Владыка тварей

Тайсэну и Цугэ предстоит испытание; преступник сознаётся в соответствии с законом империи

Пока друзья Цугэ волновались и бегали по городу, он сам впервые за два часа немного сменил позу. Первые дни он не мог остановиться — всё ходил по тесной камере, ощупывал камни, сходя с ума от жажды действия. Боль после побоев не мешала ему, он сперва её почти не замечал. Голод и злость подгоняли. И сейчас стоило бы и пошевелиться ещё. Когда придёт ответ из провинции, его закуют в кандалы как опасного злодея. Тогда будет уже не погулять по камере. Стоило бы подняться и просто чтобы согреться. На второй день ему принесли одеяла и даже тюфяк (роскошь столичной тюрьмы), но в камере всё равно было слишком холодно, и кутаться в тонкую ткань совершенно не помогало. Но Цугэ было лень двигаться даже ради тепла. Когда первая ярость схлынула, осталась животная жажда свободы. Когда и она притихла под грузом усталости, остался вопрос: а есть ли смысл ждать неизбежного? Щурясь на бледный свет дня, едва сочащийся через оконце, он снова подумал об этом. Сколько ему ещё сидеть тут, месяц, два? Потом придёт ответ, а дальше исход один: казнь. Вряд ли его вернут на перевал Кречета за заслуги перед столичной управой. А если и решат вернуть — уж лучше сдохнуть. И в любом случае будет суд. А на суде он увидит лица друзей. Как недоверие на них постепенно сменяется ужасом. Потом разочарованием. Потом отвращением. А так и будет, когда они узнают о нём всё. Цугэ перевернулся на другой бок, скорчился, кутаясь в одеяло и принялся лениво размышлять о том, не покончить ли ему с собой. Возможности пока есть. Можно сделать верёвку из одеял и удавиться. После суда у него такой роскоши не будет. Даже закуют так, что даже голову о стену будет не разбить, а это и так-то не самый простой способ самоубийства. Дождаться казни? Смерть будет тяжёлой, но ему в любом случае не суждено умереть легко. Конечно, был ещё один путь. Попытаться сбежать. Снова. Но в прошлый раз ему помог загадочный спаситель с воли, который сделал всё за него — Цугэ оставалось только выполнить его указания, проползти по карнизу да помёрзнуть в горах, прячась от собак. Но найти лазейку можно. Пугало не это. Вопрос в том, что делать потом. Ему казалось, что он совершенно спокоен. Равнодушен даже. Но, когда он подумал об этом “потом”, то неожиданно обнаружил, что задыхается. На лбу выступил пот, хотя в камере по-прежнему было холодно. Каждая мышца в теле напряглась, и вскоре его била крупная дрожь. Потом. Он уже один раз начал жизнь заново. Всё закончилось тем, что его увела стража на глазах бедной Найши, на глазах Сантё, который впустил его в свой дом. А привёл эту стражу человек, который… Цугэ стиснул зубы и сжимал их, пока не стало немного легче. Сейчас, когда ярость, которую он испытывал в первую ночь нового года, схлынула, он даже не злился на Тайсэна. Тайсэн таков, какой он есть. И мир таков, какой есть. Злился он на себя. Он ворвался в жизни ни в чём не повинных людей, потоптался по ним, а теперь вот с шумом покидает. За всю свою жизнь, которая довольно старательно била его палкой по голове, он так и не уяснил, что у этой самой жизни нет цели, а в мире нет смысла. Мир — это хаос. Бушующее в темноте море. И, если тебе показалось, что ты увидел маяк, то ты сам себя обманул. Но нет, даже после пяти лет на перевале Кречета, в аду, где только каждый пятый живёт дольше года, он, как собака, тянулся к какой-то цели: то искал старого резчика Цуна, чтобы отблагодарить и разобраться в загадке своего освобождения, то, когда это дело не выгорело, прицепился к новым знакомым, а потом и вовсе взвалил на себя эти бредовые поиски Владыки Тварей. Зачем? На что он надеялся? На что надеяться