Предел громкости

Подготовка началась за час до приезда Ли Ары. Намджун приехал первым — как всегда, без предупреждения, с папкой и выражением лица человека, который ожидает катастрофы, но надеется на чудо. Он сидел в кресле, положив ногу на ногу, и методично перечислял пункты: — Никаких откровений о личной жизни. Никаких имён бывших коллег. Никаких оценок k-pop индустрии в целом — только твой личный опыт. Если она спросит про Хан Минсу — скажи, что сожалеешь о форме, но не о содержании. Юридически это безопасно. Если спросит про суд — «без комментариев, дело в процессе». Если спросит про... — Намджун-а, — перебил Сокджин, — ты говоришь со мной как с подсудимым. — Ты и есть подсудимый. Буквально. — Намджун поправил очки. — Я пытаюсь сделать так, чтобы ты не стал ещё и осуждённым. Юнги стоял у пульта и проверял микрофоны — Ли Ара попросила разрешение записывать разговор ещё и на диктофон, и Сокджин согласился. Юнги воспринял это как личное оскорбление. — Я не для того настраивал эту студию, чтобы какая-то журналистка записывала тут свой подкаст, — проворчал он, подключая провода. — Ты говорил, что я должен был молчать, — сказал Сокджин. — И ты был прав. Там, на пресс-конференции, мне стоило сдержаться. Я не сдержался. Это моя ошибка, и я её признаю́. Но теперь молчать уже поздно. Сейчас говорить — единственное, что мне осталось. И я буду говорить. Просто теперь — с подготовленными вопросами и выключенными камерами. Юнги хмыкнул. Он всё ещё был зол — но не на Сокджина, а на саму ситуацию. На то, что пятнадцать лет можно держать лицо, а потом один вопрос от хорька перечеркнёт всё. — Я не недоволен тем, что ты говоришь, — сказал он наконец. — Я недоволен тем, что тебе вообще приходится это делать. Ты не должен оправдываться перед ними. — А я и не буду оправдываться, — ответил Сокджин. — Я буду рассказывать. Это разное. Юнги воткнул штекер с чуть меньшей силой, чем собирался. — Ладно. Говори. Только смотри, чтобы твои слова не перевернули так же, как в прошлый раз. — Поэтому здесь Намджун, — напомнил Сокджин. — Поэтому здесь Намджун, — эхом подтвердил Намджун. Сокджин сидел на диване и смотрел на свои руки. Пальцы слегка дрожали — не от страха, от недосыпа. Последние пять дней он спал урывками, по два-три часа. Кофе уже не помогал. Виски он перестал пить после первой ночи — понял, что алкоголь не глушит мысли, а только делает их громче. Телефон лежал на подлокотнике. Он снова посмотрел на сообщения с неизвестного номера. Их было уже несколько. Фотография его кухни. «Ты был великолепен вчера». «Я просто хочу, чтобы ты знал: я рядом». Он не отвечал ни на одно. Но перечитал каждое — раз по десять, как будто надеясь найти в них что-то, что объяснит: кто этот человек и как он проник в его дом. Пока не находил. Он сохранил номер в телефонной книге. Не как имя. Как диагноз. «Джей» — без лица, без пола, без возраста. Просто буква, которая теперь жила в его контактах и пульсировала где-то на границе между хейтером и одержимым. Если этому человеку нужно имя — пусть будет «Джей». Меньше знаешь — меньше боишься. По крайней мере, так он пытался себя убедить. — Ты в порядке? — спросил Намджун. — Нет, — сказал Сокджин. — Но я в порядке с тем, что я не в порядке. — Это уже что-то. В дверь позвонили ровно в одиннадцать. Ли Ара вошла в студию уверенным шагом. Сокджин знал её — не лично, но визуально. Она появлялась на пресс-конференциях уже пару лет, всегда с краю, всегда с блокнотом, всегда молчаливая. Он замечал её, потому что она не была похожа на остальных. Не выкрикивала