл с пресс-конференции и больше не появлялся. Я звонила всю ночь, ты не отвечал. Я подумала — может, ты хотя бы поел. Сокджин сидел в кресле и смотрел в стену перед собой. На стене висела фотография. Семь подростков. Он знал её наизусть — каждую трещинку на рамке, каждое лицо, каждый пиксель. — Нет, — сказал он. — Не поел. Мать вздохнула. Не осуждающе. Просто — как вздыхают люди, которые всю жизнь наблюдают за тем, как их дети делают себе больно, и ничего не могут с этим поделать. — Этот журналист, — сказала она вдруг, и её голос стал жёстче. — Я помню его. Он писал про тебя гадости ещё когда ты был в группе. Маленький, с крысиным лицом? — С лицом хорька, — поправил Сокджин, и уголок его рта невольно дёрнулся. — Хорёк, — согласилась мать. — Я смотрела пресс-конференцию. В прямом эфире. Он тебя провоцировал. Все это видели. Но они всё равно напишут, что виноват ты. — Потому что я сломал его диктофон. — Потому что ты сломал его диктофон, — эхом повторила она. — Сынок... Она замолчала. Сокджин слышал, как она подбирает слова — осторожно, как осколки стекла, чтобы не порезаться и не порезать его. — Я не буду тебя ругать, — сказала она наконец. — Ты взрослый. Ты сам знаешь, что натворил. Я просто хочу, чтобы ты помнил: что бы они ни писали, что бы ни говорили — ты не предатель. Ты никогда не был предателем. Ты просто устал. У Сокджина что-то сжалось в груди. Не боль. Хуже — тепло. От тепла он отвык. Тепло пробивало броню быстрее, чем любой удар. — Мам, — сказал он, и его голос дрогнул. Всего на секунду. На полслова. Она услышала. — Приезжай, когда сможешь, — сказала она. — Я приготовлю суп с клёцками. Твой любимый. И не читай комментарии. Дай себе хотя бы день. — Хорошо. — Поешь. — Обещаю. Она положила трубку. Сокджин остался сидеть с телефоном в руке. Экран погас. Он смотрел на своё отражение в чёрном стекле и не узнавал себя.

[Фрагмент новостной ленты. Платформа: Naver News. Время: 08:17:04]

ЗАГОЛОВОК: «Ким Сокджин совершил нападение на журналиста — полиция начала проверку» ПОДЗАГОЛОВОК: Представители Хан Минсу заявляют о травме запястья и намерении подать в суд. Представители музыканта от комментариев отказываются. КОММЕНТАРИЙ (топ-1, 4 721 лайк): «Он всегда был больным на голову. Ещё в группе срывался. Теперь вся Корея увидела его истинное лицо. Позор». КОММЕНТАРИЙ (топ-2, 3 845 лайков): «Корея? Он уже не кореец. Он американская подстилка. Пусть там и остаётся». КОММЕНТАРИЙ (топ-3, 2 103 лайка): «Кто-нибудь думает о журналисте? Ему сломали руку! Этого монстра нужно посадить!!!» Намджун приехал в девять. Сокджин услышал его шаги ещё из коридора — тяжёлые, размеренные, с той особой интонацией, с какой ходят люди, которые не привыкли тратить время на ерунду. Дверь открылась без стука. Намджун не стучал — у него был свой ключ и своё представление о границах, которое Сокджин давно перестал оспаривать. Он вошёл в студию, как входят в операционную. Костюм — серый, идеально отглаженный, несмотря на ранний час. Очки — тонкая оправа, которую он носил последние пару лет и которая делала его похожим на профессора литературы, а не на адвоката скандалистов. В руке — папка. — Проснулся? — спросил он, окидывая взглядом пустой стакан, помятое кресло и тёмные круги под глазами Сокджина. — Или так и не ложился? — Доброе утро, Намджун-а, — сказал Сокджин. Голос был сиплый, как будто он орал всю ночь, хотя он просто молчал. — Проходи. Чувствуй себя как дома. Хотя ты уже. Намджун проигнорировал сарказм. Он сел в кресло напротив, положил папку на журнальный столик и открыл её. Документы. Много документов. — Я не буду ходить вокруг да около, — сказал он. — Ситуация дерьмовая. Хуже, чем ты, вероятно, думаешь. — Я думаю, что всё пиздецки плохо, — сказал Сокджин. — Насколько сильно я ошибаюсь? Намджун снял очки, протёр их платком и снова надел. — Во-первых, Хан Минсу подаёт в суд. Нападение на представителя прессы, уничтожение