сейчас? Он был опустошён гораздо сильнее, чем готов был признаться сам себе. Почти сломлен. Но до предела отчаяния ему было ещё очень далеко — в конце концов, Цугэ и впрямь бывал в обстоятельствах тяжелее нынешних. И он не хотел умирать. Так что он подобрался, когда дверь вдруг открылась. Засовов, своим скрежетом предупреждающих о визите, здесь не было, — узников держали внутри начертанные заклинателями печати. Так что он не успел внутренне подготовиться к новому допросу и тем более не был готов лицом к лицу вновь увидеть Тайсэна, который стремительно вошёл в камеру. Его появление ударило Цугэ больнее, чем он сам ожидал. Тайсэн тоже резко остановился, судорожно сдвинул назад висящую на поясе печать от камеры, и то, что он так откровенно не может взять себя в руки, разозлило Цугэ. Наверное, этот плотный узел, перехвативший ему горло, можно было назвать именно злостью. Цугэ не давал себе труда размышлять над тем, как назвать те или иные свои чувства. Какая, в сущности, разница. — Пришёл ответ на запрос о тебе, — сказал Тайсэн. Цугэ неопределённо пожал плечами. Сил говорить у него не было. — Из Восточного Предгорья ответили, что твоё описание полностью соответствует внешности Дана Рэнке. Цугэ не ответил. — Из Западного Предгорья пишут, что характер ожогов соответствует тем, что получил Дан Рэнке на пожаре. Цугэ не ответил. — В деле о побеге Архада ан Шии указано, что он сбежал, предположительно, с помощью тёмных заклинаний, усыпивших стражу. Ты ещё и заклинатель? Цугэ не ответил. — Ты хоть что-нибудь скажешь? — А что ты хочешь услышать? — проговорил Цугэ. Скрутив свои чувства в узел, он уже не ощущал ничего, кроме усталости, будто закаменел. Собственное лицо казалось ему тяжёлым, как свинцовая маска, и говорил он тускло и лениво. — Бумаги тебе уже всё сказали. Тайсэн мрачно усмехнулся: — Смотри-ка. Ты так говоришь, будто это я злодей, плохой друг, слушаю только сухие бумаги. Значит, ты не обманывал меня, назвавшись другим именем? Мне померещилось? И правда, подумал Цугэ, но вслух спросил: — Тогда тем более какая разница? — Такая, что ты был мне другом! — сдавленно воскликнул Тайсэн. Цугэ ни разу не слышал, чтобы он кричал полный голос, от души. — Я тебе доверял! Он отвернулся и закрыл лицо рукавом, пытаясь справиться с нахлынувшими чувствами. Когда, еле-еле криво нацепив маску спокойствия, он опустился на колени рядом с тюфяком Цугэ, тот почувствовал укол жалости. Тайсэн окинул его взглядом, и Цугэ увидел в его глазах такую же бесконечную усталость, остающуюся на месте вырванных с корнем чувств, какую ощущал сам. — Почему ты ушёл от ответа тогда? — с горечью спросил Тайсэн. — В новогоднюю ночь. Почему хотя бы не выдумал что-нибудь? Цугэ не выдержал и положил руку ему на плечо, заставив Тайсэна вздрогнуть. Интересно, подумал он, можно ли считать меня праведником, если я утешаю человека, который отправит меня на плаху? Он спросил: — Хотел бы ты сейчас, чтобы я тогда тебе соврал, и всё осталось как было? Тайсэн долго молчал, мучительно желая сказать “да”. Ответ уже зудел у него на губах, когда он покачал головой: — Нет. Нет, не хотел бы. Из лжи не вырастает ничего доброго. — Ну тогда и нечего ныть, — грубо сказал Цугэ и похлопал его по плечу. — Учись принимать последствия своих решений и не жалеть о том, что всё равно уже сделал. Ну да, ты отправил меня сюда и выяснил страшную правду. И неважно, почему — потому что я странно себя вёл, потому что по дурости дал тебе увидеть клеймо или потому что ты хотел меня. — Что? — тихо переспросил Тайсэн, и Цугэ фыркнул: — Будем делать вид, что в новогоднюю ночь я только уходил от ответа, а больше ничего не было? Нет, вряд ли я тебе так уж нравлюсь, но целовался со мной ты вполне