«Apex. Обломки стеклянного дома»

Обратный путь в мастерскую напоминал бесконечный, удушливый кошмар. Туман над пусанской трассой сгустился настолько, что фары Dodge Charger едва пробивали серую пелену. В салоне стояла мертвая, звенящая тишина, прерываемая лишь тяжелым, прерывистым дыханием Тэхёна, который сидел на пассажирском сиденье, отвернувшись к окну. Его руки, всё еще испачканные дорожной пылью, мелко дрожали. Джин вел машину механически, крепко сжав руль. Его лицо превратилось в серую, безжизненную маску. Он не смотрел на Тэхёна — не потому, что не хотел, а потому, что боялся увидеть в глазах самого дорогого человека то, что окончательно разрушит его собственную душу. На заднем сиденье молчал Хосок, прижимая к уху телефон и координируя действия с Юнги. Чонгук ехал следом. Его представительский седан держался на дистанции пары корпусов, словно тень, от которой невозможно избавиться. Чонгук не уехал. Он не мог оставить Джина в этот момент, понимая, что его собственное появление в Пусане стало катализатором этой катастрофы. Как только машины затормозили у ворот «Apex Customs», тишина бокса взорвалась сиренами. Юнги, не теряя времени, вызвал частную скорую помощь прямо к дверям мастерской. К моменту их приезда Пак Чимин, которого Юнги сумел перевязать своими силами прямо на втором этаже, был бледным как смерть. Его левое плечо было туго забинтовано, сквозь марлю проступали бурые пятна крови, но он всё еще пытался слабо улыбаться, когда санитары укладывали его на носилки. — Тэ... — тихо, пересохшими губами позвал Чимин, протягивая здоровую руку в сторону друга. — Тэ, я в порядке... это просто царапина... Хён успел... Тэхён даже не повернулся. Он стоял посреди бокса, словно чужой, глядя в одну точку — туда, где под брезентовым чехлом угадывались хищные контуры черного McLaren. Его взгляд был пустым, отрешенным и пугающе холодным. Когда колеса каталки скорой помощи застучали по асфальту, увозя Чимина в больницу, Тэхён даже не двинулся с места. Ворота бокса с глухим стуком опустились, отрезая их от внешнего мира и погружая ангар в привычный неоновый полумрак. Хосок и Юнги молча переглянулись. Юнги мягко взял Хосока за локоть и потянул в сторону лестницы, ведущей наверх. Они понимали, что прямо сейчас здесь будет происходить то, при чем не должен присутствовать никто. Даже Чонгук, который тихо вошел через боковую дверь и остановился в тени инструментальных стеллажей, не решался сделать ни шага вперед. Он застыл, спрятав руки в карманы брюк, готовый принять любой удар, но не способный вмешаться. Джин медленно подошел к верстаку, аккуратно положил на него свой пистолет — этот ненужный теперь кусок стали — и повернулся к Тэхёну. — Тэхён-а... — голос Джина надломился на первом же слоге. В нем не осталось ничего от того уверенного, сильного босса мастерской, которым он казался еще несколько часов назад. — Давай ты пойдешь наверх... умоешься. Я приготовлю чай, и мы... — Чай?! — Тэхён резко обернулся. Этот выкрик прозвучал так громко и дико, что эхо испуганно забилось под высокими сводами ангара. — Ты хочешь налить мне чаю, хён?! Или как мне тебя теперь называть? Господин Ким? Или, может, верный пес моей семьи?! Тэхён сделал шаг вперед, его лицо исказилось от невыносимой, удушающей боли. В его глазах, всегда таких чистых и искренних, сейчас бушевала настоящая, разрушительная истерика. Годы сдерживаемых эмоций, слепого доверия и детской наивности превратились в ядовитый порох, который вспыхнул от одной искры. — Ты врал мне! — закричал Тэхён, и этот крик перешел на сдавленный, хриплый плач. Он хватал себя за волосы, качая правой головой, словно пытался вытряхнуть из нее те страшные слова наемника. — Ты врал мне каждый чертов день! Семь лет! Семь лет я думал, что мы с тобой — последние выжившие осколки нашей семьи! Я думал, что твоя любовь ко мне — это потому, что мы одной крови! А ты... ты просто выполнял приказ?! Мой отец велел тебе охранять меня, и ты просто отрабатывал свой долг?! Джин стоял неподвижно, его плечи опустились, а лицо осунулось. Каждое слово брата вонзалось в его сердце как ржавый нож, но он не пытался защищаться. Он заслужил это. Он знал, что этот день рано или поздно наступит, но оказался абсолютно беззащитен перед лицом этой катастрофы. — Вся моя жизнь... вся моя чертова жизнь — это ебаная неправда! — Тэхён сорвался на полноценный, безудержный крик, из его глаз градом покатились слезы, размывая дорожную пыль на щеках. Он подскочил к верстаку и со всей силы швырнул на пол тяжелый металлический ключ, который с грохотом отскочил от бетона. — Мое имя — фальшивка! Моя профессия — фальшивка! Мой