частной собственности. Диктофон, кстати, стоил триста долларов. Я проверил модель. — Не жирно для хорька? — Он также заявляет о травме запястья, — продолжил Намджун, не реагируя на шутку. — Приложил медицинскую справку. Говорит, ты выкручивал ему руку. — Я не трогал его руку. Я взял диктофон. Диктофон был у него в руке. — Я знаю. Ты знаешь. Но на видео с трёх ракурсов, включая тот, что снимал телефоном какой-то стажёр из «K-News», видно резкое движение. Очень резкое. И его гримаса боли, которую он изобразил через секунду после того, как ты отвернулся. Угадай, какой ракурс сейчас крутят по всем каналам? Сокджин потёр переносицу. Голова начинала болеть — тупая, ноющая боль где-то за глазами, предвестник мигрени, которая приходила всегда, когда он не спал больше суток. — Что ещё? — Во-вторых, — Намджун перевернул страницу, — три рекламных контракта приостановлены. Тот бренд часов, который ты рекламировал в прошлом году, уже выступил с заявлением, что «осуждает любые формы насилия» и «пересматривает сотрудничество». Парфюмерный бренд из Америки пока молчит, но их пиарщики прислали мне письмо с вопросом «как вы планируете урегулировать ситуацию». Я ещё не ответил, потому что честный ответ их не устроит. — Какой честный? — Что я не планирую ничего урегулировать. Что ты взрослый человек, который сорвался после пятнадцати лет травли, и если они хотят разорвать контракт — пусть рвут. Сокджин поднял бровь. Намджун редко говорил что-то подобное. Обычно его речь состояла из «мы должны минимизировать ущерб», «репутационные риски» и «давай сначала подумаем, а потом сделаем». Видимо, ночь у него тоже была долгой. — В-третьих, — Намджун закрыл папку и посмотрел на Сокджина в упор, — ты понимаешь, что в Корее тебе теперь не работать? Тишина. Сокджин смотрел на закрытую папку. — Понимаю. — Я не про ближайшие полгода. Я про то, что культура отмены здесь не прощает. Вообще. Ты ударил журналиста — в их глазах. Ты публично послал прессу. Ты назвал их помойкой в прямом эфире. Это не забудут. Через пять лет, через десять — кто-нибудь обязательно поднимет этот случай, если ты попытаешься вернуться. Корейский рынок для тебя закрыт. Может быть, навсегда. Сокджин встал. Подошёл к окну. За окном был Сеул — серый, утренний, равнодушный. Где-то внизу ползли машины. Где-то на другой стороне города его мать варила суп с клёцками и ждала звонка. — Я знаю, — сказал он тихо. — Ты знаешь, — повторил Намджун. — Но ты всё равно это сделал. Сокджин обернулся. Их взгляды встретились. — Да. Я всё равно это сделал. Намджун долго смотрел на него. Потом вздохнул и снял очки. Без очков его лицо казалось старше — морщины вокруг глаз, складка между бровей, которая залегла там, кажется, навсегда. — Ты подарил им себя на блюдечке, Сокджин-а, — сказал он. — Красиво. Эффектно. С фейерверками. И знаешь, что самое паршивое? — Что? — Ты сделал это красиво, — повторил Намджун. — Я пятнадцать лет в этом бизнесе. Я видел, как артисты срываются — в истерику, в слёзы, в пьяный бред. А ты стоял там и выглядел так, будто наконец сказал правду. И это бесит меня больше всего, потому что теперь я должен тебя защищать, а ты даже не жалеешь. Сокджин молчал. Потому что Намджун был прав. Он не жалел. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спросил Сокджин. Намджун встал, поправил пиджак и взял папку. — Для начала — ничего. Совсем ничего. Никаких интервью, никаких постов, никаких публичных появлений. Если кто-то спросит — «без комментариев». Если кто-то напишет гадость — молчишь. Ты уже сказал всё, что хотел. Теперь дай мне поработать. — Ты можешь что-то сделать? — Я могу попытаться, — сказал Намджун, направляясь к двери. — Но я не волшебник. Я юрист. А ты сделал всё, чтобы моя работа стала невыносимой. — Он остановился в дверях и, не оборачиваясь, добавил: — Поешь что-нибудь. Ты выглядишь как смерть. Дверь закрылась. Сокджин остался один.

