Владыка тварей

Жители столицы узнают о страшном преступлении; суд доказывает правоту давних слов Цугэ

Сумрачным промозглым утром возле управы, как обычно, собрались люди, ожидая, когда откроются ворота. Пряча замёрзшие ладони в рукава, они переминались с ноги на ногу и выдыхали клубы пара. Иные отбегали к лотку торговца, чтобы согреться горячим чаем, но многие опасались надолго оставлять свой пост. Ведь в этот день у ворот ждали не только просители и вызванные в суд свидетели, но и настоящая толпа зрителей. То и дело они переговаривались: — А его дело на утреннем заседании будет слушаться? — У меня брат писец в управе, он сказал, что да. — А что если его не покажут народу? — Да что это ты несёшь? Суд должен был открыт для всех желающих, если дело не связано с государственной тайной. Я закон знаю, меня не проведёшь! Покажут нам его, уж не беспокойся. Те бедолаги, что пришли по собственным делам, беспокойно оглядывались на взволнованных зевак, прослышавших, что сегодня перед судом предстанет знаменитый убийца, и пытались отойти подальше. Только четыре человека выделялись в этой толпе — напряжённые и молчаливые, они стояли у самых ворот, потому что пришли сюда первыми. Это были Сантё, Сэйан, Найши и Кань. Лишь изредка они перекидывались парой слов и переступали с ноги на ногу, стряхивая осевший на плечах и капюшонах снег. Через толпу к ним пробился, не обращая внимания на возмущённые крики и попытки его задержать, стройный и необыкновенно миловидный молодой человек, в котором друзья не сразу узнали Оши — на нём был обычный коричневый халат, подбитый ватой, а волосы убраны в простую причёску, скреплённую деревянной шпилькой без единого украшения. — Тоже ждёте? — Ага, уже с полчаса тут мёрзнем. Как здорово, что ты пришёл, — обрадовался Сантё, а Кань молча улыбнулся одними глазами. — Да, — поддакнула Найши и встала так, что Оши оказался в их кругу. — Как ты к нам вырвался? Но Оши, чувствовавший себя не особенно уверенно, к собственному облегчению не успел ответить, — ворота наконец-то открылись, и собравшиеся поспешили во внутренний двор, а оттуда поднялись по ступеням в зал заседаний. Сэйан так решительно распихивала других зрителей локтями, а Оши так ловко скользил в толпе, что они смогли сесть в первом ряду и заодно занять места и друзьям, которые, запыхавшись, пробились следом за ними. Сидеть полагалось на циновках, — к счастью, толстых и мягких, но не вполне защищавших от сквозняка, скользившего по полу. Прямо перед ними располагалось покрытое парчой возвышение. За ним на стене чёрным, красным и золотым были нарисованы два огромных глаза — символ вечно бдительного Майшэ, Дракона Правосудия. По правую руку стоял большой гонг, а по левую низенький столик, место за которым пока пустовало. Гудящая толпа долго занимала места, — люди перебирались с одного на другое, торговались, пытались устроиться там, где вид получше. Но в шум голосов вплёлся новый звук: ритм дружного общего шага. Двери в дальней стене открылись, и в зал вошли стражники. Их шлемы блестели, и у каждого в руках был драконий клинок или орудие пыток — тиски, плеть, верёвка… Когда они выстроились по обе стороны от возвышения, старший стражник прошёл вдоль рядов подчинённых, грозно помахивая свёрнутым в кольцо кнутом. Зрители тут же расселись по местам. — Сейчас? — спросила Сэйан внезапно охрипшим голосом. — Нет, сейчас выйдет делопроизводитель и скажет, какие дела сегодня слушаются, спросит, пришли ли истцы и ответчики, и только потом выйдет судья, — объяснил Кань. — Ритуал не терпит спешки. Найши вздохнула. Проволочка одновременно радовала её и раздражала: страшный миг снова откладывался, но его ожидание было ничуть не лучше. — Что-то будет, — пробормотала она. — Если я правильно помню, он должен был сознаться, чтобы суд вообще состоялся, ведь так? — Да. — Губы Каня, обычно чуть изогнутые в мягкой улыбке, скривились в гримасе отвращения. Он пояснил в ответ на вопросительные взгляды остальных: — Суд не может состояться, если личность обвиняемого не была подтверждена. Но подтверждается она под пытками! — И он кивком указал на орудия в руках неподвижно стоящих стражников. Тусклый утренний свет, сочившийся сквозь оконную бумагу, слабо играл на их шлемах. — И что? — пожал плечами