Предел громкости

Письмо пришло во вторник. Сокджин проверял почту редко — всем, кому было нужно, писали в мессенджеры. Но Намджун скинул ему несколько документов по иску и велел прочитать. Он открыл ящик, пролистал входящие — счета, спам, ещё счета — и вдруг замер. Тема: «Сокджин-а, это Хёну. Не удаляй». Хёну. Ли Хёну — бывший лидер группы. Человек, который когда-то учил его правильно кланяться перед продюсерами. Который будил его в пять утра на репетиции. Который стоял в дверях общежития и кричал ему в спину: «Ты никто без нас». Пятнадцать лет назад. Сокджин смотрел на экран. Палец завис над кнопкой «удалить». Опустился. Снова поднялся. Он выдохнул и открыл письмо. «Сокджин-а. Я знаю, ты не хочешь меня слышать. Я бы тоже не хотел. Но я должен тебе кое-что рассказать. Это касается того журналиста — Минсу. И не только его. Если сможешь — дай мне пять минут. Я буду в Сеуле до пятницы. Вторник, среда, четверг — любое время. Любое место. Хёну.» Сокджин перечитал письмо трижды. Потом закрыл ноутбук и пошёл на кухню. Налил воды. Выпил. Постоял у окна, глядя на серый сеульский вечер. Хёну. Лидер. Тот, кто всегда говорил: «Мы — семья». Тот, кто первым отвернулся. — Что случилось? — Юнги появился в дверях кухни бесшумно, как он всегда появлялся. — Ничего. — Ты стоишь у окна с пустым стаканом уже пять минут. Сокджин обернулся. — Хёну написал. Юнги замер. Его лицо не изменилось — он умел держать лицо в любой ситуации, — но пальцы, сжимавшие кружку с кофе, побелели. — Что ему нужно? — Говорит, хочет встретиться. Что-то рассказать про Минсу. — И ты ему веришь? — Я не знаю. Юнги поставил кружку на стол — медленно, как будто она была из хрусталя. — Хёну, — сказал он, и в его голосе появился тот самый металлический оттенок, который означал крайнюю степень сдерживаемой ярости. — Тот самый Хёну, который пятнадцать лет назад орал тебе в спину. Который ни разу не позвонил. Ни разу не написал. И сейчас, когда ты под следствием, когда каждая твоя ошибка стоит миллионы, он вдруг объявляется и хочет встретиться? — Он говорит, у него есть информация о Минсу. — А я говорю — это ловушка. — Юнги шагнул ближе. — Я этих людей знаю, Сокджин. Ты их знаешь. Они пятнадцать лет держали лицо, пятнадцать лет делали вид, что ты не существуешь. А теперь, когда ты в дерьме, он вдруг решил помочь? Не верю. Я им не верю. И тебе не советую. — Я знаю, — сказал Сокджин. — Но я всё равно должен пойти. Юнги смотрел на него. Челюсть сжата, глаза холодные. — Ты понимаешь, что он может привести журналистов? Что каждое твоё слово запишут, перевернут, продадут? Как обычно. — Понимаю. — Понимаешь, но всё равно идёшь. — Я не могу иначе, Юнги. — Сокджин впервые за разговор поднял на него прямой взгляд. — Я пятнадцать лет не знал, почему они так со мной. Почему он так со мной. Сейчас он говорит, что хочет рассказать. Если это ловушка — я хотя бы узнаю, что он стал тем, кем стал. Если нет — узнаю правду. В любом случае это лучше, чем сидеть и гадать. Юнги молчал. Долго. Пауза тянулась, как струна, которую вот-вот сорвут. — Я всё равно тебя не отговорю, — сказал он наконец. Голос был тихий, но не сдавшийся — скорее, констатирующий факт. — Что бы я ни сказал, ты сделаешь так, как считаешь нужным. У нас всегда так было, да? — Всегда, — подтвердил Сокджин. Юнги развернулся и вышеёл из кухни. Намджун приехал через час после звонка. К тому времени Юнги вернулся в студию и сидел за пультом, полностью уйдя в работу — то есть, активно делая вид, что ничего не случилось. Намджун окинул взглядом его напряжённую спину, оценил гробовое молчание и понял всё без объяснений. — Юнги против, — констатировал он, садясь в кресло. — Юнги сам за себя скажет, — донеслось от