охотно. Тайсэн стиснул зубы: — Я не стану об этом говорить. Я был не в себе. — Нет, — настойчиво проговорил Цугэ. — Как раз тогда ты был в себе, а сейчас нет. Тогда ты понимал, что такое жизнь, а сейчас нет. — Тайсэн поднял на него взгляд и, хотя всей душой хотел возразить ему, заставить замолчать или хотя бы не слушать, молчал, как заклятый. — Ты хочешь видеть мир упорядоченным и справедливым, но мир несправедлив. У тебя был друг, а ты его хотел. А потом твой друг оказался Даном Рэнке. Мир это хаос, и, чем скорее ты это признаешь, тем скорее станешь похож на того беспристрастного, невозмутимого, неуязвимого Тайсэна, каким хочешь быть. Тайсэн молча поднялся с пола и вышел из камеры. Цугэ расхохотался ему вслед, но смех вышел так себе. Уж больно фальшивый он был. Уже оставшись один, он подумал: стоило не издеваться над ним за тот миг слабости, а рассказать правду. Тайсэн вообще-то умеет слушать. Он закрыл глаза на клеймо. Да, он собрал в одну книжицу всё, что смог найти против Цугэ, — против Рэнке, хотя он не хотел больше носить это имя, — и вряд ли поверит ему. Да и в чудесные избавления, как в любимых Тайсэном романах, Цугэ не верил. Но надо было хотя бы попытаться. Тайсэн, по крайней мере, достоин того, чтобы увидеть историю глазами Цугэ. Поразмыслив и крепко себя выругав, он приготовился ждать — и ждать ему пришлось удивительно недолго. Дверь открылась через каких-нибудь полчаса. Когда Тайсэн вновь шагнул в камеру, Цугэ быстро сказал: — Слушай, прости за эту шуточку. Давай поговорим как следует. Мне есть что тебе… — но слова замерли у него на губах, потому что следом за Тайсэном в камеру вошли стражники, а в руках у них были кандалы, в каких узника выводят из камеры. И он сразу понял, куда его должны повести. Он отлично знал, как работает управа, но ещё он прочёл это во взгляде Тайсэна. Допросная. Цугэ закрыл глаза. Он не знал, что Тайсэн пошёл с пришедшими из провинции ответами, как и положено, к судье. Поклонившись, он подал ему бумаги: — По делу безымянного каторжника, пойманного в новогоднюю ночь, господин судья. У меня неожиданная новость: по описанию не только внешности, но и всех шрамов и особых примет в нём опознали Дана Рэнке, убийцу. — Не может быть, — изумился судья и погрузился в документы. — Он же вроде бы погиб... Так. И правда всё сходится. А признание его есть? — встретив вопросительный взгляд Тайсэна, судья сухо поинтересовался: — Тии, ты же не первый день на службе, нужно признание обвиняемого. — Дана Рэнке ведь признали безумцем, — растерянно пробормотал Тайсэн, у которого закружилась голова, едва он осознал, чем всё закончится. — Признали, но своё имя назвать он мог, — с раздражением объяснил судья Ран. — Если б он не помнил, как его зовут, какой нынче год и кто наш император, его б не отправили на каторгу. А тут ещё и опознание беглеца! И подозрение на побег с помощью недозволенного заклинательства. Бред, скорее всего, но всё равно нужно будет вынести заключение. Конечно, мне нужно его признание с собственноручной отметкой и протокол пытки. — Господин судья... — Есть основания полагать, что он не выдержит пытку? — Лекарь Шан написала "Здоров", — с трудом признал Тайсэн. — Тогда я не понимаю, что происходит? — Ничего, господин судья. — Вот и не глупи, Тии, иди и работай. Тайсэн молча поклонился. Судья был совершенно прав. С точки зрения закона именно так и следовало поступить. Он должен пытать Цугэ. Цугэ привели в допросную, и запах, который он вдохнул, едва войдя, был таким же, как в Восточном Предгорье, Западном Предгорье и любой другой такой комнате в любой управе империи: удушливый, тяжёлый аромат полынных благовоний, призванный заглушить тщательно стёртую со всех поверхностей вонь — непередаваемое