Сантё. — Я не одобряю этот обычай. Под пытками нельзя узнать ничего достоверного. — Да ладно, — фыркнула Сэйан. — А почему тогда все так делают? — Да, как можно не одобрять обычай, — заметила Найши. Кань, сидевший с краю, развернулся к ним, готовый к обличительной речи. — Подумайте сами. Представьте, что вам причиняют страшную боль. Разве вы не сделаете всё, чтобы она прекратилась? Под пытками любой солжёт. — Или скажет правду, — возразил Сантё. — Ты же читал “Наставления судей”, — добавила Найши. — Они гласят, что пытка служит пробным камнем истины. Судебная практика придумывалась не один день. Это жестоко, конечно, но… — А если Цугэ не выдержал этот пробный камень и оговорил себя? — резко спросил Кань, и несколько зрителей по соседству даже оглянулись на него. — Уж не думаешь ли ты, что его может ждать оправдательный приговор? Сэйан в тревоге отвела взгляд. Сантё даже вздрогнул: — Выходит… а вдруг Цугэ невиновен? — Ему пришлось тряхнуть головой, чтобы избавиться от назойливой мысли. — Нет. Нет. Слишком ужасно. Лишь Найши упрямо и чётко сказала: — Если он невиновен, суд обязательно это обнаружит. Мы ведь живём в просвещённой империи, а не у каких-нибудь варваров! Суд, который творится под взглядом Майшэ, не может быть несправедливым. Её слова были встречены молчанием — не то чтобы остальные были несогласны, но некоторое сомнение в Драконе Правосудия всё-таки возникло. Это молчание прервал Оши: — Простите этого недостойного, — сказал он без капли стыда в голосе, — но почему так важно, виновен он или нет? Я думал, вы друзья Цугэ. — Конечно, друзья, — первой отозвалась Найши, — но как это может быть неважно? Оши пожал плечами: — Друг есть друг. Это свой человек. Вот что главное. Цугэ был добр ко мне, причём безо всякой выгоды для себя, просто так. Если он и убил кого-то, это меня совершенно не касается. Должно быть, у него имелись на то причины. Кань покачал головой в бескрайнем изумлении: — Как можно так говорить? — Да, — согласился Сантё. — Неужели тебя не беспокоит, что человек погиб? Оши снова пожал плечами и говорить больше ничего не стал. Но, поразмыслив над его словами, за него вступилась Сэйан: — Отчасти он прав. Мы все так думаем на самом деле, просто не признаёмся вслух. Цугэ мне сперва не нравился, а теперь я переживаю за него. Почему? Потому что летом он был плох, а сейчас хорош? Нет, просто тогда он был чужим и не нравился мне, а сейчас стал другом. Он ничуть не изменился со дня нашего знакомства. Только я изменилась. Через зал прошёл, тряся бородкой, делопроизводитель и принялся раскладывать бумаги на столике, а секретарь судьи приблизился к возвышению, чтобы проверить, всё ли готово к началу заседания. Кань, наблюдая за приготовлениями, покачал головой: — Нет, Сэйан. Зерно не растёт без земли, и твоё мнение тоже вырастает из определённой почвы. Он что-то сделал, чтобы заслужить твою оценку, а это уже вопрос морали. Оши хмыкнул: — Ничего себе в какие дебри вы ушли. Я-то просто хотел сказать, что, если человек сделал тебе добро, это надо ценить, вот и всё. Неважно, какой он там, мне-то он зла не делал. И вы тоже. Если Сэйан, — он улыбнулся ей, и в этой улыбке мелькнула тень заученности, — убьёт кого-нибудь, я помогу ей прятать труп. Щёки Сэйан окрасились румянцем, но она строго сказала: — А ну-ка прекращай. Найши, подперев щёку кулаком, с напряжённым вниманием наблюдала, как делопроизводитель прочищает горло, поглаживает бородку, жуёт губами и всматривается в распорядок сегодняшних заседаний. Ожидание всё тянулось и тянулось. — Не хочу спорить, — устало сказала она, — но я так не смогла бы. Для меня свой — это тот , кого я могу назвать хорошим человеком. — Это можно проверить, только когда увидишь труп, — возразил Оши. Найши покачала головой: — Это уже произошло. Будет больно вырвать Цугэ из сердца, но, если он убийца… придётся, — жёстко закончила она. — Он не может быть убийцей, — убеждённо сказал Сантё. Кань согласился: — Да, мы ещё ничего не знаем. Но слово "убийца" повисло между ними. Теперь, когда даже Найши произнесла его, оно стало особенно весомым, близким, его трупный запах так и щекотал нос. — Первое слушание — “Ли против Анья”! — объявил делопроизводитель. — Спор о приданом! Здесь ли истица? Здесь ли ответчик? Найши