«Apex. Обломки стеклянного дома»

Пусанское утро постепенно отвоевывало свои права у затяжного тумана. Воздух за окнами больницы Хэундэ наконец очистился, наполнившись солоноватой свежестью близкого моря и едва уловимым теплом поздней весны. Тэхён шел по тротуару медленно, засунув руки в карманы куртки. Голова после разговора с Чимином казалась легкой, но совершенно пустой. Слова друга, наложившись на ночную речь Юнги, окончательно смыли остатки слепой ярости. На смену истерике пришло тихое, глубокое осознание: мир не стал черно-белым, он просто оказался гораздо сложнее, чем Тэхён привык думать в своей уютной, пахнущей машинами вселенной. Желудок предательски заурчал, напоминая, что за последние сутки парень не съел ни крошки. На углу улицы, ведущей к набережной, Тэхён заметил небольшую кофейню с панорамными окнами, откуда доносился умопомрачительный аромат свежей выпечки, молотого кофе и корицы. На вывеске лаконично значилось «Gale». Тэхён толкнул стеклянную дверь, заставив негромко звякнуть латунный колокольчик над головой. Внутри было тихо и немноголюдно — лишь пара местных жителей за дальними столиками читали утренние газеты. Тэхён подошел к стойке, сделал заказ — двойной эспрессо и черничный пирог — и повернулся, чтобы выбрать место у окна. И в этот момент его взгляд наткнулся на человека, сидевшего в самом углу, скрытом раскидистыми листьями декоративной монстеры. Это был Чон Чонгук. Глава корпорации «Jeon Enterprise» выглядел совсем не так, как вчера в мастерской или на ночном пирсе. На нем не было строгого пиджака — только простой черный худи, свободные брюки и кепка, низко надвинутая на глаза. Он сидел, опершись локтями о стол и обхватив ладонями большую кружку с чаем. Его лицо казалось бледным, под глазами залегли глубокие тени от хронического недосыпа, а взгляд был устремлен куда-то в пространство перед собой. Тэхён замер на секунду. Внутри шевельнулся инстинктивный порыв развернуться и уйти, но ноги словно приросли к полу. Он вспомнил, как Чонгук вчера ночью летел по серпантину, как закрывал собой дорогу к ангару, как кричал Джину, что это подстава. В его действиях не было фальши. Только чистый, животный страх за них. Приняв решение, Тэхён твердым шагом направился к угловому столику. — Здесь свободно? — негромко спросил он, останавливаясь у стула напротив Чонгука. Чонгук вздрогнул, словно его вырвали из глубокого транса, и резко поднял голову. В его темных глазах на секунду мелькнуло замешательство, которое тут же сменилось настороженностью, а затем — глухим, искренним удивлением. Он быстро окинул Тэхёна взглядом, проверяя, всё ли с ним в порядке после ночного происшествия. — Тэхён... — голос Чонгука был тихим и немного хриплым. Он поправил козырек кепки и слабо кивнул. — Да. Садись, если... если ты не против сидеть со мной за одним столом. Тэхён молча опустился на стул, как раз в тот момент, когда официант принес его кофе и пирог. Парень сделал небольшой глоток горячей, горькой жидкости, чувствуя, как тепло медленно растекается по телу, возвращая способность нормально мыслить. Несколько минут между ними царило молчание. Оно не было враждебным или удушающим — скорее, это была пауза двух людей, которые пытались переварить последствия общей катастрофы. — Как Чимин? — первым нарушил тишину Чонгук. Он отставил свою кружку в сторону и сцепил пальцы в замок, внимательно глядя на младшего. — Намджун сказал, что его увезли в частную клинику. Я могу оплатить лучших хирургов из Сеула, если нужно... — Не нужно, — мягко перебил его Тэхён, покачав головой. — С Чимином всё хорошо. Рана неопасная, он уже вовсю ругает больничную кашу и требует вафли. Юнги-хён и Хосок-хён обо всем позаботились. Чонгук заметно расслабил плечи, переводя дух. — Рад слышать. Правда. Тэхён отломил кусочек пирога вилкой, но так и не съел его, просто рассматривая тарелку. — Знаешь, господин Чон... или Чонгук-ши. Вчера те люди на складе... они рассказали мне много вещей. Рассказали про то, что произошло в Сеуле семь лет назад. И про то, что Сокджин-хён... что он