сочетание запахов жареного мяса, мочи и дерьма, — и почти справляющийся с этой задачей, но только почти. Хотя, похоже, пытки здесь применялись не столь уж часто: в комнате никого не было, инструменты лежали в идеальном порядке. Как будто за эту комнату отвечал Тайсэн. Цугэ делано усмехнулся, оглядываясь. В центре комнаты высились два столба с креплениями для кандалов. В потолок были вбиты кольца, с которых свисали верёвки. В углу примостилась разогретая жаровня, рядом с которой мирно лежали стальные прутья, доска и кирпичи, как будто в мастерской. У другой стены в бамбуковой подставке стояла целая связка ротанговых прутьев, а рядом – толстые палки, легко ломающие рёбра. На столе рядом с разложенными на толстой бумаге ножами, тисками и кожаными воронками примостился ящичек с благовониями. Стражник сразу же зажёг несколько палочек: скоро здесь начнёт вонять. Воздух наполнился горьким запахом полыни. Цугэ наблюдал, как Тайсэн сдвинул висящую на поясе печать от его кандалов за спину, чтоб не мешала, как писец — пожилая женщина с узкими губами, — раскладывает кисти, тушечницу и кувшинчик, как один стражник помахивает палочкой благовоний в воздухе, а второй проверяет кандалы, и это никак не прекращалось, хотя уже достигло грани самого чёрного ужаса и ушло за эту грань. В кошмарах, которые всё чаще мучили его по ночам, самый страшный миг частенько заставлял проснуться. Сантё рассказывал, что так и бывает: сонное сознание просто не выдерживает напряжения и возвращается в дневной мир. Поэтому в любом страшном сне есть будущее избавление. Но отсюда нельзя сбежать, проснувшись. Самое страшное — это когда понимаешь, что ты можешь сколько угодно щипать себя за руку, можешь плакать и выть, можешь умолять небесных владык и призывать адских князей, но то, что с тобой происходит, не прекратится. Самое страшное — оглядеться и понять: вон она, твоя единственная реальность. Всё взаправду. Достигнув этой грани, Цугэ перестал бояться. Перестал чувствовать чёрное отчаяние и ужас. На их место пришло отрешённое любопытство. Веселье даже. Не как в прошлый раз. Когда его судили за пожар на постоялом дворе, он, кажется, ещё не настолько очерствел. Или ему просто было недостаточно плохо? Тайсэн распорядился закрепить допрашиваемого у столбов. Цугэ подтащили к ним, стянули с него куртку — пришлось пропустить цепи через рукава, и это его позабавило, — и, пока его приковывали к столбам так, чтобы он оказался растянут между ними с раскинутыми в стороны руками, Тайсэн, пройдясь по комнате, продиктовал писцу: — Пятый день первого месяца второго года правления императора Тиацзуня. Первичный допрос с пристрастием безымянного беглого каторжника. Дознаватель Тии Тайсэн. Врач не присутствует по причине лёгкости первого круга пыток. — Голос у него был сухой и плоский, как бумага. — Закон империи требует, чтобы этот каторжник испытал на себе всю строгость нашего правосудия и назвал своё настоящее имя. Также суд интересует, применил ли этот каторжник тёмное заклинательство при побеге из тюрьмы. Первая обязанность этого дознавателя — показать этому каторжнику, что его ждёт. На любом этапе каторжник может одуматься и сказать суду правду. — Он едва заметно вздохнул и начал: — Пытки делятся на три круга по степени жестокости. На каждом кругу допрашиваемого ждут пять пыток. Каждая делится на две части по степени тяжести и каждая связана с одной из стихий: водой, огнём, землёй, деревом и металлом. Дознаватель может использовать все пять стихий в любой последовательности, но традиционный регламент предполагает продвижение от наиболее милосердных пыток к наиболее жестоким. На первом круге это дыба — пытка, в которой сама прародительница-земля пытает