издала сдавленный стон. В это время судейские готовились к заседанию. Дознаватели проверяли бумаги, вкладывали в дела последние листы и спешили в зал. Последним за своим столиком остался сидеть Тайсэн. На лбу у него уже была белая повязка, положенная дознавателям, представляющих своё дело в суде, но он ждал лекаря Шан, чтобы исправить одну ошибку, и, кроме того, его всё никак не устраивал порядок ни в бумагах, ни на рабочем месте. Он раскладывал кисти по порядку в третий раз, поправлял так, чтобы они лежали идеально ровно, и опаливал заново, чтобы не выбивался ни один волосок. Потом настал черёд дела со зловещей красной обложкой. Тайсэн тщательно пролистал его и, наконец, нашёл то, что так его раздражало: крошечный загнувшийся уголок. Он как раз разглаживал его, когда с улицы, подняв сквозняк и заставив Тайсэна снова поправлять стопкой сложенные в углу стола листы бумаги, вошла лекарь Шан. — Чего звали? — Лекарь Шан забыла поставить свою личную печать на второй странице отчёта. — Да не может бы… хм, и правда забыла, — признала Шан, когда ей была предъявлена соответствующая страница. Она достала из рукава печать, подула, смахивая пылинки и окунула её в красную тушь, заранее приготовленную Тайсэном. — Всё-то этот дознаватель подмечает… — Просто следую правилам, — без улыбки ответил Тайсэн. — Погоди-ка, — Проверяя, стоит ли печать в конце отчёта, Шан пролистнула пару страниц и увидела отчёт самого Тайсэна. — Вы что, обозначили его как своего помощника? Взаправду? — Конечно. Шан окинула его испытующим взглядом лекаря. — А дознаватель Тии точно здоров? — Вполне. — Тогда вы с ума сошли! — прикрикнула она. — Такое пятно на репутации! И судья с вас шкуру снимет. Исправьте, пока есть ещё пара минут. — Тайсэн покачал головой. — Ручаюсь, судья ещё не читал дело и ничего не заметит. — Я не собираюсь лгать, лекарь Шан. — Тайсэн забрал дело, присыпал песком свежую печать, проверил, достаточно ли та подсохла, и принялся как ни в чём не бывало собираться к выходу в зал. — Тии, — резко сказала она, забыв о вежливом обращении, — вы один из самых талантливых наших дознавателей. Не ломайте себе карьеру. — Я не люблю ложь. — Да послушайте… Но её прервал могучий, разнёсшийся по всей управе удар гонга: судья вошёл в зал. Тайсэн тщательно проверил свои рукава — нет ли где пятнышка туши, — и, обронив: — Спасибо за заботу, лекарь Шан, но этот дознаватель её не заслуживает, — поспешил прочь из отдела. В зал тем временем вошёл судья. И зрители, и ответчики с истцами склонились перед ним — и перед символом правосудия, который секретарь нёс следом за ним на подносе. Массивный брусок из чёрного дерева служил судейским молотком. Официальное название его было “Небесный гром”, ведь его стук вселял страх и трепет в души преступников. Во всяком случае, так считалось. Судья в одеянии из зелёной парчи и высокой шапке уж точно выглядел внушающим трепет. Он сел на возвышении, стражник поставил перед ним столик, секретарь встал у него за спиной, а делопроизводитель устроился на своём месте. Второй раз прогремел гонг, и началась перекличка. — Секретарь Цунь! — Присутствует! — Делопроизводитель Лиэ! — Присутствует! Тайсэн незаметно просочился в ряды дознавателей в таких же белых повязках, как у него, и, когда раздалось: — Дознаватель Тии! — ответил ровно и спокойно: — Присутствует. Убедившись, что все, от делопроизводителя до стражника, на месте, судья взял с подноса “Небесный гром” и ударил им по столику. В ответ в третий раз прогремел гонг, означая, что заседание началось. — Слушается дело “Ли против Анья”, — сообщил делопроизводитель, подавая тощую книжечку. — Истица и ответчик явились в управу. — Пусть предстанут перед судом! — провозгласил судья, и двое, мужчина и женщина в одеяниях ремесленников, вышли к возвышению и почтительно склонились перед ним, касаясь лбами пола. — Изложите своё дело! Потянулась тяжба о том, что при разводе муж не полностью восполнил жене её приданое. Многие скучали, ожидая главного дела, но Кань слушал внимательно, следя за каждым жестом судьи Рана. Тот вёл себя так, как и положено судье — говорил строго, прикрикнул на ремесленника Анья, чтобы говорил яснее и не юлил, разок пригрозил истице Ли палками за неуважение к суду, но суров сверх меры не