Погребенные в одной могиле

Деревянные стенки гроба давили с четырех сторон. Воздуха не было — только жар. Жар, исходящий от двух тел, втиснутых в пространство, где невозможно даже пошевелиться без того, чтобы не тереться обо что-то чужое. Се Лянь лежал на спине, но «лежал» — громко сказано. Скорее, был зажат между дном гроба и телом Хуа Чэна, которое нависало сверху, не оставляя зазоров. Каждое дыхание Се Ляня поднимало грудь и тут же встречало грудь Хуа Чэна. Каждый выдох возвращался обратно, нагретый, пропитанный чужим запахом — горьковатым, острым, мужским. — Ваше Высочество, — голос Хуа Чэна прозвучал прямо у уха, губы коснулись раковины, — вы дышите слишком часто. — Потому что ты слишком близко, — выдохнул Се Лянь, и в этом выдохе не было раздражения. Было что-то другое — то, что он не хотел признавать даже в мыслях. — Я могу быть ближе, — ответил Хуа Чэн, и его бедро скользнуло между ног Се Ляня. Даже через ткань штанов Се Лянь почувствовал это — давление, жар, плотность. И свое собственное тело отреагировало мгновенно, без разрешения, без команды. Низ живота налился тяжестью, член дернулся, прижимаясь к штанине, становясь тверже с каждой секундой. — Ты... — начал Се Лянь и замолчал, потому что что тут скажешь? «Убери»? Неправда. «Оставь»? Еще большая неправда. — Я, — подтвердил Хуа Чэн, и его рука легла на пояс штанов Се Ляня. — Я здесь. Я чувствую тебя, Ваше Высочество. Вы твердый. Вы горячий. Вы... — он наклонился и лизнул шею Се Ляня — от кадыка до ключицы, медленно, с нажимом, — вы хотите меня. Пальцы Хуа Чэна расшнуровали завязки штанов Се Ляня одним движением — словно привычным, отточенным. Ткань сползла вниз настолько, насколько позволяла теснота. Не много. Но достаточно, чтобы член Се Ляня — уже полностью твердый, пульсирующий, с головкой, выглядывающей из крайней плоти, — оказался снаружи. Холод дерева коснулся ягодиц, но это длилось только секунду — потому что следом пришло тепло. Ладонь Хуа Чэна легла на член Се Ляня — сначала просто лежала, не двигаясь, позволяя привыкнуть. Чужое прикосновение. Первое за восемьсот лет. Се Лянь выдохнул с таким звуком, будто ему ударили в солнечное сплетение. — Тише, — прошептал Хуа Чэн, и его пальцы сомкнулись вокруг ствола. — Тише, Ваше Высочество. Я не сделаю вам больно. Он провел рукой снизу вверх — от основания до головки, где кожа была тонкой, нежной, почти прозрачной. Большой палец обвел венец, задержался на уздечке, надавил — и Се Лянь дернулся всем телом, выгибаясь в этой тесной клетке, упираясь затылком в дерево. — Там... — выдохнул он, не понимая, что хочет сказать. — Я знаю, — ответил Хуа Чэн. — Там особенно чувствительно. Он повторил движение — на этот раз медленнее, сжимая чуть сильнее, и из головки выступила прозрачная капля. Хуа Чэн собрал ее большим пальцем, размазал по коже, сделал движение более скользким, более влажным. Се Лянь закусил губу так сильно, что почувствовал вкус крови. — Не надо, — сказал Хуа Чэн, отрывая его руку от лица. — Не надо молчать. Я хочу вас слышать. Хуа Чэн отпустил член Се Ляня — и тот дернулся в воздухе, твердый, блестящий от смазки, с набухшими венами, пульсирующими в такт сердцу. Се Лянь застонал от потери контакта — низко, бессознательно, и сам испугался этого звука. — Не бойтесь, — сказал Хуа Чэн, и прежде чем Се Лянь успел ответить, он опустил голову вниз. В тесноте гроба это движение было мучительным — Хуа Чэн изогнулся, вжался лицом в пах Се Ляня, и его губы коснулись головки. Сначала просто поцеловали — мягко, почти невесомо. Потом приоткрылись. Потом впустили. Тепло рта оказалось невыносимым — влажным, скользким, живым. Язык Хуа Чэна прошелся по всей длине члена — от уздечки до самого основания, где тот встречался с мошонкой, — и