«Apex. Обломки стеклянного дома»

Спустя три дня ворота «Apex Customs» вздрогнули от заливистого, троекратного автомобильного гудка. Это Хосок на своем видавшем виды рабочем пикапе привез главного пострадавшего пусанских разборок. Пак Чимин не просто вернулся — он совершил явление народу. Едва Хосок открыл пассажирскую дверь, как оттуда сначала показался массивный букет ярко-желтых фрезий (которые Чимин заставил купить медсестру из чистой любви к эстетике), затем новенький, лакированный костыль, которым он тут же уперся в асфальт, и, наконец, сам виновник торжества. Левое плечо Чимина по-прежнему было намертво зафиксировано темным медицинским бандажом, но на нем самом красовалась шелковая рубашка ядовито-розового цвета и солнцезащитные очки на пол-лица, несмотря на типичную пусанскую облачность. — Дорогу герою асфальтовых войн! — провозгласил Чимин, картинно покачиваясь на одной ноге и победоносно вскидывая костыль здоровой рукой, словно рыцарь экскалибур. — Несите ордена, признания в любви и, ради всего святого, тарелку нормального жареного мяса! Если я съем еще хоть один грамм больничного безвкусного пюре, я начну светиться в темноте, как фосфорная палочка. Тэхён, который в этот момент как раз протирал лобовое стекло стоявшего на подъемнике седана, с криком «Чимин-а!» бросил тряпку прямо на капот и кубарем скатился по металлической лестнице второго яруса. — Аккуратно, ходячая катастрофа! — прикрикнул Хосок, подхватывая Чимина под локоть, пока тот пытался удержать равновесие. — Если ты сейчас грохнешься на мой свежевымытый пол и повредишь правое полушарие, Юнги меня самого сдаст на металлолом. Юнги, до этого момента дремавший на офисном стуле с кружкой холодного чая, лениво приоткрыл один глаз и поглядел на этот балаган сквозь стеклянную перегородку. — Если он повредит правое полушарие, его когнитивные способности останутся на прежнем уровне. Хосок, заноси его внутрь, пока он не привлек внимание местной психиатрической службы своим нарядом. Через пять минут весь бокс наполнился суматохой. Чимина с королевскими почестями усадили на самый мягкий кожаный диван в клиентской зоне, подложив под его раненую сторону три автомобильные подушки с логотипом мастерской. Тэхён суетился рядом, то и дело пытаясь поправить на нем воротник или подсунуть тарелку с токпокки, которые они с Джином заказали из ближайшего ресторана специально к его приезду. Джин вышел из глубины ангара, вытирая руки белым полотенцем. На его губах блуждала легкая, теплая улыбка — вид живого, здорового и, как обычно, излишне драматичного Чимина окончательно снял с его души остатки ночного свинцового гнета. — Ну привет, гонщик, — Джин подошел к дивану и осторожно, чтобы не задеть левое плечо, потрепал Чимина по отросшим волосам. — Как себя чувствуешь? Врачи не сильно ругались, когда ты выписывался в этой... эпатажной рубашке? — Хён, врачи рыдали, когда я уходил! — Чимин перехватил палочками длинную полоску рисового пирога и с блаженством зажмурился. — Главврач лично просил меня остаться еще на неделю, потому что я поднял им индекс цитируемости в соцсетях. Но я сказал: «Нет, господа, меня ждут великие дела и недостроенный мотор Чон Чонгука». Кстати, о птичках... Который час? Наш сеульский принц еще не изволил явиться за своей ласточкой? Джин невольно бросил взгляд на круглые настенные часы над верстаком. Было без десяти два. — Скоро будет, — негромко ответил Джин, и его голос на секунду потерял былую веселость, становясь собранным и деловым. — Он обещал приехать к двум. Контракт есть контракт. Атмосфера в боксе мгновенно стала чуть более осязаемой. Хосок перестал крутить в руках гаечный ключ, а Тэхён тихо присел на подлокоть дивана, внимательно вглядываясь в лицо старшего брата. Они все знали, что этот визит Чонгука — не просто деловая встреча. Это была точка, в которой прошлое должно было либо окончательно сгореть, либо превратиться во что-то новое. Ровно в четырнадцать ноль-ноль тяжелые ворота четвертого бокса плавно поползли вверх, впуская внутрь прохладный майский воздух и приглушенный гул промзоны. Чон Чонгук вошел один. На нем больше не было той вызывающей, кричащей роскоши, с которой он ворвался сюда в свой первый визит. Простой темно-серый свитер с высоким воротом, черные джинсы и классическое пальто, переброшенное через левую руку. Никакой свиты, никаких телохранителей, даже Намджун остался ждать в машине на въезде. Его лицо выглядело строгим, собранным, но в глубине темных глаз читалась