был, а в конце сделал ответчику внушение и вовсе по-отечески. Наконец, сделав выводы, Кань шепнул Найши: — Судья образцовый! Суров, но, похоже, справедлив. Если в дело Цугэ и вкралась ошибка, он её выявит. Наконец, когда дело о приданом было разрешено, делопроизводитель объявил: — Слушается дело “Безымянный беглый каторжник против империи”! Все оживились: хотя заголовок делу присвоили, когда никто ещё не знал имени каторжника, каждому было ясно, о ком идёт речь. В зал ввели растрёпанного человека, похожего на одичавшего зверя. Пучок развалился, и волосы в беспорядке рассыпались по плечам, лицо покрывала щетина. Грязная куртка была едва наброшена на голые плечи. Шею ещё не украшал ошейник, который надевали на опасных убийц, но на руках поблёскивали кандалы, а два стражника внимательно следили за каждым его движением. Вдобавок он шагал вперевалку, таща за собой тяжёлую цепь, стреножившую ноги. По залу пробежал тихий вздох — пусть таков регламент для всех подозреваемых в страшных преступлениях, что же это за человек, насколько же он опасен, раз его приходится сковывать по рукам и ногам? Да и в лице этого человека не было ничего приятного. Он злобно сверкнул глазами из-под нахмуренных бровей. На миг его лицо как будто посветлело, когда он увидел в первом ряду друзей. Найши ответила неуверенной улыбкой, Кань смотрел на него с состраданием, Сантё приветственно кивнул… но что-то погасло в глазах каторжника, и он молча отвернулся. Его взгляд переметнулся на битком набитый зал, обмётанные губы расползлись в мерзкой ухмылке, и он прокаркал: — Что, посмотреть на меня пришли? — В зале заседаний должен соблюдаться порядок, — раздался голос судьи, разом прекративший шепотки среди зрителей. Цугэ поставили на колени перед возвышением, и заседание началось. — Суд вызывает дознавателя Тии. Тайсэн вышел вперёд, сложил руки перед лбом и поклонился. — Дознаватель Тии почтительно докладывает суду империи. Этот дознаватель приказал взять под стражу человека, именовавшего себя Раном Цугэ, после того, как увидел в общественной купальне его спину. На ней выжжено клеймо убийцы, от лопатки до лопатки. — Покажите это клеймо суду, — приказал судья. Стражники стащили с Цугэ куртку, и среди багровых полос и синяков, расцветивших кожу подсудимого, каждый в зале явственно увидел страшный знак. Найши резко вдохнула. Она впервые увидела клеймо, из-за которого всё началось — и следы пыток тоже были ей внове. Сантё смотрел молча, прикусив щёку. Лицо его ничего не выражало, и только глаза лихорадочно блестели, словно сквозь прорези маски. Оши прикрыл рот ладонью. Кань дрогнул — ему до последнего не хотелось верить в то, что всё это правда. Сэйан коротко взглянула на спину Цугэ и опустила глаза. Ей было слишком тяжело на это смотреть. Тайсэн же продолжал: — По взятии под стражу этот Тии заподозрил по ряду оговорок преступника, что он может быть связан с пожаром на постоялом дворе “Тысяча журавлей”, произошедшем пять лет назад. Этот Тии отправил запрос в Восточное Предгорье… Пока он рассказывал о том, как стало известно, что безымянный каторжник — и есть считавшийся мёртвым убийца, Цугэ, не понижая голоса, сказал: — А куртку-то мне обратно можно? Все насмотрелись? А то я тут околею, казни не дождусь. Судья жестом прервал Тайсэна: — Предупреждение за неуважение к суду… и наденьте на него куртку. Стражник набросил одежду на плечи Цугэ, а Тайсэн продолжил свой доклад. Судья слушал, кивая, и листал дело, а, когда рассказ был окончен, задумчиво спросил: — А почему ты сразу не взял его под стражу? — Я дал ему возможность оправдаться, — чётко ответил Тайсэн, — памятуя его заслуги перед управой. Судья едва слышно хмыкнул, но сказал лишь: — Приступим к допросу обвиняемого. — Вот это да, — шепнул Кань на ухо Найши. — Он очень добр к Тайсэну. Пригрел преступника за пазухой, не сразу взял под стражу — да за это можно было бы и вылететь из управы! — Он вообще Тайсэна ценит, — едва слышно ответила Найши. — Отпустил его праздновать новый год, хотя мог и не пустить. Но разговор мгновенно закончился: Цугэ подтащили поближе к месту судьи. — Ты подтверждаешь, что ты Дан Рэнке? — звучно спросил тот. Цугэ, не поднимая головы, отозвался: — Ты, что, читать не умеешь? Кое-кто в зале даже рассмеялся. Старший