допрашиваемого, притягивая к своей груди, — заученно продолжал он, указав на свисающие с потолка верёвки. — Дерево пытает ударами прутьев. — Он ткнул пальцем в стойку. Цугэ бездумно переводил взгляд следом за его движениями. — Вода пытает, не давая дышать. Железо пытает ударами плети. Наконец, огонь пытает прижиганием. Если допрашиваемый выдержит все эти пытки, то после дыбы не сможет взять в руку даже палочки, чтобы поесть самому, его горло будет исходить кровью от пытки водой, кожа почернеет и будет сочиться кровью от побоев кроме тех мест, где сгорит от огня, — это тоже был текст из протокола, Цугэ слышал его не первый раз. — То же самое, только гораздо хуже, ждёт его на втором кругу. Его будут бить палками. — Тут голос Тайсэна начал ему изменять и заржавленно заскрипел, одна за другой пошли запинки, и вернуться к прежнему гладкому изложению становилось всё труднее. — Дыба будет... будет утяжелена бревном, которое поместят ему между ног. Его будут поить водой... через... — он вдруг позабыл слово, посмотрел на стол с инструментами, потирая лоб, и лишь тогда вспомнил: — через воронку. Поить водой через воронку, как кожаный бурдюк. Прижигать раскалённым железом и вводить иглы под ногти. На третьем же… — Тайсэн, — прервал его Цугэ и почти умоляюще сказал: — Тайсэн. Не надо... Тайсэн обернулся, и его взгляд немного отрезвил узника. Выдавать свою слабость он не хотел. Так что поспешил прибавить: — Я был стражником, я и так всё это знаю. Ты скорее запытаешь меня скукой. В отличие от него, Тайсэн уже не скрывал мольбы, когда ответил: — Зачитывая положенный регламент, я даю этому каторжнику время подумать и сознаться. Пытки будут продолжаться, пока этот каторжник не назовёт своё имя. — Он мгновение колебался, но всё же сказал: — Давай не будем заходить так далеко. Эта просьба палача к жертве что-то сломала в сознании Цугэ. Оказалась последней каплей, быть может. Он сам почувствовал именно сейчас, что всякое подобие обычной жизни осталось позади. Теперь — только эта мясная комедия, где всё шиворот-навыворот. Оказывается, у отчаяния есть новые неизведанные области. Он криво улыбнулся. — О нет, Тайсэн. Давай зайдём как можно дальше. Мне интересно, насколько тебя хватит. Сколько ты выдержишь ради законов нашей великой империи. Давай, работай, делай что должен. Только что-то посущественней. Болтовня не заставит меня сознаться. На перевале Кречета я каждый день переживал вещи пострашнее... Стражники переглянулись, писец затаила дыхание, даже Тайсэн плотнее сжал губы. Цугэ заржал: — Да-да, я был на перевале Кречата! Но косвенное признание недействительно, я знаю это не хуже вас. Я же не говорю, что я Дан Рэнке. Он ещё смеялся, когда Тайсэн, резко выдохнув, как перед прыжком в ледяную воду, приказал: — Приступим к пытке деревом. Стражники взяли по пруту и зашли Цугэ за спину. В допросной было холодно, но он взмок и теперь чувствовал, как капли пота одна за другой стекают между лопатками. — Непохоже, чтоб тебя били прутьями на перевале Кречета, — заметил стражник у него за спиной. — Не били... потому что обычно меня били палками, — усмехнулся Цугэ. — Так что давайте, пощекочите немного. Удивите меня. Тайсэн больше не полагался на свою память. Он развернул свиток с регламентом, — очень долго и тщательно развязывал стягивающий его шнурок и ещё дольше искал, на чём остановился, но время отдать приказ всё равно настало, — и продиктовал: — Первая пытка — деревом. Ротанговый прут. Первая часть — удары по ягодицам. — Так хочешь на мою жопу посмотреть? — хохотнул Цугэ и получил удар прутом от стражника просто так, безо всякого регламента. — Не сметь! — шикнул Тайсэн. — Если ты отобьёшь ему почки насмерть, отвечать будешь перед судьёй. — Заложив руки