вопросы, не толкалась локтями, не размахивала диктофоном как оружием. Просто стояла и смотрела. И этот взгляд — спокойный, оценивающий — запоминался. Сегодня она была одета просто: чёрный свитер, джинсы, тёмные волосы собраны в небрежный пучок. На плече — потёртый рюкзак. Из косметики — ничего, кроме едва заметного блеска на губах. Но Сокджин знал, что за этой простотой стоит. Он видел достаточно журналистов, чтобы отличить настоящего профи от позёра. Ара была профи. — Доброе утро, — сказала она. Голос оказался ниже, чем он ожидал. — Спасибо, что согласились. — Я ещё не дал согласие, — поправил Сокджин. — Я согласился на разговор. А там посмотрим. Ара кивнула — без обиды, как будто это было совершенно разумно — и села в кресло напротив. Оглядела студию. Задержала взгляд на фотографии на стене. На золотых дисках. На пульте, за которым сидел Юнги. — Это ваш саунд-инженер? — она кивнула в его сторону. — Мин Юнги. Он здесь живёт. Буквально. Я не могу его выселить. Юнги хмыкнул, не оборачиваясь. — И ваш юрист? — Ара посмотрела на Намджуна. — Ким Намджун, — представился тот. — Я здесь для того, чтобы мой клиент не сказал ничего такого, о чём потом пожалеет. — Или чтобы он пожалел о том, что сказал, но в юридически безопасной форме? Намджун позволил себе тонкую улыбку. — Именно. Ара повернулась к Сокджину. Она сидела прямо, не сутулясь, но и не напряжённо — как человек, который привык к долгим разговорам. — Я обозначу сразу, как я работаю, — сказала она. — Это интервью будет долгим. Я не гонюсь за громкими цитатами. Мне нужен контекст: кто вы, как вы пришли к тому, что случилось, и что вы сами об этом думаете. Если устанете — сделаем перерыв. Если захотите что-то вычеркнуть — я дам вам текст перед публикацией. Не для цензуры, а чтобы вы проверили, что я вас не переврала. Моя задача — не сделать из вас героя или злодея. Моя задача — показать человека. Вас. Сокджин молчал несколько секунд. Потом кивнул. — Спрашивайте. Ара включила диктофон и положила его на стол между ними. — Расскажите о вашем детстве. Не о трейни. О том, что было до. Каким вы были ребёнком? Сокджин моргнул. Он ожидал вопроса про скандал, про Минсу, про суд. Но не про детство. Он откинулся в кресле и задумался. — Я был шумным, — сказал он наконец. — Мать рассказывала: когда я был совсем маленьким, я мог орать часами. Не плакать — орать. От голода, от усталости, просто потому что мне что-то не нравилось. А когда чуть подрос — начал смеяться. Громко, на весь дом. Соседи реально стучали в стену. — Вы были счастливым ребёнком? — Да. — Он удивился тому, как легко это слово вышло. — Мы жили небогато, но я этого не замечал. У меня была мать, которая пела на кухне. У меня был старый плеер, на котором я слушал кассеты с роком. У меня была школа, где меня любили за то, что я смешил всех на переменах. Я был счастлив, пока не попал в индустрию. — Что изменилось? — Всё. — Сокджин посмотрел на фотографию на стене. — Когда тебе пятнадцать, и ты попадаешь в систему трейни, тебе говорят: забудь всё, что ты знал о себе. Ты не личность. Ты — проект. Ты будешь есть то, что мы скажем, спать столько, сколько мы разрешим, улыбаться так, как мы покажем. И ты веришь. Потому что тебе пятнадцать, и ты хочешь быть звездой. — Вы верили? — Я верил. — Сокджин перевёл взгляд на Ару. — Я делал всё, что они говорили. Я сидел на диетах. Я репетировал по шестнадцать часов. Я улыбался, даже когда у меня болела спина, даже когда меня тошнило от усталости. Я думал, что сцена — это свобода. — А оказалось? — Оказалось — золотая клетка. Ара