«Apex. Обломки стеклянного дома»

Пентхаус Чон Чонгука в Пусане располагался на верхнем уровне элитного жилого комплекса, нависшего над зеркальной гладью залива Суёнг. Это пространство было спроектировано по его личному заказу и больше напоминало стерильный музей современного искусства или залы ожидания закрытых европейских терминалов. Никаких лишних деталей, никаких ковров, теплых оттенков или памятных безделушек. Только полированный до зеркального блеска темно-серый гранит, матовая сталь, стекло и огромные панорамные окна от пола до потолка, за которыми сейчас разворачивалась ночная панорама подсвеченного неоном моста Кванан. Чонгук стоял у стекла, сжимая в правой руке тяжелый стакан из хрусталя. На дне стакана покачивался крупный ледяной куб, медленно тая и разбавляя янтарную жидкость. Он не пил. Он просто держал его, чувствуя, как холод стекла остужает его пальцы, сплошь покрытые чернильными узорами татуировок. На часах было около двух ночи. За окном все так же неистово хлестал пусанский дождь, разбиваясь мириадами капель о толстый триплекс окон. Внутри Чонгука после визита в «Apex Customs» царил ледяной хаос. Он ехал туда, ведомый глухой, выверенной годами яростью. Семь лет в Лондоне он взращивал в себе этот образ — образ Ким Сокджина как расчетливого, безжалостного архитектора краха его семьи. Чонгук убедил себя, что мягкость Джина в прошлом была лишь искусной актерской игрой, наживкой для глупого девятнадцатилетнего мальчишки. Он ехал карать, ломать и подчинять. Но реальность нанесла Чонгуку встречный, сокрушительный удар в челюсть. Джин не испугался. Он не стал оправдываться, не проявил слабости и даже не разозлился так, как ожидал Чонгук. Ким Сокджин смотрел на него с таким абсолютным, вымораживающим душу безразличием, словно Чонгук был случайным прохожим, перепутавшим адрес. В его глазах не было вины. В них был только холод. И этот холод ранил Чонгука сильнее, чем любое оружие. А потом появился Тэхён. Чонгук закрыл глаза, делая медленный вдох. Образ младшего брата Джина теперь стоял перед ним так же четко, как и сам Сокджин. Двадцать два года. Чистый, открытый, увлеченный своим делом парень, который смотрел на мир сквозь объектив фотоаппарата и искренне восхищался сложной инженерной мыслью, заключенной в металл. Тэхён не знал страха. Он не знал, что его хён — приемный, что их отец правил криминальным подпольем Сеула, и что человек, стоящий посреди их мастерской, пришел разрушить их жизнь. Тэхён был идеальным щитом, который Джин выстроил вокруг своего покоя. И Чонгук, сам того не желая, почувствовал, как внутри него скребет странное, давно забытое чувство вины. Он использовал восторг этого мальчишки, чтобы прижать Джина к стене. Он победил в этом раунде, заставив Сокджина принять машину, но вкус этой победы на губах отдавал горечью и пеплом. — Ты не спишь, — негромкий, ровный голос Ким Намджуна нарушил звенящую тишину пентхауса. Намджун вошел со стороны просторной гостиной. На нем уже не было строгого пиджака — только мягкий кашемировый свитер и домашние брюки, но в руках он по-прежнему держал свой неизменный рабочий планшет. Он остановился у кухонного острова, внимательно изучая напряженную спину Чонгука. — Не сплю, Хён, — тихо ответил Чонгук, не оборачиваясь. Лед в его стакане глухо звякнул. — В Пусане слишком шумный дождь. Отвык от такого в Англии. — Дело не в дожде, Чонгук, — Намджун прошел вперед и положил планшет на кофейный столик из цельного куска кварца. — Ты вернулся из мастерской Кимов три часа назад. И с тех пор ты не произнес ни слова. Твоя охрана сказала, что ты приказал оставить McLaren там. Ты заставил его взять заказ? — Он взял его, — Чонгук наконец повернулся, прислонившись спиной к панорамному стеклу. Его лицо в полумраке казалось бледной, высеченной из мрамора маской. — У него не было выбора. Его младший брат... Тэхён. Он практически заставил Сокджина подписать контракт. Мальчишка бредит машинами и искусством. Джин готов расшибиться в лепешку, лишь бы его брат улыбался. Я просто дал ему то, чего он хотел. Намджун тяжело вздохнул, качая головой. Он подошел к окну рядом с Чонгуком, заложив руки в карманы. — Ты использовал ребенка, Чонгук. Семь лет назад ты играл на чувствах Сокджина, теперь ты играешь на чувствах его брата. Тебе не кажется, что этот круг никогда не замкнется? — Тэхён не ребенок, ему двадцать два, — резко отрезал Чонгук, и в его глазах на секунду вспыхнул тот самый опасный, мафиозный