за спину, он подошёл к Цугэ и посмотрел ему в лицо. Глаза у него были удивительно ясные, почти прозрачные. — Таков регламент, — отчеканил он. – Это достаточно больно… и очень унизительно. — Ты ничего не знаешь о настоящих унижениях, Тайсэн. — Вдобавок этот каторжник не получит серьёзных повреждений. Подумай об этом, — настойчиво повторил он, ещё надеясь, что это подействует на Цугэ. — Этот каторжник может выйти отсюда своими ногами, сохранив достоинство. А может выползти, воя и крича, у стражников на руках, неспособный передвигаться самостоятельно. — Это ты трясёшься над достоинством. Какая мне разница, в каком виде меня отправят на плаху? Тайсэну оставалось лишь отдать стражникам приказ приступать. С Цугэ сдёрнули штаны, и резкий свист ротанга закончился удивительно мягким шлепком, когда прут столкнулся с кожей. — У вас в столице по регламенту при пытке гладят, что ли? — пошутил Цугэ. Но смешного было мало. Стражники трудились над ним, мерно поднимая и опуская руки, как дровосеки, и не давая отдыха, пока вся задница Цугэ не превратилась в один комок боли. Кожа вспухла, потом налилась синяками. Она была сплошь испещрена тёмными пятнами и алыми полосами, когда прут пробил особенно сильно, и кровь начала сочиться прямо сквозь поры. Цугэ тяжело оперся на столбы, его лицо и грудь блестели от пота, волосы на животе прилипли к телу, будто он вылез из реки. Руки дрожали, и дышал он тяжело, с призвуком, но от крика пока удерживался. Только выдавил, когда стало совсем тяжело: — Правее немного можно? Очень чешется. Один из стражников — тот, что справа, он был послабее, — посмеялся: — Весёлый парень. — Второй круг, — объявил Тайсэн. — Удары по спине. Цугэ не выдержал: — Ты же знаешь, что это полная ерунда, даже вопросы свои не задаёшь, нахрена это всё? Может, сразу перейдём к чему-то повеселее? Конечно, ответа не последовало, и он свёл лопатки, чтобы уберечь позвоночник. Снова засвистели прутья — мерно, будто музыкальные инструменты в спектакле. Их ровный ритм сбился лишь раз, когда один из стражников сломал прут и, добродушно ворча, пошёл за другим. Тайсэн заставлял себя не отводить глаза. Он был обязан следить за тем, чтобы преступника били не слишком сильно. Неосторожный удар по груди — и у него может даже остановиться сердце. Тайсэн выполнял свой долг, хотя картина у него перед глазами иногда начинала расплываться и двоиться. Он смаргивал и продолжал смотреть и считать положенное количество ударов. На плечах Цугэ появились красные засечки, царапины, оставленные острым кончиком прута, а на спине расцвели синяки. Теперь было куда тяжелее. Острая боль обжигала спину и медленно расплывалась по всему телу, как круги по воде, но не успевала она затихнуть, как его сразу щёлкала по спине следующая, пока боль не сделалась бесконечной, неослабевающей, каждый удар – больнее предыдущего. Цугэ держался, кусал губы, но, в конце концов, не выдержал: при каждом ударе у него вырывался глухой звук — то ли звериное ворчание, то ли вскрик, то ли стон. Когда его спина превратилась в один сплошной кровоподтёк, он не выдержал и закричал: — Сильнее давай! Как следует бей, блядь! Щекотно же! Не выдержал и Тайсэн: — Хватит! Стражники посмотрели на него, ожидая следующего приказа, но, к своему удивлению, дождались далеко не сразу. Несколько мгновений в допросной были слышны лишь тяжёлое дыхание Цугэ, дрожащего крупной дрожью, и мягкое шуршание кисточки по бумаге — писец записывала каждое слово и действие. Это немного отрезвило Тайсэна. Ведь он всё равно что находился под взглядом судьи... Он понял, что давно уже думает не о том, как выполнить свою работу достойно, а о том, как понезаметнее её не выполнять. Это заставило его взять себя в руки: — Кладите его на стол. Вторая пытка — водой. Когда Цугэ заставили лечь на спину, он взвыл от боли — лежать на отбивной, в которую превратились его спина и задница, было просто невозможно. Но его приковали к столу и даже зажали голову в деревянных тисках, так что он продолжал лежать, а боль возрастала и возрастала до по-настоящему сказочных пределов, пока ему не начало казаться, что это уже смешно. Он засмеялся, подумав о том, что пытка ещё толком не началась. И продолжал смеяться, когда ему на лицо опустилась тонкая мокрая ткань. Сперва это было даже приятно — влажный холод остудил его пылающую кожу, — но Цугэ хорошо знал, что будет дальше. Эту пытку иногда называли пыткой красавиц. Она действительно не вредила телу, не оставляла уродливых следов, и её применяли даже к наложницам императора и знаменитым актёрам. Красивая, на первый взгляд совершенно не опасная. Тайсэн обходился с ним так милосердно, как только мог. Ну просто сама всеблагая Бианьху. Цугэ снова рассмеялся, и его смех из-под закрывающего лицо белого платка показался жутким даже стражникам. Один из них, неуютно передёрнув плечами, положил второй слой мокрой ткани. Потом третий. Вода капала Цугэ на шею и грудь, попадала в уши, норовила попасть в глаза. С каждым новым слоем ткани на лице ему становилось всё труднее дышать. Цугэ отлично знал, как действует эта пытка, и старался дышать медленно и терпеть недостаток воздуха, но, когда стало совсем трудно, и белый платок потемнел у него перед глазами, тело начало действовать вперёд разума. Как и любая жертва этой пытки до него, он отчаянно пытался вдохнуть, но только забивал рот тканью. Воздуха мучительно недоставало — но не настолько, чтобы начать действительно задыхаться. Даже когда ему на лицо положили ещё один слой ткани, и ещё один. Цугэ начал биться в путах, забыв про боль от побоев, но те были рассчитаны на это — так бился каждый. Тиски не давали сбросить ткань с лица. Ещё один. Виски начало ломить, лёгкие горели, во рту появился вкус крови. Тайсэн же дышал резко и глубоко, будто за двоих, но дыхательная гимнастика не помогала ему успокоиться. А когда на белой ткани, облепившей лицо Цугэ, расцвело розовое пятно, он сам снял платки и дал ему вдохнуть. — Ты Дан Рэнке? — Пошёл нахуй! — прохрипел Цугэ и закашлялся. Тайсэн подождал, пока приступ закончится, и задал второй вопрос: — Ты применял при побеге тёмное заклинательство? Цугэ сглотнул и кое-как проговорил: — Ничего я не применял. Я даже не знаю, откуда этот порошок взялся. Стражники заметно расслабились: половина дела была сделана. Тиски на голове Цугэ разжали, а его самого заставили сесть. — Запишите ответ, — устало проговорил Тайсэн. — Пусть этот каторжник ответит на первый вопрос. Голос у него больше не дрожал, звучал плоско и безжизненно, но Цугэ хорошо его знал и понимал, что значит такой тон. И его это приводило в ярость. — Что, не нравится? — бросил он. — Может, ты меня ещё умолять начнёшь? Лбом об пол биться? — Он сплюнул на пол розовой слюной. — Собери яйца в кулак и делай свою работу, ублюдок. Тайсэн отвёл взгляд. — Перейдём к плети, — мёртвым голосом проговорил он. Ему казалось, что дальше уже не может быть ничего. Что он достиг пределов серой пустоши, на окраине которой клубится туман, и больше нет ни людей, ни домов, ни самой земли — лишь край света, за которым, как говорят, скрывается вечно голодная пустота адских миров. Казалось, что он больше ничего не чувствует. Настоящий Тайсэн, маленький и жалкий, съёжился где-то внутри, а вместо него выполнял свою работу хорошо отлаженный механизм... Он ошибался. Цугэ сам спустился со стола, и стражники даже напряглись немного. Писец впервые подняла глаза от протокола. — Да брось, — сказал Цугэ. — Ты