[Личное сообщение. Платформа: KakaoTalk. Время: 11:42:51]

АРА: Сокджин-щи, это Ли Ара из Rolling Stone Korea. Я была вчера в зале. Я не буду брать у вас интервью, если вы не готовы. Но когда будете готовы — я хотела бы услышать вашу версию. Не для скандала. Для истории. За этими заголовками что-то есть. Я видела ваше лицо. Вы не псих. Вы просто человек, который устал врать. Мой номер ниже. Удалите это сообщение, если не хотите отвечать. [Контакт: +82-10-XXXX-XXXX] День прошёл как в тумане. Сокджин не выходил из студии. Он лежал на диване, смотрел в потолок и считал трещины. Их было семь. Он пересчитал их раз двадцать. Потом встал, выпил воды, снова лёг. Телефон он отключил — просто выключил, без церемоний, и положил в ящик стола, чтобы не слышать даже вибрации. Он думал о матери. О супе с клёцками. О том, как она сказала «ты просто устал». Она всегда понимала больше, чем говорила. Он думал о Намджуне. О его словах: «Ты сделал это красиво». Это был странный комплимент. Почти отцовский. Или старшебратский. Он никогда не спрашивал Намджуна, почему тот вообще с ним работает. У Намджуна были клиенты с деньгами и без скандалов. А он выбрал Сокджина. Может быть, стоило спросить. Он думал о Юнги. Тот так и не позвонил. Молчание Юнги висело в воздухе, как запах озона перед грозой. Что-то будет. Что-то нехорошее. Или, наоборот, слишком честное — что для Юнги было примерно одно и то же. Он думал о Чонгуке. Тот прислал ещё одно сообщение перед тем, как Сокджин выключил телефон: «Хён, если ты не ответишь до вечера, я просто приеду». Чонгук был из тех людей, которые не угрожали впустую. Он думал о фотографии на стене. О семи подростках. Интересно, кто из них сейчас смотрит новости и качает головой? Кто пишет в чатах: «Я всегда знал, что он кончит именно так»? А кто — если такие остались — думает: «Он сделал то, на что у нас никогда не хватало смелости»? Он думал о себе пятнадцатилетнем. О том, кем он был. О том, кем стал. О том, есть ли между ними хоть что-то общее, кроме имени. Ответа не было. Чонгук приехал в одиннадцать ночи. Сокджин услышал рёв мотора ещё за квартал — низкий, утробный, как рычание зверя. Он знал этот звук. Ducati Diavel, чёрный матовый, с красной полосой вдоль рамы. Чонгук купил его два года назад и с тех пор, кажется, спал на нём чаще, чем в собственной квартире. Через минуту в дверь постучали. Не позвонили — постучали. Три удара. Быстрых, уверенных. Сокджин открыл. На пороге стоял Чонгук. Косуха поверх белой футболки. Джинсы, потёртые на коленях. На запястье — кожаный браслет с металлической пряжкой, старый, вытертый почти до дыр. Татуировки на костяшках пальцев — мелкие буквы, которые складывались в слова, но Сокджин никогда не спрашивал, что они значат. Волосы взъерошены после шлема. Глаза — тёмные, живые, слегка встревоженные. — Ты выглядишь как дерьмо, хён, — сказал Чонгук вместо приветствия. — Спасибо, — сказал Сокджин. — Ты тоже. Чонгук улыбнулся — та самая улыбка, из-за которой медсёстры в его клинике, наверное, падали в обморок. Открытая. Наглая. Почти детская, если не смотреть в глаза. — Одевайся, — сказал он. — Мы едем. — Куда? — Неважно. — Я не в настроении. — Поэтому мы и едем. — Чонгук прислонился к дверному косяку. — Ты всю ночь просидел один. Весь день просидел один. Если просидишь ещё и эту ночь — ты начнёшь разговаривать с мебелью. — Я уже разговариваю с мебелью. — О чём? — О том, что креслу не нравится, когда я в нём сплю. Чонгук фыркнул. — Креслу не нравится, потому что ты тяжёлый. Одевайся. Я жду внизу. Если через пять минут тебя не будет — я поднимусь и вынесу тебя сам. У меня чёрный пояс, если ты забыл. — У тебя чёрный пояс по тхэквондо, а я вешу шестьдесят пять килограммов. — Шестьдесят шесть, — поправил Чонгук. — Я видел твою карточку здоровья, когда ты проходил обследование у нас в клинике. — Ты нарушаешь врачебную тайну. — Я не врач. Я бизнесмен. — Чонгук оттолкнулся от косяка. — Четыре минуты пятьдесят, хён. И исчез в темноте коридора. Через шесть минут они мчались по ночному Сеулу. Сокджин сидел позади Чонгука, вцепившись в его куртку. Ветер бил в лицо, выбивал слёзы из глаз, заглушал всё — мысли, память, заголовки новостей, слова Намджуна, молчание Юнги, голос матери. Оставался только рёв мотора и скорость. И ночь — чёрная, бесконечная, рассекаемая фарой, как лезвием. Они выехали на мост через Ханган. Огни города дрожали в воде, рассыпаясь золотой рябью. Где-то слева проплыла башня