огонек. — И я не причиню ему вреда. Мне нужен Сокджин. Только он. Я хочу, чтобы он признал, что виновен. Я хочу, чтобы он посмотрел на меня так же, как в прошлом. Не с этим... не с этим проклятым холодом. Он смотрит на меня так, будто меня не существует, Намджун! Будто всё, что мы прошли, всё, что я сделал — это пустой звук! Чонгук резко поставил стакан на столик, да так сильно, что хрусталь жалобно звякнул, а пара капель выплеснулась на полированный камень. Он начал мерить шагами просторную комнату, запуская пальцы в свои густые, темные волосы. — Он изменился, Хён, — Чонгук говорил быстро, его дыхание стало прерывистым. — Он больше не тот утонченный парень, который цитировал мне авторов на выставках. Его руки в мазуте. На скуле шрам. Он выглядит так, будто сам перебирает эти чертовы моторы сутками. Но когда он заговорил... Его голос... В нем столько силы, Намджун. Он построил эту крепость. Этот механик Чон Хосок караулит его как цепной пес, а Мин Юнги... Юнги смотрел на меня так, будто готов был перерезать мне горло прямо там, при пацанах. Они создали свой закрытый мир. И меня туда не пускают. Намджун молча слушал эту тираду, и его аналитический ум фиксировал каждую деталь. Он видел Чонгука в самых разных ситуациях: на жестких переговорах в Лондоне, перед лицом угрозы потери миллионов, во время судов с британскими синдикатами. Там Чонгук был скалой. Безжалостным, холодным исполнителем. Но здесь, в Пусане, рядом с Ким Сокджином, вся эта броня трещала по швам. Чонгук не ненавидел Джина так, как ненавидят врагов. Это была другая, гораздо более страшная по своим разрушительным масштабам эмоция. Это была упрямая, извращенная, кровоточащая одержимость. Чонгук отчаянно нуждался в Джине. Ему нужно было его внимание, его эмоции, его признание — пусть даже через боль и ненависть. — Чонгук, остановись и послушай меня, — Намджун сделал шаг вперед, перехватывая младшего за плечо. Сила его хватки заставила Чонгука замереть. — Пока ты метался по комнате, мне пришли финальные расшифровки архивных данных из Сеула. Те самые, которые наши аналитики восстанавливали по крупицам после пожара в особняке твоего отца. Чонгук нахмурился, его взгляд скрестился со взглядом Намджуна. — И что там? Опять подтверждение маршрутов Кимов? — Нет, — Намджун поправил очки свободной рукой и потянулся к планшету на столе. Он разблокировал экран и развернул сложную, ветвистую схему телефонных соединений и банковских транзакций семилетней давности. — Посмотри на это. В ту ночь, когда погиб твой отец, приказ на штурм его особняка пришел не от Ким Сокджина. И даже не от его отца. Чонгук застыл, его тело напряглось как струна. — Что ты имеешь в виду? — Отец Сокджина к тому моменту уже был мертв, Чонгук. Его машину взорвали на трассе за два часа до того, как загорелся ваш дом, — Намджун увеличил один из секторов схемы. — Штурм твоего особняка координировал третий клан — банда с севера, которая годами ждала, пока Чоны и Кимы ослабят друг друга. Это они подбросили зажим для галстука Ким-старшего к телу твоего отца, чтобы спровоцировать тебя и остатки твоих людей на ответную зачистку. Они хотели, чтобы вы добили друг друга. Ким Сокджин в ту ночь сам едва выжил на том складе, куда ты его заманил. Его вытащил Хосок из-под завалов. Он не отдавал приказ убивать твоего отца. Он вообще ничего не знал. Он был такой же жертвой, как и ты. Слова Намджуна упали в пространстве комнаты подобно тяжелым ударам колокола. Чонгук отступил на шаг, его рука соскользнула с плеча Намджуна. Его лицо сделалось мертвенно-бледным. В ушах раздался странный, давящий гул. Семь лет. Семь лет его вселенная держалась на одном-единственном столпе — на уверенности в том, что Джин предал его, что Джин убил его отца. Эта ненависть была его топливом, его компасом, его оправданием для той жестокости, с которой он строил «Jeon Enterprise». Если Джин невиновен... Если всё это время Сокджин был чист... Тогда кто же он сам, Чон Чонгук? Он — чудовище, которое разрушило жизнь парня, любившего его всем сердцем. Он — тот, кто связал его, избил руками своих людей и выплюнул в лицо слова о том, что Джин для него пустое место. — Нет... — тихо, хрипло выдохнул Чонгук, качая своей головой. — Нет, Намджун, это ошибка. Это фальшивка. Юнги... это Мин Юнги мог подделать логи! Он хакер, он работает на Кимов! Он стер следы Сокджина! — Юнги хорош, но эти серверы принадлежали министерству юстиции, их архивы дублировались на трех независимых