такая оглушительная, выматывающая тревога, что Хосок, собиравшийся было отпустить какую-нибудь колкость, просто промолчал. Чонгук остановился в паре метров от входа, переводя взгляд с одного присутствующего на другого. Он заметил Чимина на диване, едва заметно кивнул ему, задержал взгляд на Тэхёне, который ответил ему спокойным, подбадривающим кивком, и, наконец, зафиксировал внимание на Джине. Джин стоял у капота McLaren. На нем был чистый рабочий комбинезон, рукава закатаны до локтей, открывая сильные, жилистые предплечья. — Добрый день, — негромко, но отчетливо произнес Чонгук, делая еще два шага вперед. Его голос слегка вибрировал от внутреннего напряжения. — Машина готова? — Настройка электроники завершена, углепластиковый обвес зафиксирован, — Джин ответил ровным, профессиональным тоном, словно между ними никогда не было ничего, кроме этого контракта на обслуживание. — Хосок проверил давление в шинах. Можешь забирать. Она в идеальном состоянии. Чонгук не двинулся с места. Он даже не посмотрел на свой суперкар, который в лучах ламп выглядел как шедевр инженерной мысли. Весь его мир сейчас сузился до фигуры Ким Сокджина, стоявшего напротив. — Сокджин... Нам нужно поговорить. Наедине. Пожалуйста, — Чонгук произнес это «пожалуйста» так, что Юнги в офисе тихонько хмыкнул, оценив масштаб внутренних изменений сеульского чеболя. Джин несколько секунд молча изучал лицо Чонгука. Он видел его бледность, видел легкую дрожь в пальцах, которыми тот сжимал ткань своего пальто. Повернувшись к друзьям, Джин сделал легкий жест рукой. — Хосок, помоги Чимину подняться наверх. Тэ, иди с ними, завари свежий чай. Тэхён поднялся первым, мягко похлопал Чимина по здоровому плечу. Чимин, на удивление, не стал капризничать — он молча взял свой костыль, оперся на Хосока, и вся троица вместе с Юнги медленно покинула бокс, оставив двух мужчин наедине с холодом металла и старыми призраками. Когда наверху закрылась дверь, тишина в ангаре стала почти физически ощутимой. Был слышно только, как на верстаке мерно и тихо тикают старые часы. Джин подошел к небольшому столику, взял чистую ветошь и принялся медленно, круговыми движениями протирать и без того чистую поверхность инструментального ящика. Это была его защитная реакция — занять руки, чтобы не поддаваться эмоциям. Чонгук сделал глубокий вдох, словно собирался прыгнуть в ледяную воду с обрыва, и подошел ближе. Между ними теперь оставалось не больше двух метров — то самое расстояние, на котором семь лет назад они прощались в темном портовом переулке Сеула под проливным дождем. — Сокджин... Я пришел не ради машины, — Чонгук остановился, его плечи низко опустились, лишая его фигуру привычной статности. — Я пришел сказать то, что должен был сказать еще тогда. То, что должен был понять гораздо раньше, если бы не моя слепая, уродливая ярость. Джин не поднимал головы, его рука с ветошью продолжала двигаться по металлу. — Я слушаю тебя, Чонгук. Говори, раз пришел. — Семь лет назад... в ту ночь, когда наши отцы погибли, я ведь всё прекрасно понимал, — Чонгук горько, судорожно вздохнул, и в его голосе проступили первые признаки подступающих слез. — Я знал, что ты любишь меня. Знал, что ты никогда бы не нажал на кнопку взрывателя. Но мне было так больно... Мне девятнадцатилетнему мальчишке нужно было найти виноватого, чтобы не сойти с ума от ужаса. И я выбрал тебя. Самого близкого. Человека, который никогда бы не ударил меня в ответ. Рука Джина на секунду дрогнула, но он заставил себя продолжить протирать ящик. — Я использовал твою любовь к себе, Сокджин, — Чонгук сделал шаг вперед, его пальцы судорожно сжались в кулаки, а по бледным щекам покатились первые, горячие слезы, которые он больше не пытался скрывать под козырьком кепки или маской гордости. — Я ведь знал, что ты придешь в тот порт, чтобы защитить меня. Знал, что ты подставишь свою спину под любые пули, лишь бы я остался жив. И что я сделал? Я избил тебя. Я наговорил тебе столько гнусных, мерзких слов... Я проклял твое имя и заставил тебя бежать из Сеула как преступника. Я использовал твою преданность, твое мягкое, доброе сердце как оружие против тебя самого. Я растоптал твою любовь, Сокджин. Просто потому, что мне так было легче нести свою собственную вину. Джин наконец остановился. Он медленно опустил руку с ветошью на верстак и поднял голову. В его глазах — глубоких, темных, отражающих неоновый свет — не было ярости. Там была только огромная, вековая грусть. — Семь лет, — продолжал