слушала. Не перебивала. Иногда делала короткие пометки в блокноте — но редко, только чтобы зафиксировать ключевое. Основная её работа происходила в голове. Сокджин это чувствовал — и неожиданно для себя продолжил без вопроса. — Самое страшное в системе трейни — не физическая усталость. Не голод. Не боль. Самое страшное — это когда тебе говорят, что ты должен быть благодарен. Что миллионы подростков мечтают оказаться на твоём месте. Что ты не имеешь права жаловаться. И ты веришь. Ты думаешь: со мной что-то не так. Я неблагодарный. Я слабый. — И вы терпели. — Восемь лет. А потом — перестал. — Что случилось? Сокджин замолчал. Намджун напрягся. Юнги перестал крутить ручки. — Ничего, — сказал Сокджин. — Я просто проснулся однажды утром и понял: я не чувствую ничего. Я выхожу на сцену — пустота. Я пою — пустота. Я смотрю на людей, с которыми провёл годы в одной комнате, и понимаю, что мы чужие. Мы были коллегами по выживанию. А когда выживание закончилось — не осталось ничего. — Вы ушли один? — Да. — Сокджин бросил взгляд на Юнги. — Не совсем. Ара перехватила этот взгляд, но комментировать не стала. — Дальше была Америка, — продолжил Сокджин. — Свободное плавание. Своя студия. Своя музыка. Я думал: вот теперь-то я буду собой. Вот теперь-то я скажу всё, что думаю. И я говорил. А потом оказалось, что свобода — это тоже ловушка. — Почему? — Потому что ты думаешь, что сбежал от системы, а система бежит за тобой. Ты уходишь из k-pop, а тебе говорят: «Предатель». Ты поёшь рок, а тебе говорят: «Ты просто хочешь быть как западные звёзды». Ты молчишь — «он высокомерный». Ты говоришь — «он скандалист». Ты существуешь — и уже этого достаточно, чтобы тебя ненавидели. Я пятнадцать лет пытался быть собой. И каждую мою попытку мне возвращали как улику против меня. Он замолчал. В студии было тихо — только тикали часы на стене. Дальше были и другие вопросы — о первых годах в Америке, о студии, о музыке. О том, каково это: строить карьеру с нуля в чужой стране. О том, как он писал свой первый сольный альбом. О том, что говорила мать, когда он ушёл из группы. О том, звонил ли кто-то из бывших коллег. Вопросы были точные, иногда неудобные, но ни разу — грязные. Ара не подталкивала его к скандальным признаниям. Она давала ему пространство говорить — или не говорить. И он говорил. Больше, чем планировал. — Тот журналист, — сказала она ближе к концу разговора. — Хан Минсу. Почему именно он? Сокджин посмотрел на диктофон. — Потому что он был там с самого начала. Его первая статья обо мне вышла, когда мне было девятнадцать. «Айдол или пустышка?» — так она называлась. Он писал, что я бездарен, что я попал в группу только из-за внешности, что я не умею петь. Мне было девятнадцать. Я только дебютировал. Я прочитал эту статью и полночи просидел в ванной, чтобы никто не видел, как я плачу. А потом я вышел и улыбался. Как меня учили. Ара молчала. Сокджин продолжил: — Он писал обо мне пятнадцать лет. Каждый мой шаг, каждый мой альбом, каждое моё интервью — он перевирал, выдёргивал из контекста, смешивал с грязью. Он ни разу не написал правду. Ни разу. И когда он встал в том зале и спросил меня про предательство родины... — Сокджин усмехнулся. — Я просто устал. Устал быть боксёрской грушей. Устал улыбаться. Устал делать вид, что мне всё равно. Мне не всё равно. Мне никогда не было всё равно. — Вы сожалеете о том, что сделали? Сокджин посмотрел на Ару. Потом на Намджуна. Потом на Юнги, который сидел к нему спиной, но больше не притворялся, что работает. — Я сожалею о форме, — сказал он