«Apex. Обломки стеклянного дома»

Тэхён долго смотрел на Джина. В его широко раскрытых глазах отражался весь спектр боли, которую только может выдержать человек, чей мир рухнул за несколько часов. Он видел слезы на лице человека, бывшего для него нерушимой скалой. Слышал его искренние, разрывающие душу слова. Но шок и обида оказались сильнее. Внутри Тэхёна сейчас все выгорело дотла, оставив лишь звенящую, серую пустоту. Он не кричал. Он больше не швырял инструменты. Наоборот, его движения стали пугающе медленными, почти механическими. Тэхён перевел взгляд со склоненной головы Джина на разбросанные по полу листы документов, затем повернулся и, ни сказав ни слова, медленно пошел к лестнице, ведущей на жилой ярус. Каждые его шаг гулким эхом отдавался в притихшем ангаре. Дверь наверху тихо закрылась, и этот мягкий щелчок замка прозвучал страшнее любого взрыва. Джин остался стоять на коленях. Прошла минута, две, пять, но он не двигался. Его пальцы по-прежнему были сжаты в кулаки, упираясь в холодный бетон, а плечи едва заметно вздрагивали. Он словно застыл во времени, раздавленный тяжестью правды, которую скрывал столько лет. Весь его мир, вся его защита рассыпались, и у него больше не осталось щитов. Из тени стеллажей медленно вышел Чонгук. Вся его былая надменность, дерзость и напускное высокомерие испарились без следа. Его белая рубашка была испачкана грязью, а на лице читалось сложное, болезненное выражение — смесь вины, сострадания и застарелой, невысказанной любви. Чонгук подошел к Джину со спины, на секунду заколебался, а затем решительно опустился рядом на одно колено и уверенно взял Джина за предплечья. — Сокджин... Вставай. Пожалуйста, хён, встань, — тихо, но твердо произнес Чонгук, пытаясь потянуть его вверх. Джин резко, словно от удара током, передернул плечами, сбрасывая руки Чонгука. Он поднялся на ноги сам — шатаясь, но упрямо выпрямляя спину. В его глазах, всё еще влажных от слез, снова зажегся тот самый опасный, леденящий огонь, который Чонгук видел вчера. — Не прикасайся к меня, — процедил Джин сквозь зубы, делая шаг назад и хватаясь рукой за край верстака, чтобы удержать равновесие. — Ты... ты пришел сюда, чтобы злорадствовать? Посмотрел? Доволен? Моя жизнь разрушена, мой брат ненавидит меня. Ты получил то, зачем приехал в Пусан? — Нет! Ты всё не так понял! — Чонгук тоже резко поднялся, его голос сорвался от подступающего отчаяния. Он сделал шаг вперед, протягивая ладони, словно умоляя выслушать. — Сокджин, клянусь, это не моих рук дело! Намджун нашел архивы Сеула... В ту ночь твоего отца взорвали «Северные». И моего отца убрали они же. Они подставили тебя, они заставили меня ненавидеть тебя семь лет! И сегодня Тэхёна забрали они, чтобы мы перебили друг друга! Джин горько, сухо усмехнулся, качая головой. — И что это меняет, Чонгук? Ты приехал в мой бокс несколько часов назад и угрожал уничтожить всё, что у меня есть. Ты вел себя как циничный ублюдок, прикрываясь своими деньгами и связями. Твои слова стали катализатором всего этого ада. Если бы ты не притащил сюда свое прошлое, Тэхён никогда бы не оказался на том проклятом пирсе! — Я знаю! — крикнул Чонгук, и в его глазах тоже блеснули слезы, которые он так долго прятал за маской гордости. — Я вел себя как конченый придурок, потому что мне было больно! Семь лет я думал, что ты предал меня, хотя это я предал тебя в том порту! Я защищался, Сокджин! Прости меня... Пожалуйста, прости. Я виноват перед тобой, перед Тэхёном, передо всеми вами. Я не должен был привозить эту проклятую машину. Я просто хотел... я хотел, чтобы ты снова посмотрел на меня. Не с этим ледяным безразличием, а как раньше. Джин тяжело оперся спиной о верстак и закрыл глаза. Вид раскаявшегося Чонгука не приносил ему облегчения. Внутри него была лишь выжженная пустыня. — Уходи, Чонгук, — тихо, безжизненно произнес Джин, даже не открывая глаз. — У меня нет сил. Ни разговаривать с тобой, ни прощать, ни ненавидеть. Мой брат закрыл дверь. Всё, ради чего я дышал последние семь лет, исчезло. Забирай свои документы, забирай свой McLaren и убирайся обратно в свой Сеул. Оставь нас в покое. Чонгук хотел сказать что-то еще, зделать еще один шаг, но тяжелая рука Мин Юнги, который незаметно спустился по лестнице, легла ему на плечо. Юнги посмотрел на Чонгука тяжелым, предупреждающим взглядом и покачал головой. Чонгук сглотнул горький ком, в последний раз посмотрел на бледное лицо Джина, развернулся и быстрыми шагами вышел из мастерской в сырую пусанскую ночь. Вся эта сцена — отчаянный крик Тэхёна, слезы Джина на коленях и последующая ссора с Чонгуком — разворачивалась на глазах у Хосока и