брат — фальшивка! Ты создал для меня этот фальшивый, стеклянный дом, чтобы я сидел в нем как комнатное растение, пока ты и твои друзья смывали с себя сеульскую кровь! Скажи мне... скажи, что это не так! Скажи, что ты не приёмыш, которого мой отец купил в приюте, чтобы вырастить из тебя пушечное мясо! Ну же, хён, соври мне еще раз! Ты ведь так умеешь это делать! Тэхён тяжело дышал, его грудь вздымалась, он буквально задыхался собственной яростью и обидой. Он смотрел на Джина, ожидая, что тот начнет спорить, начнет приказывать своим обычным, твердым тоном, начнет защищаться, как делал всегда перед лицом опасности. Но Джин ничего этого не сделал. Ким Сокджин — человек, который прошел через ад сеульских разборок, который выжил под завалами в порту, который в одиночку построил этот бизнес и держал в страхе половину криминальных авторитетов Пусана — медленно, словно у него подкосились ноги, опустился перед Тэхёном на колени. Его тяжелые рабочие ботинки глухо стукнули о бетонный пол. Его широкие плечи, всегда готовые выдержать любой удар судьбы, сейчас содрогнулись. Джин опустил голову, его испачканные в мазуте и дорожной грязи руки бессильно легли на колени. В боксе воцарилась оглушительная, мертвая тишина, нарушаемая только тихим, прерывистым дыханием Тэхёна. Чонгук, стоявший в тени, судорожно сжал кулаки. Видеть Джина — гордого, леденящего Ким Сокджина — на коленях перед младшим братом было зрелищем, которое буквально физически выворачивало душу наизнанку. Чонгук сделал шаг вперед, но тут же заставил себя остановиться. Это была их битва. Их личный ад, в который он не имел права вмешиваться. Джин медленно поднял голову. И Тэхён отступил на полшага, его крик застрял в горле. В глазах Джина были слезы. Большие, прозрачные капли катились по его бледным щекам, оставляя чистые дорожки на испачканном мазутом лице. Он смотрел на Тэхёна снизу вверх — не как слуга на хозяина, не как наемник на цель. В этом взгляде было столько бесконечной, мучительной, всепоглощающей любви и отчаяния, что воздух в ангаре, казалось, стал осязаемым. — Да... — тихо, хриплым, сорванным шепотом произнес Джин. Его губы дрожали. — Да, Тэхён-а. Всё, что они сказали про мое рождение — это правда. Твой отец забрал меня из приюта, когда мне было девять лет. Я спал на соломе в подвале, пока он не отдал меня на обучение своим бойцам. Я рос с осознанием того, что моя жизнь принадлежит твоей семье. И когда твой отец умирал на моих руках... он взял с меня клятву, что я уберегу тебя. Что ты никогда не узнаешь, откуда берутся деньги на твою одежду и твои игрушки. Джин сделал глубокий вдох, его голос сорвался на глухой, задушенный всхлип, но он продолжал смотреть Тэхёну прямо в глаза, не пытаясь скрыть свои слезы. — Но всё остальное... Тэхён-а, клянусь тебе всем, что у меня осталось, клянусь своей никчемной жизнью — всё остальное было настоящим. Я увёз тебя не потому, что был обязан. Я пачкал руки в этом мазуте, я не спал ночами, я выстраивал этот «Apex» по кирпичику не потому, что выполнял приказ покойника. А потому, что ты — мой брат. Мой единственный, самый любимый, самый чистый маленький брат. У меня никогда не было никого, кроме тебя. Когда ты улыбался, когда ты приносил свои дурацкие фотографии и радовался новой камере — в эти моменты я чувствовал себя человеком, а не монстром, которого вырастил твой отец. Я соврал тебе про аварию, да. Я создал этот стеклянный мир, потому что боялся... безумно боялся, что если ты узнаешь правду, ты посмотришь на меня так, как смотришь сейчас. Джин опустил голову, его лоб почти коснулся холодного бетона у ног Тэхёна. Его широкая спина мелко дрожала от беззвучных рыданий. — Если ты хочешь прогнать меня — прогони. Если ты ненавидишь меня — ты имеешь на это полное право. Наша легальная жизнь оказалась ложью. Но моя любовь к тебе, Тэхён-а... она никогда не была фальшивкой. Это единственное настоящее, что вообще было в моей жалкой жизни. Тэхён стоял неподвижно. Его ярость, его истерика и его крик начали медленно таять, сменяясь огромной, черной пустотой. Он смотрел на этого сильного, взрослого мужчину, который сейчас лежал у его ног, разбитый и уничтоженный собственной любовью к нему. Осколки их стеклянного дома разлетелись повсюду, раня обоих до крови, и никто из них больше не знал, как собрать эту жизнь заново. Из темноты угла Чонгук смотрел на Джина, и в его душе поднималась новая, страшная волна осознания: Ким Сокджин отдал всего себя ради этого мальчика, а сам остался абсолютно пуст. И теперь Чонгуку нужно было решить, станет ли он тем, кто добьет Сокджина, или тем, кто попытается вытащить его из этого пепла.