Се Лянь вскрикнул. Громко. Не контролируя себя. — Хуа... Чэн... — Я здесь, — выдохнул Хуа Чэн, отрываясь на секунду, и снова взял член в рот — глубже, на этот раз почти до корня, пока головка не уперлась в нёбо. Язык обвил ствол, губы сжались, создавая вакуум, и Хуа Чэн начал двигаться — вверх-вниз, вверх-вниз, ритмично, настойчиво. Слюна потекла по подбородку, смешиваясь со смазкой, делая каждое скольжение легче, глубже, грязнее. Се Лянь вцепился пальцами в волосы Хуа Чэна — не оттолкнуть, притянуть ближе. Его бедра начали двигаться сами, насаживая член на рот Хуа Чэна, и тот принимал это — стонал вокруг плоти, создавая вибрацию, которая проходила через позвоночник Се Ляня, ударяла в копчик, разливалась тяжелым жаром в животе. — Остановись, — выдохнул Се Лянь, хотя его пальцы сжимали волосы так, что это значило обратное. — Я сейчас... Хуа Чэн не остановился. Наоборот — ускорился, задвигался быстрее, жестче, и когда большой палец надавил на промежность Се Ляня — на то место за мошонкой, где под тонкой кожей пульсировала горячая точка, — Се Лянь кончил. Семя ударило в горло Хуа Чэна — горячо, густо, солоновато-горько. Хуа Чэн проглотил все, не отрываясь, не прерывая движения языка, пока член не начал опадать. Только тогда он отстранился, облизал губы и прошептал в темноту: — Вы очень полезны, Ваше Высочество. И очень вкусны. Се Лянь лежал, пытаясь восстановить дыхание. Его тело было мокрым от пота, волосы прилипли ко лбу, сердце билось где-то в горле. — А теперь, — голос Хуа Чэна изменился — стал ниже, хриплее, — моя очередь. Он схватил руку Се Ляня и прижал ее к своей промежности. Там, под тканью штанов, было твердо — так твердо, что казалось, сейчас ткань порвется сама собой. Член Хуа Чэна был длиннее и толще, чем у Се Ляня, и он пульсировал — сильно, часто, нетерпеливо. — Вы чувствуете, чего я хочу? — спросил Хуа Чэн. — Да, — выдохнул Се Лянь. И стянул штаны Хуа Чэна. Член выскочил наружу, ударив Се Ляня по животу — горячий, тяжелый, с набухшей головкой фиолетового оттенка. В темноте Се Лянь не видел, но чувствовал — каждую вену, каждый изгиб, каждое биение пульса под тонкой кожей. — Ваше Высочество, — Хуа Чэн застонал, когда ладонь Се Ляня сомкнулась вокруг ствола, — вы... вы не представляете, как долго я ждал. Он не умел этого делать — никогда раньше не касался другого мужчины так. Его движения были неуклюжими — то слишком быстрыми, то слишком медленными, со слишком сильным сжатием или слишком слабым. Но Хуа Чэн стонал от каждого прикосновения — низко, хрипло, срываясь на рык, когда большой палец Се Ляня проходил по головке. — Сильнее, — выдохнул Хуа Чэн. — Сожмите сильнее. Я не сломаюсь. Се Лянь сжал. Провел рукой снизу вверх, задержался у головки, обвел пальцем уздечку — туда, где кожа была тоньше всего, — и Хуа Чэн дернулся, толкнулся бедрами вверх, насаживаясь на руку Се Ляня. — Еще, — прохрипел он. — Быстрее. Се Лянь ускорился. Его рука двигалась по члену Хуа Чэна — скользкая от смазки и семени, оставшегося после предыдущей сцены. В тесноте гроба он чувствовал каждую дрожь Хуа Чэна, каждое сокращение мышц, каждое биение сердца. — Я кончаю, — выдохнул Хуа Чэн через минуту — или через час, в темноте время потеряло смысл. — Кончай, — ответил Се Лянь, не останавливая руки. Семя Хуа Чэна ударило ему в ладонь — горячее, липкое, обильное. Потекло между пальцами, капнуло на живот, смешалось с потом. Хуа Чэн кончал долго — судорогами, с рычанием, вжимаясь лицом в шею Се Ляня, кусая кожу так, что остались следы. Они лежали, тяжело дыша, покрытые семенем и потом, прижатые друг к другу стенками гроба. — Это было... — начал Се Лянь. — Незаконченно, — закончил Хуа Чэн. — Ваше Высочество, вы ведь не думаете, что я остановлюсь на этом? Он