пульта. — Юнги считает, что это ловушка, — пояснил Сокджин. — А ты? — А я считаю, что должен пойти. Намджун вздохнул и открыл свою неизменную папку. — Хорошо. Тогда давай сделаем так, чтобы это прошло спокойно. Что именно он предлагает? — Встретиться. Любое место, любое время до пятницы. — Уже легче. — Намджун достал телефон, открыл календарь. — Значит, место выбираем мы. Я знаю тихое кафе на окраине — старый ханок, там есть отдельный кабинет. Никакой лишней публики, тихо, можно говорить спокойно. Владельцы меня знают, обеспечат приватность. Если Хёну согласится прийти туда и без посторонних — хорошо. Если нет — будем думать дальше. — Я пойду один, — сказал Сокджин. — В кабинет, с ним. Это моё прошлое. — А я буду рядом, — сказал Намджун. — Посижу в основном зале, поработаю. Если что-то пойдёт не так — ты меня позовёшь. Или я сам пойму. Но в ваш разговор я не лезу. Сокджин перевёл взгляд на Юнги. Тот не обернулся. — Я не пойду с тобой, — сказал Юнги глухо. — Я не смогу смотреть на него. Если я его увижу — я ему скажу всё, что не сказал пятнадцать лет назад. И тебе это не поможет. Так что пусть Намджун пьёт кофе в соседнем зале. А я подожду здесь. — Вот и решили, — подытожил Намджун. — Я всё организую. Встреча завтра. Они встретились в маленькой кофейне на окраине Сеула — в месте, где не бывает журналистов, потому что там вообще мало кто бывает. Намджун выбрал его лично: старая ханок-кофейня с отдельным кабинетом, тихо, никакой лишней публики. Сам он остался в основном зале с ноутбуком — достаточно близко, чтобы Сокджин мог позвать его в любую секунду, достаточно далеко, чтобы не слышать разговор. Хёну пришёл первым. Сокджин увидел его через окно, ещё с улицы, и на секунду остановился. Пятнадцать лет. Первое чувство было — шок. Не от того, что Хёну постарел. А от того, что он стал выглядеть как человек, который проиграл. Тот Хёну, которого Сокджин помнил, был олицетворением уверенности: прямая спина, острый взгляд, лёгкая улыбка лидера, который точно знает, куда ведёт команду. От того Хёну здесь не осталось ничего. Хёну постарел. Не так, как стареют люди — он постарел так, как стареют те, кто много улыбается на публике и мало спит дома. Перед ним сидел уставший мужчина с сединой на висках и опущенными уголками губ. Он смотрел в стол. И в этом взгляде, устремлённом в никуда, было больше правды о последних пятнадцати годах, чем в любых словах. Второе чувство пришло следом — старая, забытая боль. Не гнев. Гнев ушёл куда-то в сторону, вытесненный чем-то более сложным. Как будто внутри открылась дверь, которую он запер пятнадцать лет назад и надеялся никогда не открывать. Хёну поднял глаза, когда Сокджин вошёл. Встал. Они стояли друг напротив друга — двое мужчин, которые когда-то делили одну комнату, одну еду, одну мечту. Которые не разговаривали пятнадцать лет. — Привет, — сказал Хёну. Голос у него был ниже, чем раньше, и глуше. Как будто он разучился говорить громко. — Привет, — сказал Сокджин. Они сели. Молчание длилось долго — не враждебное, но тяжёлое, как вода в застойном пруду. — Ты хорошо выглядишь, — сказал Хёну. — Ты тоже, — соврал Сокджин. — Зачем ты хотел меня видеть? Хёну опустил взгляд на свою чашку. Повертел её в пальцах. За окном шумел вечерний Сеул, но здесь, в старом ханоке, было тихо. — Ты смотрел мои интервью? — спросил он вдруг. — После твоего ухода. Что я говорил. — Нет, — сказал Сокджин. — Я не мог. — Я везде говорил одно и то же, — Хёну поднял глаза. — Что ты предал нас. Что ты бросил семью. Что ты выбрал себя, а не группу. Я говорил это годами. На камеру. На радио. Везде. Я выстроил целую историю, в которой ты был злодеем, а я — тем, кто остался и боролся. — Он замолчал, провёл