Чонгук, его голос сорвался на глухой, задушенный всхлип. Он больше не контролировал себя, вся его лондонская броня, все миллиарды его корпорации сейчас не стоили и ломаного вона. Перед Джином стоял тот самый перепуганный подросток из прошлого. — Семь лет я заставлял себя ненавидеть тебя. Каждый день в Англии, каждую бессонную ночь я прокручивал в голове твое лицо и убеждал себя, что ты — чудовище. Я строил эту империю «Jeon» только для того, чтобы однажды вернуться в Корею, найти тебя и уничтожить твою жизнь. Я привез этот проклятый McLaren в твой бокс с одной единственной целью — поиздеваться. Показать тебе, как высоко я поднялся и как низко пал ты. Я хотел увидеть твое унижение... Чонгук закрыл лицо руками, его плечи судорожно содрогались от беззвучных рыданий. Ткань пальто, которую он держал, выскользнула из его ослабевших пальцев и глухо упала на бетонный пол мастерской. — А в итоге... в итоге я уничтожил то единственное чистое, что вообще связывало меня с понятием «человек», — Чонгук опустил руки, глядя на Джина сквозь пелену слез. Его лицо было мокрым, губы дрожали. — Намджун открыл архивы. «Северные»... Это они всё устроили. Они убили моего отца, они взорвали твоего. Ты ни в чем не виноват, хён. Ты все эти годы спасал Тэхёна, пачкал руки в этом бензине, пока я пил дорогое вино в Лондоне и думал, какой я праведный мститель. Я конченый ублюдок, Сокджин. Я предал твою любовь. Предал всё то хорошее, что ты для меня делал, когда мы были молодыми. Я ненавижу себя за каждый день из этих семи лет. Прости меня... Если можешь, просто... хотя бы не презирай меня. Чонгук замолчал, его дыхание было прерывистым, тяжелым. Он стоял перед Джином абсолютно беззащитный, готовый к любому удару — к физическому, к ледяному молчанию, к тому, что его сейчас просто вышвырнут вон из этого бокса. Он заслужил это. Джин долго смотрел на него. В его памяти одна за другой проносились картины их общего прошлого: Сеул, подвальная галерея, запах масляной краски, юный Чонгук, который засыпал на его плече после тяжелых тренировок. Джин вспомнил, как сильно у него самого болело сердце все эти семь лет — не от того, что его предали, а от того, что мальчик, которого он так фанатично пытался уберечь от криминальной грязи, всё-таки превратился в жесткого, холодного циника. Джин медленно обошел верстак. Каждые его шаг отзывался в сердце Чонгука ударом набата. Джин подошел вплотную, остановившись всего в тридцати сантиметрах. Он был чуть выше, его фигура в рабочем комбинезоне казалась монументальной. Чонгук инстинктивно зажмурился, ожидая удара или жестких слов. Но вместо этого Джин протянул свою большую, мозолистую руку, бережно завел её за затылок Чонгука и мягким, но непреклонным движением притянул его к себе, утыкаясь лицом в свое широкое плечо. Второй рукой он крепко обнял Чонгука за спину, прижимая к себе так же надежно и сильно, как делал это семь лет назад в Сеуле, когда над их головами рушился мир. Чонгук замер на долю секунды, не веря своим ощущениям. А затем из его груди вырвался такой громкий, полный первобытной боли крик-плач, что эхо испуганно забилось под высокими сводами ангара. Он судорожно, до боли в пальцах, вцепился руками в плотную ткань комбинезона Джина на спине, утыкаясь носом в его плечо и рыдая навзрыд, словно вся та семилетняя ядовитая накипь, скопившаяся внутри его души, прямо сейчас выходила наружу вместе с этими слезами. — Тихо... Тихо, Чонгук-а, — негромко, глубоким и мягким голосом произнес Джин, баюкая его в своих объятиями и едва заметно покачиваясь из стороны в сторону. — Всё кончено. Шторм закончился. Я не ненавижу тебя. Никогда не ненавидел. Ты был просто глупым, напуганным ребенком, которому сломали жизнь. Я всё знаю. Я здесь. Они стояли посреди четвертого бокса «Apex Customs» под тусклым светом дежурной лампы — два осколка великого сеульского прошлого, которые наконец нашли дорогу друг к другу сквозь пепел, ложь и многолетнюю гордость. Матовый McLaren позади них тускло поблескивал карбоновыми гранями, но он больше не был символом мести или контракта. Он стал просто машиной, свидетелем того, как двое мужчин смогли заново собрать свои разорванные в клочья сердца. Наверху, за стеклянной перегородкой офиса, Тэхён тихо прислонился лбом к стеклу, и на его лице сияла самая счастливая, чистая улыбка — их стеклянный дом действительно рухнул, но теперь они были готовы построить на его месте новый, настоящий, который не сможет разрушить ни один синдикат в мире.