же знаешь, какая пытка на меня подействует. Ему было больно говорить, больно дышать, но путей он видел всего два: либо он продолжит издеваться и шутить, либо — он чувствовал, что этот исход уже подкатывает к горлу, — разрыдается. Выбор был очевиден. Тайсэн жестом приказал вновь поставить преступника между столбов. Стражники и хотели бы спросить его, что за пытка развяжет каторжнику язык, но не решились. — И как далеко ты готов зайти в своём стремлении всё делать правильно, а? — спросил Цугэ с весёлым любопытством, склонив голову набок. — До жаровни дойдём или как? Тайсэн обернулся: — Насколько понадобится. Я знаю, в чём состоит мой долг. Смешно, но то, как у него дрожали руки, причиняло Цугэ едва ли не такую же боль, как побои и "пытка красавиц". И от этого ему заволакивало глаза алой пеленой. Ему должно быть давно наплевать, что там чувствует этот судейский. Бледная немочь его пытает, в конце концов! И да, он безо всяких вопросов понимал, что Тайсэн будет выполнять свой долг, пока один из них не сломается. И, возможно, первым сломается как раз Тайсэн. Поэтому он прохрипел: — Я надеюсь, что тогда ты и поймёшь, что в твоём долге нет никакого смысла. Жалко, если я к тому времени сдохну и не смогу как следует посмеяться. — Третья пытка, — громко объявил Тайсэн. — Пытка железом… — Тайсэн! — рявкнул Цугэ, и, когда Тайсэн, наконец, посмотрел ему в лицо, заговорил не сразу, убеждаясь, что тот выслушает его как следует. — Я признáюсь, — раздельно сказал он, — если ты сделаешь что-то по-настоящему действеннное. Сам, своими руками. На несколько мгновений в допросной повисла тишина. — Почему? — прошептал Тайсэн. Цугэ ответил без издёвки: — Я хочу увидеть, что тебе настолько дорог твой долг. Покажи мне это. Ты знаешь, что делать. Стражники вновь недоумённо переглянулись. Они были парни молодые. Писец, опытная служащая управы, не изменилась в лице и предусмотрительно не стала вносить в протокол этот разговор. Если бы не этот мудрый поступок, одни небесные владыки знают, какие вопросы могли возникнуть у судьи. Но Тайсэну в тот миг это даже в голову не пришло. Он едва ли вообще помнил, что в комнате есть ещё и писец. Он в молчании смотрел в лицо Цугэ — мокрое от пота и воды, раскрасневшееся от нехватки воздуха, с посиневшими, как у злобного мертвеца, губами, изогнувшимися в глумливой ухмылке, и поблёскивающим в свете жаровни пятном ожога. Сейчас любой, глядя на него, поверил бы, что это убийца-поджигатель с постоялого двора. Тайсэн растерял всю свою отрешённость, выверенность движений и внешнее спокойствие. Но и выпускать чувства наружу он не умел, поэтому казалось, что фарфоровая маска его лица пошла трещинами и вот-вот спадёт. Наконец, он в тишине взял палочку благовоний и зажёг её от жаровни. Когда на конце разгорелся огонёк, Тайсэн не пригасил его, чтобы смола лишь тлела, а подошёл к Цугэ с этим огнём в руке. — Знаешь, что делать, — повторил Цугэ со странным злорадством. Руки плохо слушались Тайсэна — он почти не чувствовал собственные пальцы. Ему пришлось плотно перехватить палочку, чтобы она не ходила ходуном. Пылающий кончик приблизился к мокрой от пота груди Цугэ, к точке над солнечным сплетением. Огонь опалил волоски и обжигал кожу, ещё не касаясь её. Цугэ закрыл глаза. Ивовый павильон в своё время показал правду: ему было трудно даже смотреть на огонь. Резко выдохнув, Тайсэн потушил палочку об кожу Цугэ. Тот вскрикнул, и этот крик перекрыл шипение гаснущего огня. Цугэ издал булькающий смешок, лишённый даже фальшивого подобия веселья. — Отлично! — сказал он. — Либо в тебе не осталось ничего от нашей прежней дружбы, либо ты и впрямь самый достойный судейский. Не знаю уж, что хуже. Молодец. Получи свою косточку. Я Дан Рэнке.