мне не родной по крови. Чонгук напрягся, его взгляд потемнел. Он вспомнил ночную истерику Тэхёна и то, как Джин упал на колени перед братом. В груди Чонгука снова заскребло чувство вины. — Тэхён, послушай, — Чонгук подался вперед, его голос звучал твердо и предельно искренне. — Я вел себя как ублюдок, когда приехал в вашу мастерскую. Моя наглость, эти угрозы... это всё была глупая, упрямая гордость. Семь лет я жил с мыслью, что твоя семья уничтожила мою. Я взращивал в себе эту ненависть, сделал её своим двигателем. Но вчера Намджун открыл архивы. Вас подставили. Моего отца убили «Северные», твоего — тоже они. Сокджин ни в чем не виноват. Он... он святой, Тэхён. Он бросил всё, стер свое имя, пачкал руки в мазуте годами только для того, чтобы ты никогда не узнал, что такое страх. Тэхён поднял глаза, всматриваясь в лицо Чонгука. Он видел перед собой не всемогущего главу легального синдиката, а парня, который был глубоко и безнадежно несчастен. В его раскаянии не было позы. — Я знаю, — тихо ответил Тэхён. — Юнги-хён рассказал мне ночью. Он сказал, что мой отец любил Джина как собственного сына. И что Джин любит меня больше жизни. Просто... когда твой идеальный мир рушится за пять минут, очень трудно сразу начать думать головой. Хочется просто кричать на того, кто ближе всего. Чонгук горько улыбнулся, глядя на свою кружку. — Мне ли этого не знать. Я кричал на Джина семь лет, я его предал. И вчера... вчера я добил его своей гордостью. Когда он встал перед тобой на колени... Тэхён, я никогда в жизни не видел его таким. Ким Сокджин всегда был скалой. Безжалостным, гордым, сильным. А вчера он был... прозрачным. Словно из него вынули душу. Тэхён сглотнул горький ком, чувствуя, как сердце сжимается от воспоминаний о слезах на лице старшего брата. — Зачем ты привез тот McLaren, Чонгук-ши? — прямо спросил Тэхён, пристально глядя на собеседника. — Если ты ненавидел его, зачем вернулся? Чонгук долго молчал. Он посмотрел в окно, где по стеклу медленно ползла капля утренней росы. Его защитная броня, которую он выстраивал годами в Лондоне, сейчас окончательно осыпалась перед этим чистым, честным мальчиком. — Потому что я никогда не переставал любить его, — тихо, почти шепотом признался Чонгук. Его пальцы судорожно сжали край стола. — Моя ненависть была просто щитом. Мне казалось, что если я заставлю его страдать, мне самому станет легче. Но когда я увидел его в мастерской — в этом комбинезоне, со шрамом, с этими руками в смазке... я понял, что всё, чего я хочу — это просто быть рядом. Защитить его. Вернуть то время, когда мы были счастливы в Сеуле, до того, как наши отцы развязали эту проклятую войну. Я наговорил ему грязи, потому что испугался собственных чувств. И теперь... теперь он даже видеть меня не хочет. И имеет на это полное право. Тэхён внимательно дослушал Чонгука. Его интуиция фотографа, привыкшая ловить тончайшие оттенки человеческих эмоций, подсказывала: этот человек говорит абсолютную правду. Чонгук был такой же жертвой этого прошлого, как и они с Джином. Запутавшийся, раненый мальчишка, завернутый в дорогой костюм. — Хён очень упрямый, — Тэхён впервые назвал Джина «хёном» за это утро, и от этого слова Чонгук вскинул голову. — Но он умеет слушать. Ему просто нужно время, Чонгук-ши. И нам всем нужно время. Спасибо, что поговорил со мной нормально. Без этой твоей мафиозной спеси. — Тебе спасибо, Тэхён, — Чонгук слабо улыбнулся, и в этой улыбке впервые промелькнуло что-то теплое, юношеское. — И... прости меня еще раз. За Чимина. За всё. Тэхён кивнул, допил свой кофе и поднялся со стула. Он оставил деньги на столе, кивнул Чонгуку на прощание и направился к выходу. На душе у него стало значительно легче. Последний кусочек пазла встал на свое место, и теперь Тэхён точно знал, что ему нужно делать. Дорога до промзоны заняла около двадцати минут. Когда такси остановилось у ворот «Apex Customs», солнце уже высоко поднялось над Пусаном, заливая серые бетонные коробки ярким, тепличным светом. Тэхён тихо открыл боковую дверь мастерской и вошел