Намсан, похожая на иглу, воткнутую в сердце ночи. Сокджин смотрел на всё это и чувствовал странное, почти забытое чувство. Свобода? Нет. Скорее — анонимность. Они были просто двумя людьми на мотоцикле. Никто не смотрел. Никто не снимал. Никто не ждал, что они оступятся. Чонгук свернул с моста, проехал через спящий промышленный район и остановился на смотровой площадке над рекой. Заглушил мотор. Тишина обрушилась, как лавина. Они слезли с мотоцикла. Чонгук снял шлем, достал из внутреннего кармана пачку сигарет, молча протянул одну Сокджину. Тот взял. Щелчок зажигалки. Огонёк на секунду высветил лицо Чонгука — острый подбородок, тёмные брови, шрам на щеке, о котором он никогда не рассказывал. Они курили молча. — Мой отец, — сказал вдруг Чонгук, глядя на воду, — хотел, чтобы я стал врачом. Настоящим. Терапевтом. Или хирургом. Чтобы я работал в государственной больнице и лечил людей, а не делал сиськи богатым тёткам. Сокджин молчал. Чонгук редко говорил о себе. Когда он начинал — стоило слушать. — Когда я сказал ему, что открываю клинику пластической хирургии, он перестал со мной разговаривать. Вообще. На два года. Представляешь? — Чонгук затянулся и выпустил дым в чёрное небо. — А когда я сделал первую татуировку, он сказал, что я больше не его сын. У него в голове была картинка, понимаешь? Идеальный сын. Идеальная карьера. Идеальная жизнь. А я в эту картинку не влез. — Почему ты не сдался? — спросил Сокджин. Чонгук повернулся к нему. В темноте его глаза блестели — не от слёз, от огонька сигареты. — Потому что я понял: я не могу прожить две жизни. Днём быть одним, ночью — другим. Рано или поздно одна из них тебя убьёт. Либо ты сломаешься, либо взорвёшься. Я выбрал — пусть лучше взорвусь. Зато буду собой. Сокджин смотрел на него. Чонгук, 30 лет. Владелец сети клиник. Человек, который днём носит костюм за три тысячи долларов, а ночью гоняет на байке по подпольным трассам. Человек, у которого хватило смелости быть собой, даже когда это стоило ему отца. — Ты поэтому меня понимаешь? — спросил Сокджин. — Я тебя понимаю, — сказал Чонгук, — потому что я тоже устал врать. Просто я делаю это тихо. А ты — громко. Ты сломал диктофон перед камерами. Я сломал отцовские ожидания. Разница только в том, что мою поломку никто не снял на видео. Сокджин усмехнулся — впервые за двое суток. — Ты странный, Чонгук-а. — Я знаю, — сказал Чонгук и затушил сигарету о подошву ботинка. — Поэтому у меня нет друзей, кроме тебя. Поехали обратно. Тебе надо поспать.

[Личное сообщение. Платформа: KakaoTalk. Время: 02:13:44]

НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР: Ты был великолепен вчера. Когда ты смотрел на него — у тебя были глаза человека, который больше не боится. Я давно ждал этого. Ты наконец стал собой. НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР: [Изображение] НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР: У тебя красивый дом. Особенно кухня. Особенно когда в ней горит свет, а ты сидишь в студии и думаешь, что тебя никто не видит. Сокджин прочитал сообщение уже после того, как Чонгук уехал. Он стоял посреди тёмной студии и смотрел на экран. Сердце забилось где-то в горле. Фотография была сделана изнутри его квартиры. С кухни. В кадре — барная стойка, его кружка с недоумённым смайликом, плита, на которой он позавчера разогревал рамён, и окно, за которым — ночной Сеул. Он не был дома уже двое суток. Всё это время он провёл здесь, в студии, в десяти километрах от квартиры. А значит, кто-то был там. Без него. Прямо сейчас. Или был недавно. Он поднял глаза и посмотрел на дверь студии — запертую, с работающей сигнализацией. Всё было цело. В квартире сигнализация тоже была. И, видимо, она не сработала. Или он забыл её включить. Или тот, кто вошёл, знал, как её отключить. Телефон снова зажужжал. НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР: Не бойся. Я не причиню тебе вреда. Я просто хочу, чтобы ты знал: я рядом. Я всегда рядом. Сокджин смотрел на сообщение. Его пальцы побелели на корпусе телефона. Где-то в глубине студии тикали часы. Завтра ему предстояло встретиться с Намджуном, чтобы обсудить судебные иски. Завтра ему предстояло отвечать на звонки, читать заголовки, жить дальше. Но сейчас, в два часа ночи, он стоял в пустой студии и понимал: что-то ещё только начинается. Он набрал ответ. Два слова. «Кто ты?» Ответ пришёл через секунду. НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР: Твой главный фанат.