Цикады молчат, когда ты рядом

День седьмой. Утро. Джули проснулась от того, что Итан стоял над ней и смотрел. — Ты храпела, — сказал он. — Я не храплю. — Храпела. Как папа. Она села на кровати. Голова была тяжёлой — она не спала нормально уже который день. Автобус. Рендалл. Руки, которые держали её за плечи. Его голос: «Дыши». — Который час? — спросила она. — Утро. Я сварил кашу. Не смотри так — я уже умею. Она почти улыбнулась. Почти. На кухне пахло горелым молоком и чем-то сладким — Итан нашёл старую банку сгущёнки в шкафу и добавил её в кашу, потому что «так вкуснее». Джули села за стол, посмотрела на брата. Он стоял у плиты, помешивал ложкой, серьёзный как маленький старик. — Итан, — сказала она. — Ты не должен быть взрослым. — Виктор говорит, в этом городе никто не может быть ребёнком. — Виктор много чего говорит. — Он умный. — Он странный. — Странные обычно умные. — Итан поставил перед ней тарелку. — Ешь. Тебе нужно много есть, чтобы быть сильной. Она послушалась. Каша была сладкой, слишком сладкой, почти приторной. Но это было лучше, чем ничего. После завтрака она помыла посуду, пока Итан рисовал за столом. Дом был тихим. Слишком тихим. Джули поймала себя на том, что прислушивается — не к монстрам, не к ветру. К голосам. Которых не было. Табита ушла три дня назад. Не позвонила — здесь не работали телефоны. Не прислала записку — только бросила на прощание: «Вы будете в безопасности». Безопасность была иллюзией. Джули знала это лучше других.

***

День седьмой. Колония-хаус. Донна позвала Джули помочь с разборкой вещей — кто-то из новых привёз рюкзак с консервами. — Как ты? — спросила Донна, когда они остались вдвоём в кладовке. — Нормально. — Ты всегда так отвечаешь. — Потому что меня всегда спрашивают одно и то же. Донна посмотрела на неё долгим взглядом. — Я знаю, что ты ходишь к нему по ночам, — сказала она. — К кому? — К Рендаллу. Джули замерла с банкой тушёнки в руке. — Это не то, что ты думаешь. — Я ничего не думаю. Я просто... — Донна вздохнула. — Он опасен, Джули. Не потому что злой. Потому что сломанный. Таким людям нужна помощь, а ты не психолог. — Он не просил меня помогать. — А ты помогаешь. Джули поставила банку на полку. — Он один, — сказала она. — Как я. Как Итан. Как все здесь. Может, мы потому и держимся друг за друга, что больше не за кого. Донна ничего не сказала. Только кивнула и вернулась к работе. Но когда Джули уже выходила, она бросила вслед: — Будь осторожна. Не только с монстрами. С ним тоже.

***

День седьмой. Кузница. Рендалл не спал третьи сутки. Он сидел в кузнице — не потому, что Бойд просил, а потому что работа была единственным, что заставляло цикад замолкать. Металл. Жар. Тяжесть молота, который он поднимал и опускал, поднимал и опускал, пока плечи не начинало жечь, а спину — ныть. Сегодня он чинил лопаты. Вчера — ковал гвозди. Завтра, наверное, будет делать что-то ещё. Не важно. Важно, чтобы руки были заняты. Важно, чтобы голова была пустой. Она не была пустой. Каждый раз, когда он закрывал глаза, он видел её лицо. Как она лежала на диване, бледная, с расширенными зрачками. Как её тело билось в судорогах, а он ничего не мог сделать, кроме как держать. Как она вцепилась в его руку — так сильно, что, наверное, оставила синяки. Он посмотрел на предплечье. Синяки были. Пять маленьких фиолетовых точек — от её пальцев. «Дура», — подумал он. — «Зачем ты это делаешь? Зачем ты вообще ко мне пришла?» Он знал ответ. Потому что некому больше. Потому что Кенни слишком правильный, Бойд слишком старый, а она слишком гордая, чтобы просить у тех, кто будет смотреть на неё с жалостью. Он не смотрел с жалостью. Он смотрел... никак. Просто видел. И этого, почему-то, оказалось достаточно.

***

— Ты здесь который час? Голос Бойда заставил его вздрогнуть. Рендалл обернулся — шериф стоял в дверях кузницы, прищурившись от дыма. — Не считал, — ответил он, откладывая молот. — Тебе надо поесть. — Не хочу. — Не вопрос. Бойд вошёл внутрь, сел на перевёрнутый ящик. Достал из кармана бутерброд — хлеб с тушёнкой — и бросил Рендаллу. Тот поймал автоматически. — Я сказал, не хочу. — А я сказал — не вопрос. Ешь. Ты выглядишь как смерть. Рендалл посмотрел на бутерброд. Есть не хотелось. Но если не съест сейчас, Бойд не отстанет. Или хуже — начнёт задавать вопросы. Он откусил. Жевал без вкуса, глядя в стену. — Как она? — спросил Бойд. — Кто? — Джули. Рендалл замер. — А чё я должен знать? — Не знаю. — Бойд пожал плечами. — Ты проводишь с ней время. Я вижу. — Я ни с кем не провожу время. Я сижу в автобусе. Она приходит. Сидит молча. Уходит. — И это не «проводишь время»? — Это... — Рендалл запнулся. — Она не спит. Я не сплю. Мы сидим вместе. Это не считается. Бойд смотрел на него долго. Своим тяжёлым взглядом. — Береги её, — сказал он наконец. — Она потеряла отца. Мать ушла в лес. Остался только брат. И ты. — Я не нянька. — Я и не прошу быть нянькой. Просто... — Бойд встал, поправил ремень. — В этом городе мало того, за что стоит держаться. Похоже, вы нашли друг в друге то, за что можно держаться. Не ломайте это. Он вышел. Рендалл остался сидеть. «Держаться». Он не умел держаться. Он умел только выживать. И делать больно — себе или другим. Разницы не было. Он доел бутерброд. Потому что если умрёт от голода — цикады победят. А он не хотел, чтобы они побеждали. Он снова взял молот.