Невозможная любовь.

Всё изменилось в пятницу, шестнадцатого сентября. Гоголь стоял за стойкой, чувствуя себя выжатым лимоном после школы. Контрольная по русскому провалена, одноклассники бесят, а этот чёртов учитель опять сидит и смотрит на него своими спокойными глазами. — Знаете, что я понял, Гоголь? — неожиданно спросил Достоевский, когда Николай подал ему двойной эспрессо. — Что я гений? — буркнул Гоголь. — Что у вас очень вкусный кофе. — Фёдор поднёс чашку к губам и сделал глоток. — Но вы его варите с ненавистью. Чувствуется горечь злости. А я, знаете, предпочитаю горькую иронию. — Какая вам разница, учитель? — выпалил Гоголь и вдруг почувствовал, как в груди закипает что-то горячее и липкое. — Вы приходите, пялитесь на меня, пьёте мою гадость, а потом на уроках делаете вид, что мы не знакомы. Это что? Игра? Достоевский поставил чашку на блюдце. Звук был резкий, как выстрел. — Возможно, — он прищурился. — Мне интересны люди, у которых внутри бушует пламя. Вы — ходячий пожар, Гоголь. Я просто смотрю, как вы горите. Это красиво. Николай сглотнул. Сердце колотилось так, что заглушало шум кофемашины. Что за бред? Почему он так говорит? Почему я краснею? — Вы ненормальный, — выдохнул Гоголь, отступив на шаг. — Вы — как маньяк. Вы специально бесите меня. — Я просто пью кофе, — пожал плечами Фёдор. — А ненормальный здесь вы, потому что каждое утро встаёте в пять утра только ради того, чтобы увидеть, как я приду. Гоголь открыл рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Потому что Достоевский был прав? Неужели.. На следующий понедельник Гоголь впервые поставил на тарелку рядом с эспрессо не солёный кекс, а маленькое пирожное «Картошка» — своё любимое, с какао и сгущёнкой. — Попробуйте, — сказал он, глядя в пол. — Это… ну. Просто новинка. Достоевский молча откусил кусочек, прикрыл глаза, и на его тонких губах появилась едва заметная улыбка. — Вкусно, — тихо сказал он. — Наконец-то не соленое. — Заткнитесь, — тихо  буркнул Гоголь, но вдруг почувствовал, как уголок его собственого рта предательски дёрнулся вверх. Вот же чёрт. --- Школьный коридор гудел как растревоженный улей. Перемена. Гоголь шёл между партами и чувствовал себя ходячей бомбой замедленного действия. Он знал, что через две минуты начнётся химия, и он снова увидит его. И надо было что-то делать. Потому что просто сидеть и молчать стало невыносимо. — Гоголь, ты чего такой дерганый? — спросил Сигма, сосед по парте и его единственный друг, подозрительно косясь на то, как Николай нервно крутил в руках пробирку. — Я? Дерганый? — Гоголь усмехнулся слишком громко. — Это ты какой-то сонный. Кстати, слышал новость? Говорят, наш новый учитель химии в прошлом был священником. — Да ладно? — Ага. И сейчас проводит тайные обряды где-то в подвале школы. Я слышал странные звуки из лаборантской. Сигма побледнел. Гоголь довольно оскалился. Ему нравилось сеять панику и сплетни. Особенно если это касалось Фёдора Михайловича. В кабинет вошёл Достоевский. В этот раз на нём был чёрный свитер с высоким горлом, и выглядел он как персонаж романа девятнадцатого века, случайно забредший в современную школу. В руках он держал колбу с какой-то фиолетовой жидкостью. — Тихо, — сказал он, и класс моментально затих. Голос у него был тихий, но он прорезал любой шум. — Откройте тетради, запишите тему сегодняшнего урока: «Реакции ионного обмена». Гоголь демонстративно откинулся на спинку стула и не открыл тетрадь. Он смотрел прямо на Достоевского, скрестив руки на груди. Вызывающе дерзко. Словно немой вопрос: «Ну и что ты мне сделаешь?» Достоевский на мгновение задержал на нём взгляд — и Гоголь почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Этот взгляд словно говорил: «Я вижу тебя насквозь, Коленька. Твои игры меня не пугают. Они лишь забавляют». — Николай, подойдите к доске, — вдруг сказал Фёдор Михайлович. — Напишите уравнение реакции между хлоридом бария и серной кислотой. — Легко, — Николай встал, чувствуя на себе десятки взглядов одноклассников. Он подошёл к доске, взял мел, написал BaCl₂ + H₂SO₄ → BaSO₄↓ + 2HCl. — Осадок выпал. Всё как вы любите. Раздались смешки. Достоевский подошёл ближе — так близко, что Гоголь ощутил запах  утреннего кофе и едва уловимый, горьковатый аромат какого-то старого одеколона. — Верно, — кивнул учитель. — А теперь скажите, Николай, что произойдёт, если мы добавим в эту смесь хлорид натрия? — Ничего, — пожал плечами Гоголь, чувствуя, как от близости Достоевского начинает гореть шея. — Просто соль. — Правильно, — Фёдор чуть наклонил голову, и его глаза оказались на одном уровне с глазами Гоголя. — Реакции не будет. Потому что нет ионов, которые могли бы образовать газ, осадок или воду. Понимаете? Если в системе нет того, кто способен изменить равновесие, всё остаётся по-прежнему. Совсем скучно.. Он выдержал паузу, и Гоголь понял, что это был намёк. Прямой. Тонкий. Сволочной намёк на то, что Достоевский будто ждёт от него реакции. Николай попятился, сел за парту и уткнулся взглядом в тетрадь. Сердце колотилось где-то в горле. — Ты чего покраснел? — шепнул Сигма. — Забей, жарко просто, — выдохнул Гоголь.