стражник вскинул голову, выискивая нарушителя. Судья Ран пожал плечами: — Десять палок за неуважение к суду. Попробуем ещё раз. Ты Дан Рэнке? — В документах же всё есть! — дурашливо воскликнул каторжник. — Что лучше, настоящая бумага или слова жалкого неуча и лгуна вроде меня? — Ещё десять палок за неуважение к суду, — повысил голос судья. — Ты Дан Рэнке? Цугэ фыркнул: — Что за скучный человек. Ну, я. Хотя Тайсэн уже предоставил самые убедительные доказательства, после этого откровенного признания по залу пронёсся вздох. Такой же вздох вырвался и у Сантё, и у Сэйан. Ахнула и Найши. Ахнул даже Оши. Кань вздрогнул, когда услышал этот ответ. Дознавательница Нэ, подавшись вперёд, нарушила ровный ряд товарищей по службе. Тайсэн моргнул, но никакого волнения и даже любопытства к ответу подсудимого не выразил. Старший стражник вопросительно посмотрел на судью, готовый отдать приказ о наказании, но тот объявил: — Я, судья, считаю нужным продолжить заседание без перерыва на кару. Хотя в “Наставлениях судей” и сказано, что наказание должно следовать за проступком по пятам и быть к нему как можно ближе, чтобы преступник лучше понимал, за что его карают, и встал на путь исправления, в нынешнем деле я не вижу возможностей для исправления. Этого человека уже не исправить. Цугэ заржал: — Да моё имя — официальная метафора для неисправимости, даже в поэтическом справочнике есть. Зал забурлил, видя такую бескрайнюю наглость. — Неужели в тебе нет ни капли стыда? — крикнула женщина из задних рядов. Цугэ нашёл её взглядом, улыбнулся: — Стыд — для тех, у кого что-то осталось. А мне нечего терять. Судья ударил молотком по помосту. — Если ты не замолкнешь, Дан Рэнке, я не только прибавлю ещё двадцать палок к наказанию, которое ждёт тебя после слушания, но и прикажу надеть на тебя намордник до конца заседания. Закончим этот балаган и приступим к обвинению в поджоге постоялого двора. Зачитайте вердикт предыдущего суда. Делопроизводитель откашлялся и начал читать: — В двадцать третий день девятого месяца, на пятнадцатом году правления императора Мунцзуня… — Наконец-то хоть услышу его, — заметил Цугэ, но уже потише. — А то в прошлый раз как назвали безумцем, так и послушать не дали. Найши схватила Сэйан за руку: — Вот оно! — Что? — прошептала та. — Он не похож на безумца. — Может, он от обиды так насмешничает? — Тогда он сам себе злейший враг, — заметил Оши. — Кто будет так закапывать сам себя? Кань задумчиво покачал головой. Лишь Сантё словно не услышал этого обсуждения: он пристально наблюдал за Цугэ. — …к делу прилагается протокол осмотра места происшествия… — монотонно читал делопроизводитель. Вердикт излагал то, что лично прочла несколько дней назад Найши и что её друзья более или менее знали в её пересказе. Но теперь это звучало из уст чиновника, в зале суда, и при этом присутствовал человек, который, по собственному признанию, всё это совершил. Этот человек равнодушно опустил веки, слушая ужасные подробности. — …найдено тридцать пять трупов… Зал охнул. Найши впилась взглядом в Цугэ, но не увидела ничего. Тайсэн сидел неподвижный, как статуя, слушая строки, которые уже, кажется, выучил наизусть. На лице Каня всякое сострадание постепенно вытеснялось ужасом. Даже Оши дёрнул уголком рта, когда делопроизводитель дошёл до жертв, чья смерть отягчала вину поджигателя: — На первом этаже было найдено тело монаха Му, шестидесяти лет. — Каждый зритель, стражник и дознаватель поднял руку и провёл по лбу, носу и губам в благочестивом жесте. Не сделали этого лишь судья, — ведь он должен был быть готов принять на себя гнев разгневанных духов, если не накажет преступника, — и Цугэ. Он поправлял кандалы на запястье и слушал так, будто не только вердикт, но и сам суд ничего для него не значат. Один раз только он поднял голову, чтобы неожиданно спросить: — А протокол моего допроса там есть? Никто, конечно, ему не ответил, и делопроизводитель продолжил: — На втором этаже были найдены тела сотника императорской армии Сэя Каньши, бросившегося на собственный меч, певички по имени Белая Орхидея, купчихи Кай Сэньсэнь… Раздался шорох: люди вновь и вновь сопровождали имена погибших положенным жестом. Все, кроме Цугэ. — Будь ты проклят! — не выдержал кто-то. Найши часто заморгала