узлах, к которым у Кимов никогда не было доступа, — Намджун смотрел на младшего с глубокой, искренней жалостью. Он знал, что прямо сейчас внутри Чонгука рушится весь мир. — Прими это, Чонгук. Ким Сокджин не убивал твоего отца. Ты мстишь человеку, который потерял из-за этой войны всё, включая собственное имя, но нашел в себе силы остаться человеком и вырастить брата. А ты... ты привез свой McLaren в его мастерскую, чтобы растоптать его снова. Чонгук шагнул назад, его спина уперлась в холодное стекло окна. Взгляд затуманился. Перед глазами поплыли картинки из прошлого. Вот Джин сидит на полу его съемной коморки, дует на горячий рамен и смеется своим звонким, чистым смехом. «Чонгук-а, когда-нибудь мы оставим всё это. Я открою свое дело, ты будешь рисовать... Мы будем свободны». А вот тот же Джин, связанный, с разбитой бровью, смотрит на него из темноты портового склада. И в его глазах умирает жизнь. Лавина осознания накрыла Чонгука с головой, вышибая воздух из легких. Это была не ненависть. Все эти семь лет в Лондоне он бредил Джином не потому, что хотел отомстить. Он бредил им, потому что безумно, до одури, до ментального исступления любил его. Его «ненависть» была лишь защитным механизмом, извращенной попыткой скрыть от самого себя факт собственного чудовищного предательства. Он любил эти мягкие плечи, этот голос, эту чистую душу. И теперь он пришел в его мастерскую как враг. Чонгук медленно опустился на корточки прямо у окна, закрывая лицо руками. Его широкие плечи, покрытые татуировками, мелко задрожали. Намджун впервые за семь лет видел, как этот безжалостный глава корпорации ломается, превращаясь обратно в того испуганного девятнадцатилетнего мальчишку. — Что я наделал... — прошептал Чонгук в свои ладони, и его голос сорвался на глухой, задушенный всхлип. — Хён... что я наделал? Я ведь... я ведь уничтожил его тогда. Я наговорил ему столько грязи. Я сказал, что он для меня ничто. А сегодня... сегодня я пришел и снова угрожал ему. Я впутал его брата... Намджун подошел ближе, мягко опуская руку на голову Чонгука, взъерошивая его темные волосы. — Ты можешь всё остановить, Чонгук. Забери машину. Аннулируй контракт. Оставь их в покое. Уезжай обратно в Сеул, занимайся портами. Дай ему жить. Чонгук медленно поднял голову. В его темных глазах, блестящих от подступающих слез, теперь горел совсем другой огонь. Это не была ярость мафиози. Это был огонь отчаяния и зарождающейся, болезненной надежды. — Нет, — тихо, но твердо произнес Чонгук, поднимаясь на ноги. Он вытер лицо тыльной стороной ладони, и его взгляд зафиксировался на пространстве за окном, где вдали, среди серых коробок промзоны, спала мастерская «Apex Customs». — Я не могу уехать. Если я уйду сейчас, он никогда не узнает правду. Он будет ненавидеть меня до конца своих дней. — Чонгук, он имеет на это полное право, — напомнил Намджун. — Ты разрушил его доверие. — Я знаю! — воскликнул Чонгук, и в его голосе послышалась глубокая боль. — Я знаю, Хён! Я заслужил его ненависть. Я заслужил, чтобы он проклял меня. Но я не могу просто сбежать как трус. Машина остается там. Контракт в силе. Я буду приходить туда. Каждый день. Не ради мести. Я буду смотреть на него, я буду помогать, если нужно... Я сделаю всё, чтобы он просто выслушал меня. Я верну его, Намджун. Даже если мне придется ползать перед его ангаром на коленях, даже если его механик пристрелит меня на пороге. Я не отдам Ким Сокджина прошлому. На этот раз я буду его щитом. Намджун посмотрел на младшего и понял, что этот Пусан станет для них обоих либо местом спасения, либо окончательным эшафотом. Чонгук принял решение. Он влюбился в Джина заново — вернее, осознал, что никогда и не переставал любить. Но Джин больше не был доверчивым мальчиком. Он был хозяином своей крепости, и его броня была выкована из семи лет глухой, леденящей ненависти к Чон Чонгуку. Чонгук подошел к столику, взял свой стакан и одним глотком осушил его, позволяя холодной жидкости обжечь горло. Он посмотрел на часы. До двух часов дня — официального времени посещения клиентов в «Apex Customs» — оставалось ровно двенадцать часов. И Чонгук знал, что ровно в четырнадцать ноль-ноль он снова переступит порог этой мастерской. Но на этот раз он придет туда не как палач. Он придет как грешник, готовый пройти через любой ад ради одного-единственного взгляда человека, который когда-то был его вселенной. Колеса судьбы совершили полный оборот, и обратного пути больше не было.