медленно. — Не о содержании. Я не должен был хватать его диктофон. Это было глупо. Я дал ему повод выставить себя жертвой. Но о том, что я сказал, я не жалею. Я сказал правду. Может быть, впервые за пятнадцать лет. Ара дописала последнюю строчку и выключила диктофон. — Спасибо, — сказала она. — Я знаю, как это тяжело. — Вы задавали вопросы, которые никто не задавал, — ответил Сокджин. — Это... было неожиданно. Ара встала и убрала диктофон в рюкзак. — Статья выйдет через неделю. Я пришлю текст перед публикацией. Вы сможете проверить, не перевернула ли я ваши слова, — она перевела взгляд на Намджуна, — а ваш юрист сможет проверить, нет ли там юридических рисков. Ничего не выйдет без вашего одобрения. — Вы позволяете редактировать? — спросил Сокджин. — Я позволяю вам убедиться, что я вас не исказила. Редактировать текст — моя работа. Но смысл должен остаться вашим. Когда она уже стояла в дверях, Сокджин окликнул её: — Ара-щи. Она обернулась. — Почему вы верите мне? Вы же не знаете меня. Может, я всё это придумал. Может, я действительно монстр, как они пишут. Ара посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. — Монстры не спрашивают, не монстры ли они, — сказала она. — Монстры вообще не задают вопросов. Они просто делают. Дверь закрылась. Сокджин остался сидеть в кресле. Юнги медленно развернулся на стуле. — Ну и что думаешь? — спросил он. — Ты ей веришь? Что она не перевернёт твои слова, как все остальные? Сокджин потёр глаза. Усталость навалилась внезапно — глубокая, почти физическая, как будто он вытащил из себя все внутренности и разложил по столу. — Я не знаю, — сказал он честно. — Она слушает. Это всё, что я могу сказать. Слушает, задаёт вопросы, которые никто не задавал. Но проверить можно только после публикации. Если перевернёт — значит, перевернула. А если нет... — он не закончил. — Тогда что? — Тогда, может быть, хоть кто-то услышит. Юнги кивнул — медленно, задумчиво. — Ладно, — сказал он. — Посмотрим.

[Личное сообщение. Платформа:

KakaoTalk. Время: 15:03:41]

ДЖЕЙ: Ты говорил с ней. Я видел, как она вышла. Ты рассказывал ей о себе — о том, о чём никогда не рассказывал другим. Почему ей можно, а мне нет? Я знаю тебя лучше, чем она. Я знаю тебя дольше. Я заслужил право слышать твой голос не через экран. ДЖЕЙ: Ответь мне, Сокджин. Пожалуйста. Просто одно слово. Я больше ничего не прошу. Сокджин прочитал сообщение и почувствовал, как холод пробежал по спине. «Джей» был где-то рядом. Видел студию. Видел Ару. Возможно, смотрел прямо сейчас. Он встал, задёрнул шторы. В студии стало темно. Только лампочки на пульте горели, как огни далёкого города. — Что случилось? — спросил Юнги. — Ничего. — Сокджин. — Я сказал: ничего. Юнги не стал настаивать. Сокджин взял телефон. Внутри боролись два импульса: страх, который требовал быть осторожным, и злость, которая хотела поставить урода на место. Злость победила. «Ещё одно сообщение — и все твои фото, номера и логи уходят в полицию. Ты понял. Это последнее.» Он нажал «отправить» и, не дожидаясь ответа, заблокировал номер. Ответа не было. Тишина длилась минуту. Пять. Десять. Сокджин уже начал думать, что его слова достигли цели — и тут телефон зажужжал снова. НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР: Ты заблокировал меня. Это больно. Но я прощаю. Ты просто ещё не понимаешь. Ничего. Скоро поймёшь. Скоро. Сокджин смотрел на экран. Его пальцы побелели. Он заблокировал и этот номер. Но внутри уже поселилось ледяное понимание: блокировка не работает. Она никогда не работала. «Джей» не остановится.