перевернул Се Ляня спиной к себе. Се Лянь оказался лицом к деревянной стенке, бедра немного разведены — потому что Хуа Чэн подсунул под них свое бедро. — Что ты... — начал Се Лянь и замолчал. Потому что палец — влажный от слюны и семени — коснулся его ануса. — Я хочу быть внутри вас, — сказал Хуа Чэн просто. — Не рукой. Не ртом. Внутри. Палец надавил. Кольцо мышц сжалось — рефлекторно, защищаясь. — Расслабьтесь, Ваше Высочество, — прошептал Хуа Чэн, целуя шею и плечи Се Ляня. — Я не сделаю вам больно. Палец вошел медленно. Сначала только кончик — сухой, непривычный. Се Лянь замер, вцепившись ногтями в дерево. — Дышите, — сказал Хуа Чэн. Се Лянь выдохнул. И палец вошел глубже. До второй фаланги. Потом до третьей. Там, внутри, было горячо — так горячо, что казалось, кожа плавится. — Еще один, — сказал Хуа Чэн, и второй палец присоединился к первому. Растяжение. Медленное, болезненное, но за болью приходило что-то другое — давление, полнота, странное удовольствие, когда пальцы задевали что-то внутри. — Там, — выдохнул Се Лянь, и сам не понял, что сказал. — Здесь? — Хуа Чэн надавил на точку внутри — маленькую, твердую, скрытую глубоко. Се Лянь вскрикнул. Его член — только что опавший — снова начал твердеть, упираясь в деревянное дно гроба. — Да, — прохрипел он. — Там. Хуа Чэн работал пальцами — разминал, растягивал, находил эту точку снова и снова, пока Се Лянь не начал двигаться сам — насаживаться на пальцы, подмахивать бедрами, стонать в темноту. — Достаточно, — сказал Хуа Чэн, вынимая пальцы. Се Лянь застонал от пустоты. — Теперь я. Член Хуа Чэна уперся в растянутое отверстие — головкой, широкой, горячей, пульсирующей. Он взял за подбородок Се Ляня и аккуратно повернул его голову на себя. — Смотрите на меня, — сказал Хуа Чэн. — Здесь темно. Но смотрите. И вошел. Одним толчком. Медленным. Непреклонным. Се Лянь закричал — не от боли, хотя боль была, острая, разрывающая, а от полноты. Хуа Чэн был внутри — глубоко, так глубоко, как не могли добраться пальцы. Каждый сантиметр его члена заполнял Се Ляня, растягивал, раздвигал, превращал внутренности в одно сплошное чувство. — Вы чувствуете? — выдохнул Хуа Чэн, замирая, чтобы дать привыкнуть. — Вы чувствуете меня внутри себя? — Да, — прошептал Се Лянь, и слезы текли по его щекам — не от боли, от переизбытка. Хуа Чэн начал двигаться. Медленно сначала — выходил почти полностью, оставляя только головку, и снова входил, до конца, до упора. Каждое движение сопровождалось влажным звуком — член скользил внутри, смазанный семенем и слюной, и этот звук в тесноте гроба казался оглушительным. — Быстрее, — выдохнул Се Лянь, и Хуа Чэн подчинился. Он ускорился — задвигался жестко, глубоко, вбиваясь в Се Ляня с такой силой, что гроб содрогался. Се Лянь уже не контролировал свои звуки — он стонал, кричал, выл в темноту, умолял о чем-то — то ли остановиться, то ли не останавливаться никогда. — Ты мой, — рычал Хуа Чэн, входя в него снова и снова. — Ты мой, Гэгэ. Всегда был моим. — Твой, — выдохнул Се Лянь. — Только твой. Хуа Чэн кончил глубоко внутри — с рыком, вжимаясь в Се Ляня так сильно, что тот не мог дышать. Семя залило внутренности — горячо, обильно, и это тепло разлилось по всему телу Се Ляня, заставило его кончить в тот же миг — на деревянную стенку гроба, без прикосновений, просто от полноты и переполнения. Они рухнули в сон— Хуа Чэн сзади, Се Лянь впереди — мокрые, липкие, соединенные телом и тем, что осталось внутри. Они не разомкнулись до тех пор, пока крышку не сняли снаружи. Свет ударил в глаза — резкий, белый, невыносимый. Се Лянь зажмурился. Хуа Чэн прикрыл его лицо своей ладонью. — Ваше Высочество, — прошептал он, — как вы? — Жив, — ответил Се Лянь. — Впервые за восемьсот лет — по-настоящему жив.