Юнги. Они стояли на мостике второго яруса, замерев и не смея дышать. Старшие товарищи, прошедшие с Джином через огонь и воду, понимали, что рана, нанесенная Тэхёну, слишком глубока, чтобы её мог залечить сам Джин. Сейчас Джин был для младшего олицетворением всей той лжи, в которой он жил. Юнги молча повернулся и пошел по длинному коридору к самой последней двери — комнате Тэхёна. Хосок остался внизу, чтобы молча сесть рядом с Джином на верстак и просто быть рядом, охраняя его одиночество. Юнги дважды тихо постучал в деревянную дверь. Не дожидаясь ответа, он нажал на ручку и вошел внутрь. В комнате было темно. Единственным источником света были неоновые вывески с улицы, пробивающиеся сквозь жалюзи и окрашивающие стены в тусклые сине-розовые тона. Тэхён сидел на подоконнике, поджав колени к груди и уткнувшись в них лицом. Рядом на полу валялась его любимая камера — сейчас она казалась ему ненужной игрушкой из прошлой, ненастоящей жизни. Юнги со вздохом подошел к кровати, сел на самый край и закинул ногу на ногу. Несколько минут в комнате стояла тишина, нарушаемая лишь далеким гулом пусанского порта. — Ты думаешь, что ты самый несчастный человек на земле, Ким Тэхён? — спокойно, без лишней жалости в голосе начал Юнги. Тэхён не пошевелился, лишь его плечи сильнее напряглись. — Уходи, Юнги-хён. Ты тоже всё знал. Вы все врали мне. — Врали, — легко согласился Юнги, доставая из кармана привычную зубочистку, но так и не вставив её в зубы, просто крутя в пальцах. — Мы врали тебе, потому что твой отец, Ким-старший, перед смертью заставил нас поклясться. Он был жестким человеком, главой огромного клана, но когда дело касалось детей, в нем просыпалось то, чего никто не ожидал увидеть в мафиози. Тэхён медленно поднял голову, его глаза были опухшими от слез, а лицо выглядело измученным. — Наемник сказал, что Джин — просто приёмыш. Оружие. Что мой отец вырастил его, чтобы он защищал меня как породистого пса. Это правда? Юнги пристально посмотрел на парня. В его обычно холодном взгляде сейчас читалась вековая мудрость человека, видевшего слишком много смертей и фальши. — Наемник — тупой исполнитель, который видит мир только через призму контрактов и денег, Тэхён. Он понятия не имеет, что происходило в доме твоего отца, — Юнги подался вперед, опираясь локтями о колени. — Твой отец действительно взял Джина из приюта, когда тот был истощенным мальчишкой. Но Ким-старший никогда, слышишь меня, никогда не делил вас на родного и приемного. Он любил вас абсолютно одинаково. Он видел в Джине своего сына, силу и опору, а в тебе — свет и чистоту. Он воспитывал Джина жестко, потому что знал, какой ад ждет преемников, но он учил его любить тебя. Юнги сделал паузу, давая словам осесть в сознании Тэхёна. — Твой отец всегда говорил Джину: «Ты сильный, Сокджин-а. Ты сможешь выдержать этот мир. А Тэхён — хрупкий. Защити его». И Джин принял это не как приказ хозяина. Он принял это как старший брат. Когда началась та страшная зачистка в Сеуле, Джин мог забрать половину общака, уехать в Европу и жить как король. Никто бы его не осудил — клан рушился. Но первое, что он сделал под пулями — приехал в твою школу, запихал тебя в машину и увез сюда. Тэхён тихо шмыгнул носом, переводя взгляд на свои дрожащие пальцы. — Семь лет, Тэхён, — голос Юнги стал тише, приобретая редкие для него теплые ноты. — Семь лет Ким Сокджин, который умеет управлять людьми и заставлять врагов дрожать от одного его взгляда, встает в шесть утра, надевает грязный комбинезон и перебирает ржавые моторы. Он делает это для того, чтобы у тебя были лучшие объективы, чтобы ты мог ездить на свои дурацкие фотосессии на побережье, чтобы ты улыбался и понятия не имел, как звучит выстрел в упор. Он не пес твоего отца. Он твой брат. Самый настоящий, какой только может быть в этой гребаной вселенной. Кровь в жилах — это просто химия, Тэхён. А то, что Джин отдал тебе всю свою жизнь без остатка — это и есть истинное родство. Тэхён уткнулся лбом в колени, и из его груди вырвался глухой, болезненный всхлип. Но на этот раз это был не крик ярости. Это были слезы очищения. Слова Юнги медленно, но верно разрушали ту стену отчуждения, которую воздвигли слова наемников. — Он сейчас внизу, — Юнги поднялся с кровати и подошел к двери. — Сидит у верстака и думает, что потерял тебя навсегда. Он сломан, Тэхён. Я никогда за столько лет не видел, чтобы Ким Сокджин плакал. Подумай об этом. Юнги тихо вышел, закрыв за собой дверь. В комнате снова воцарилась тишина, но туман в голове Тэхёна начал медленно рассеиваться, открывая вид на настоящие, неоспоримые шрамы их общей, трудной, но всё же любящей семьи.