ладонью по лицу. — И знаешь, что самое страшное? Я сам в это верил. Я убедил себя, что это правда. Потому что если это не правда — тогда что? Тогда получается, что ты просто ушёл. Что ты сделал выбор, который я не смог. А я остался в клетке и делал вид, что это достоинство. Сокджин молчал. — Мы все завидовали тебе, — продолжил Хёну. Его голос стал глуше. — Не твоей карьере, не твоим контрактам, не твоей Америке. Твоей смелости. Ты встал и ушёл. Ты сказал «нет», когда мы все продолжали говорить «да». Ты сломал клетку, а мы даже не признавались себе, что сидим в ней. И за это мы тебя ненавидели. Я тебя ненавидел. Но это была не ненависть. Это была зависть. Чёрная, липкая, многолетняя. Он перевёл дыхание. Его пальцы дрожали, когда он поднимал чашку. — Когда я сказал тебе «ты никто без нас», — он посмотрел Сокджину прямо в глаза, — я не тебе это говорил. Я говорил это себе. Потому что я сам был никто без группы. Я до сих пор никто без группы. Группа развалилась, и я развалился вместе с ней. А ты — ты стал только больше. То, что я сказал тебе тогда... — он замолчал, подбирая слова. — Это было неправильно. Это было жестоко. Я был молодой, напуганный и злой. И я не должен был этого говорить. Я жалею об этом. Я жалею об этом пятнадцать лет. — Почему ты пришёл сейчас? — спросил Сокджин. Голос его звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Потому что я увидел тебя на пресс-конференции. — Хёну впервые за вечер слабо улыбнулся. — Ты сломал его диктофон. Ты назвал его стервятником. Ты стоял там, один, перед всеми, и говорил правду. Я смотрел и плакал. У меня тряслись руки. Я понял: вот оно. Вот то, чего я никогда не мог. Ты снова сделал шаг, на который у меня не хватило духа. Я решил: если я не могу быть смелым, как ты, я хотя бы могу помочь. Чем угодно. Хотя бы так. Он вытащил телефон. Открыл переписку. Протянул Сокджину. — Хан Минсу выходил на меня. Три года назад. Предлагал деньги за информацию о тебе. Грязную информацию. Хотел, чтобы я подтвердил, что ты был проблемным, что ты срывал репетиции, что ты нюхал кокс — всё, что угодно, лишь бы звучало скандально. Я отказался. Но он выходил и на других. Я не знаю, кто согласился. Но кто-то мог. Здесь его сообщения. Я сохранил всё. Сокджин взял телефон. Пальцы скользнули по экрану. Фразы Минсу — те же, что он видел в своей почте, в статьях, в заголовках. Грязь в обмен на наличные. — Ты можешь переслать это моему юристу? — Конечно, — сказал Хёну. — я всё перешлю. Сокджин отдал телефон. Они сидели молча. Кофе остыл. — Я не жду, что ты меня простишь, — сказал Хёну. — Я пятнадцать лет поливал тебя грязью. Прощения за такое не просят. Я просто хотел, чтобы ты знал. Что ты был прав. Все эти годы — ты был прав. И то, что я сказал тебе тогда — это была ложь. Ты всегда был кем-то. Всегда. Ты стал кем-то вопреки всему, что мы тебе говорили. И я рад, что у тебя получилось. Сокджин смотрел на него. На этого уставшего человека, который таскал в себе камень пятнадцать лет и только сейчас решился его сбросить. Внутри что-то отпустило. Не прощение — до прощения было ещё далеко. Но ясность. Понимание. То, чего ему не хватало все эти годы. — Спасибо, — сказал он. — За то, что пришёл. И за переписку. Хёну кивнул. Он выглядел так, будто с его плеч сняли что-то огромное. — Если тебе когда-нибудь понадобится что-то ещё — звони. У тебя есть мой номер. Если ты его не удалил. — Не удалил. Хёну встал. У двери он обернулся. — Сокджин-а. Тот трек. «Burn the Mask». Я слушал его. Раз двести. Ты написал его для нас, да? Для всех нас? Сокджин кивнул. — Он был для нас, — сказал Хёну. — Мы просто не хотели этого слышать. И ушёл. В студии горел свет. Юнги сидел за пультом — в той же