и сглотнула, сдерживая слёзы. Сэйан закрыла лицо ладонью. Кань слушал вердикт, но смотреть на Цугэ больше не мог. Сантё продолжал смотреть, сжав губы. Когда взгляд Цугэ лениво скользнул по лицам друзей, то зацепился именно за лицо Сантё — но потом продолжил бесцельно перемещаться с предмета на предмет. — Наконец, за пределами постоялого двора, — продолжал делопроизводитель, которому, при всём его опыте, было нелегко читать эту кровавую историю, — был найден труп годовалого ребёнка, ещё не имевшего официального имени. Причиной его смерти стала свёрнутая шея. В зале несколько человек разом вскрикнули от ужаса и гнева. Цугэ впервые поднял голову. Его глаза, похожие на две лужицы чёрной туши, впервые изменили своё выражение — всего на миг в них промелькнуло что-то, а по губам пробежала гримаса. Найши смотрела на него, как завороженная, и не узнавала. Сэйан, напротив, не могла поднять головы. Кань подался вперёд: ему показалось, что сейчас-то Цугэ скажет что-то, оправдается, всё объяснит… Но он лишь снова равнодушно опустил голову. Так он и слушал до конца, больше не насмехаясь, не задавая вопросов, погрузившись в задумчивость. Делопроизводитель уже дочитал вердикт и передал дело судье, а он всё так же сидел неподвижно. — Теперь суд должен проверить, в здравом ли уме находится преступник, — произнёс судья Ран и окликнул Цугэ: — Обвиняемый! Кто нами правит? Цугэ поднял голову и глухим голосом без тени недавней издёвки ответил: — Император Тиацзунь, наследник небесных владык, благословенный наместник неба, да живёт он десять тысяч лет. — Какой сейчас день? — Десятый день первого месяца года, — тихо и быстро отвечал Цугэ. Даже Тайсэн повернул голову, заметив это неожиданное послушание. — А какой год? — Второй от начала правления императора Тиацзуня. — Ты Дан Рэнке? — Да. — Ты понимаешь всю тяжесть возложенных на тебя обвинений? — Да, — повторил Цугэ. — Ты признаёшь себя виновным? Короткая пауза повисла в зале суда, прежде чем обвиняемый в третий раз сказал: — Да. И снова тихий вздох пронёсся среди зрителей. Сэйан уткнулась в плечо Сантё. Найши закрыла лицо руками. Оши горестно покачал головой. Судья Ран смерил преступника взглядом и ударил “Небесным громом” по столику: — Дан Рэнке признаётся виновным во всех преступлениях, и этим столичная управа подтверждает вердикт, вынесенный шесть лет назад управой Восточного Предгорья, а также признаёт Дана Рэнке виновным в побеге с каторги, что усугубляет тяжесть совершённых им деяний. Засим дело передаётся в министерство, где будет решено, казнить ли тебя, Дан Рэнке, каторжник и убийца, или вновь отправить на каторгу на случай, если страшный злодей понадобится для нового празднества во дворце. — При живом императоре никто не говорил в такие моменты “следующая коронация”, но все понимали, для чего оставляют в живых самых чудовищных преступников. И ещё все отлично понимали, что сейчас придерживать злодея нет нужды — император молод. Многие в зале радостно крикнули: — Смерть убийце! Смерть! — Нечего его кормить, пусть сам покормит собак! Под взглядом судьи Рана особенно бурные излияния чувств прекратились, но улыбки на лицах и сам судья не стал бы запрещать. Тайсэн, дождавшись удара молотком, поклонился: — Позвольте ходатайствовать о дополнительном расследовании обстоятельств побега. Тюрьма высказывает подозрение в тёмном заклинательстве. — Не дозволяю, — отрезал судья. — В свете его тяжких преступлений это уже не имеет значения. На этом всё. Следующее дело. — Слушается дело “Цинь против империи!” — провозгласил делопроизводитель. Но многие зрители уже начали расходиться — всё самое интересное закончилось. Поднялись с мест и друзья Цугэ — или теперь следовало сказать “бывшие друзья”? — Я должен поговорить с Тайсэном, — сказал Кань. — Не ждите, — и он устремился во двор, куда выскользнул Тайсэн, как только судья завершил слушание его дела. Возле ступеней, ведущих в зал заседаний, он обнаружил не только Тайсэна, но и незнакомого ему здоровяка в доспехе — это был Хохсин, телохранитель судьи. — Судья мудр, — говорил он благодушно. Тайсэн покачал головой: — Но это ведь неправильно. Нужно всесторонне расследовать побег Дана Рэнке с перевала Кречета. Там может скрываться тёмное заклинательство! Хохсин с улыбкой