внутрь. В четвертом боксе царил полумрак, разбавляемый лишь одной рабочей лампой-переноской, подвешенной над открытым капотом матового *McLaren*. На верстаке аккуратно лежали инструменты, стояла нетронутая бутылка воды. Было тихо — Хосок, видимо, уехал проведать Чимина или помогал Юнги с документами. В мастерской остался только один человек. Ким Сокджин работал. На нем был привычный темно-синий комбинезон, завязанный на поясе, и серая майка, пропитавшаяся потом на спине. Его широкие плечи были напряжены. Джин стоял, наклонившись глубоко в моторный отсек суперкара, и точными, методичными движениями затягивал какую-то деталь длинным динамометрическим ключом. Каждый его жест был выверен до миллиметра, но в этой идеальной точности чувствовалось какое-то отчаянное, глухое одиночество. Он работал так, словно пытался спрятаться от всего мира внутри этого сложного углепластикового механизма. Тэхён стоял у входа, наблюдая за ним. Он видел профиль Джина — бледный, сосредоточенный, со следами ночной усталости вокруг глаз. В этот момент Тэхён отчетливо вспомнил всё: и суп, который Джин варил ему во время болезни, и то, как хён лично собирал его рюкзак перед первой серьезной выставкой, проверяя, взял ли он запасные аккумуляторы. Вспомнил, как Джин всегда садился так, чтобы закрывать Тэхёна от двери в любых незнакомых ресторанах. Это была не обязанность слуги. Это была абсолютная, безусловная, чистая любовь старшего брата. Тэхён сделал глубокий вдох и медленно, стараясь не шуметь, пошел по наливному полу бокса. Его шаги были бесшумными благодаря мягкой подошве кроссовок. Джин не слышал его. Он был полностью поглощен работой, его мысли крутились вокруг ночных событий, а в ушах всё еще стоял крик брата. Инструмент в его руках издал тихий, отчетливый щелчок — деталь была затянута с нужным усилием. Джин замер на секунду, собираясь потянуться за следующим ключом. В этот момент Тэхён подошел со спины. Он просто сделал шаг вперед, протянул руки и крепко, надежно обнял Джина за широкие плечи, утыкаясь лбом прямо между его лопаток. Тэхён сжал пальцы на груди брата, прижимаясь к нему всем телом, словно пытался передать через это объятие всю свою любовь, всё свое раскаяние за ночные слова. Джин мгновенно застыл. Динамометрический ключ едва не выскочил из его пальцев, но он сумел удержать его, аккуратно положив на край крыла машины. Всё его тело напряглось как струна, дыхание перехватило. Он узнал этот запах — запах шампуня с нотками зеленого чая, узнал эти руки, эти длинные пальцы. — Тэ... — хрипло, едва слышно выдохнул Джин, боясь даже пошевелиться, словно это был сон, который мог разрушиться от любого неосторожного движения. — Тэхён-а... — Прости меня, Хён, — тихо, со всхлипом произнес Тэхён прямо в его спину. Его голос дрожал, а по щекам снова покатились теплые слезы, мгновенно впитываясь в серую ткань майки Джина. — Прости меня за то, что я наговорил тебе ночью. Я такой дурак... такой слепой дурак. Юнги-хён мне всё рассказал. И Чимин тоже. Мне плевать на эти сеульские бумаги, хён. Мне плевать, кто чей сын. Ты мой брат. Самый лучший, самый настоящий старший брат в мире. Пожалуйста... не стой передо мной на коленях больше никогда. Джин медленно, очень осторожно выдохнул воздух, который, казалось, держал в легких со вчерашней ночи. Напряжение в его плечах начало таять, уступая место огромному, затапливающему грудь теплу. Он накрыл своими большими, испачканными в мазуте ладонями руки Тэхёна, крепко сжимая их на своей груди. На его бледных щеках снова появились влажные дорожки, но на этот раз это были слезы облегчения. Его стеклянный дом действительно разбился, но на его обломках прямо сейчас рождалось что-то гораздо более прочное, настоящее и чистое. Они выстояли. Прошлое вернулось, чтобы разрушить их, но их братская любовь оказалась сильнее любых криминальных тайн Сеула. В четвертом боксе «Apex Customs» под тусклым светом переноски двое братьев стояли, обнявшись, и весь остальной мир со всеми его интригами, деньгами и контрактами перестал для них существовать.