позе, что и несколько часов назад. На первый взгляд могло показаться, что он вообще не двигался. Но Сокджин заметил: кружка с кофе переставлена с левой стороны на правую. Пепельница полная. На микшерном пульте — свежий стикер с надписью «Проверить вокал, третий дубль», которого утром не было. Юнги не просто сидел — он ждал. И пытался скрыть это за работой. Он не обернулся на звук открывающейся двери. — Ну? — спросил он, не отрываясь от экрана. Голос был нейтральным, даже скучающим. Но этим не обмануть Сокджина — он слишком хорошо знал этот тон. — Он дал переписку с Минсу. Тот предлагал ему деньги за грязь. Хёну отказался. Намджун уже получил скрины. — Это хорошо, — Юнги наконец развернулся на стуле. — Что он сам? Чего хотел? Сокджин сел на диван. Усталость навалилась внезапно — не после разговора, а именно сейчас, в безопасности студии, где можно было наконец расслабиться. — Извиниться, — сказал он. — Не прощения просил. Просто хотел, чтобы я знал. Сказал, что завидовал. Все эти годы. Что я сломал клетку, а они не смогли. — И всё? — Юнги прищурился. — Пятнадцать лет молчал, а сейчас решил извиниться? — Он увидел пресс-конференцию. Сказал, что плакал, когда смотрел. Юнги издал короткий смешок — без веселья, скорее, как выпуск пара. — Плакал он. Красиво. А ты что? Простил? — Я не знаю. — Сокджин потёр глаза. — Я не чувствую злости. Устал злиться. Он сказал то, что мне нужно было услышать ещё тогда, пятнадцать лет назад. Теперь я хотя бы знаю, почему всё было так. Юнги кивнул. Несогласие было написано у него на лице, но он оставил его при себе. — Я бы не простил, — сказал он тихо. — Никогда. Я не умею прощать. Особенно тех, кто бил по своим. — Я знаю. Поэтому ты — это ты, а я — это я. — Поэтому ты — это ты, а я — это я, — эхом повторил Юнги. Он помолчал, покрутил ручку на пульте без всякой цели. — Ладно. Раз он не оказался уродом — уже хорошо. Будем считать, что вечер прошёл не зря. — Угу, — сказал Сокджин, откидываясь на спинку дивана. — Я тут трек докрутил, — сказал Юнги. — Тот, что ты начал и бросил. Послушаешь? — Про правду? — Про правду. Сокджин закрыл глаза. — Давай.

[Личное сообщение. Платформа: KakaoTalk. Время: 00:17:23]

НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР: Ты встречался с ним. С тем, кто тебя предал. Ты простил его? НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР: Ты заблокировал меня. А его — простил. Чем я хуже? Я никогда тебя не предавал. Я всегда был рядом. Всегда. НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР: Ты не отвечаешь. Ты думаешь, что я никто. Но я не никто. Я единственный, кто видит тебя настоящего. НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР: Ты зря так. Ты зря. Ты узнаешь. Ты всё узнаешь. Сокджин читал сообщения одно за другим. Первое — холодок по спине. Второе — сжатые челюсти. Третье — пальцы, стиснувшие телефон. Четвёртое — настоящий страх, не тот, что был раньше, а глубокий, животный. Накал рос. Ревность, непонимание, злость, обида — всё это пульсировало в коротких фразах, как оголённый провод. Он сделал скриншоты и переслал Намджуну. «Он опять написал. Это уже не просто сообщения. Мне страшно.» Намджун ответил через минуту: «Сохраняй всё. Скрины, логи, время. Я уже подключил службу безопасности. Ты не один.» Сокджин отложил телефон. Юнги настраивал микрофон. В студии загорелась красная лампа — «запись». — Готов? — спросил Юнги. — Почти, — сказал Сокджин. Он встал, подошёл к микрофону, надел наушники. Закрыл глаза. Где-то на границе сознания ещё пульсировали слова Джея: «Ты узнаешь. Ты всё узнаешь». Но сейчас, перед микрофоном, он мог хотя бы на время отодвинуть их в сторону. — Поехали, — сказал Юнги. И Сокджин запел.