покачал головой: — Эх, дознаватель. Всё гораздо проще, поверьте моему опыту. Я, конечно, человек простой и всего лишь охраняю судью, но я состою при нём уже десять лет и насмотрелся и на его дела, и на то, как он принимает решения. Судья не стал расследовать побег, потому что тюрьма всегда пишет подозрение в тёмном заклинательстве, когда они там что-нибудь прохлопают. А ведь это перевал Кречета, о, самая суровая тюрьма в империи. — Он закатил глаза. — Они не хотят испортить такую славу. Поэтому, когда они обсираются, извините за такое выражение, то норовят чем-нибудь прикрыться. Хотя посмотрите сами на описание-то — там же просто сонный порошок, от которого вся стража в коридоре захрапела. Ну, только он смог его как-то хитро распылить в воздухе, но для этого заклинателем быть не надо. — Но кто пронёс порошок в тюрьму? — упрямо спросил Тайсэн, тыча пальцем в свои бумаги. — Могла иметь место взятка. — Ну конечно, там была взятка, наивный вы человек. Только ничего мы об этом не узнаем, потому что перевал Кречета — отдельное царство, куда они не пустят чужаков. Вы только перемажетесь с ног до головы и зазря поднимете шуму на десять тысяч свадеб. Вот потому-то судья и не стал вам это вслух объяснять. Тайсэн с досадой поджал губы, и Хохсин попытался его утешить: — Главное, что злодей пойман, да? И смотри-ка, как жизнь шутит! Вы тот знаменитый отчёт составили, а поймать его вам не довелось, так? А нашего судью как раз перед тем делом перевели в столицу, и ему не довелось судить такого знаменитого убийцу. Зато получилось сейчас! Прямо восстановленная справедливость. Тут из подсобных помещений выглянул второй телохранитель, Иньцы — как всегда, мрачная противоположность болтливому Хохсину. — Чего панибратство развёл, — буркнул он. — Третье слушание в разгаре. Пошли паланкин судье готовить. Хохсин скорчил забавную рожу, развёл руками и поплёлся за товарищем. Тайсэн, оставшись один, прислонился спиной к перилам, и Кань решился спуститься к нему. Если в начале заседания он жаждал сказать ему немало резких слов, то теперь, после жутких признаний Цугэ, да и глядя на то, как одиноко и печально Тайсэн стоит на лестнице, он хотел лишь сказать “Мне жаль”. Эти слова уже были готовы сорваться с губ, когда он подошёл, но Тайсэн его опередил: — Я уже знаю, что ты мне скажешь, — процедил он, не поворачивая головы. Кань остановился в паре ступенек от него. — Да я вообще-то поддержать тебя хотел! — с обидой воскликнул он. Тайсэн вздохнул, всё-таки повернулся к нему и не без заметного усилия вежливо проговорил: — Тогда прости, что был к тебе несправедлив. Но мне не нужна поддержка. — Это почему? — Поддержка нужна тем, кто оступился или споткнулся. А я поступил правильно. — Так ли уж правильно? — не удержался Кань. — Мы не знаем всех обстоятельств, и никто не потрудился их выяснить. Цугэ был сам на себя непохож, и, может… — Дан Рэнке, — с нажимом проговорил Тайсэн, — убийца, в этом нет сомнений. — Цугэ пытали, и… — Он сам безо всяких пыток сознался во всём несколько минут назад. Не говори глупостей. И прекрати называть его Цугэ! — взорвался Тайсэн. — Это не его настоящее имя. Кань помолчал, перевёл дыхание и, наконец, выдавил примирительные слова: — Знаешь, как говорят, правда у каждого своя. Но Тайсэн не оценил этой попытки. Он лишь презрительно скривился: — Ты неправильно цитируешь слова мудреца. Правд много, сказал он, а истина одна! Истина одна, и она называется закон. А ты постоянно пытаешься для каждого человека, для каждого события придумать разные правды, лишь бы все они начали выглядеть чуть приятнее для глаза. — Кань закатил глаза и уже поднялся было по лестнице, так что Тайсэн продолжил говорить ему в спину: — Но это невозможно, Кань. Уж ты-то должен это понимать. Ты сам часто сталкиваешься с преступлениями. Кань остановился, поразмыслил немного и всё-таки спустился обратно: — Нет. Ты неправ. Я просто пытаюсь понять людей, увидеть любое дело с разных сторон. И здесь это важно как никогда — Цугэ мой друг, наш друг! Разве он не заслуживает понимания? Тайсэн выпрямился, оттолкнувшись от перил. — Ты не пытаешься понять людей. Наоборот, ты отказываешься понимать, что некоторые люди ублюдки, вот и всё. Ты просто боишься оказаться со злом мира лицом к лицу. Ты делаешь вид, что достаточно законопатить пару дыр в днище попавшего в бурю корабля, и буря утихнет! Наступит всеобщее благоденствие! Ещё немного понимания, ещё немного терпения, — злобно процедил он. Кань даже опешил от такой ярости. — Но нет. Люди не следуют правилам вовсе не потому что страдают. Просто они ублюдки! И надо заставлять их соблюдать закон, вот и всё! Все должны соблюдать закон, от императора до нищего! И я, и ты, и Дан Рэнке — не исключение! И незачем понимать того, кто сам не способен на сострадание. Во время этой речи Кань несколько раз открывал рот и порывался возразить, ответить столь же резко, ткнуть Тайсэна в больное место в ответ — но в конце концов махнул рукой и прислонился к перилам рядом с ним. Запал Тайсэна после этого угас, он оперся на перила рядом с Канем, и воцарилось неловкое молчание. Сложно обрушиться на человека, который и не хочет с тобой спорить. — Знаешь, может, ты и прав. Тайсэна эти слова смутили, и он неловко пробормотал: — Прости. Я сам не знал, что говорил. Кань похлопал его по плечу, показывая, что не обижается. — Понимаешь, — сказал он меланхолично, — от Цугэ я меньше всего ждал такого… превращения. Он ведь очень добрый человек… или казался таким. Ты ведь знаешь, что он помогал беспризорным детям? — Знаю, — неохотно отозвался Тайсэн. — Если он носил детям еду и этими же самыми руками свернул шею младенцу, то я не знаю, во что вообще можно верить. — Кань провёл ладонью по лицу и признался неожиданно для себя самого: — Во мне остаётся всё меньше любви к людям. Я работаю, работаю, но лучше не становится. Зло вокруг только множится, я не могу ни вылезти из него сам, ни вытащить других, и я… устал, Тайсэн. Я начинаю думать: какой смысл помогать людям, если большинство всё равно продолжает страдать? Какой смысл добиваться справедливости, если везде её не установишь? Пусть я спасу одного, но сотни тех, кто тоже этого заслуживает и кому просто меньше повезло, останутся. А, может, я просто не так уж сильно хотел стараться ради них, и в этом вся их вина?.. — Он покачал головой. — Ты же держишься как скала, хотя каждый день видишь убийства, грабежи, самые ужасные поступки. Выходит, твой взгляд мудрее моего. — Да, — печально сказал Тайсэн, — я прав. Но от этого мне не легче. — Потерев переносицу, он повернулся к Каню: — Как ты спишь по ночам? — Плохо. — Попроси Сантё сделать тебе лекарство. — Тайсэн предпочёл сосредоточиться на печалях друга, а не на своих. — Дело ведь не в том, что у меня нарушено равновесие стихий или что-то в этом духе, — возразил Кань. — Я не могу уснуть, потому что всё время думаю о людях, которым помогаю. О том, что помочь не получается. Есть одна мать с ребёнком… Тайсэн решительно поднял руку: — Нет. Не время сейчас о них рассказывать. Подумай не о них, а о себе. — Но что-то ведь надо сделать, — в отчаянии возразил Кань. — Как можно отдыхать, пока где-то страдают люди? Мне кажется, если я приложу ещё немного усилий, то… — Нет. Кань. — Тайсэн с искренней заботой положил руки ему на плечи и развернул лицом к себе. — Кань. Помнишь Ивовый павильон? Ты делаешь с собой то же самое безо всякого призрака. Ты не уменьшишь количество страданий в мире. И вся наша управа тоже никогда не увидит столицу полностью очищенной от преступников. Так не бывает. Кань слабо улыбнулся: — Как в “Пути паломника”: путь вечен, цель недостижима, именно поэтому к ней надо идти. — Именно так. Ты можешь только выполнять свой долг и справляться с задачами, которые на тебя возложили, с тем, за что отвечаешь, — убеждённо сказал Тайсэн. — Чтобы помочь хоть кому-то, тебе придётся смириться со злом. Чтобы делать добро, тебе придётся стать более чёрствым. Кань вздохнул и уткнулся лбом в плечо Тайсэна. Приобняв его, тот почувствовал, как его друг постепенно расслабляется и начинает дышать ровнее. Бледная улыбка пробежала по губам Тайсэна, он поднял голову, чтобы посмотреть на небо — и увидел, что по лестнице спускается Найши. Увидев, что пришла в неподходящее время, она замахала руками и отступила наверх. — Спасибо, — сказал Кань и выпрямился. — Гораздо легче. — И спохватился: — А тебе я могу помочь? — У меня всё хорошо, — ровно ответил Тайсэн. — Я не испытал разочарования в мире, когда узнал, что всё это время общался с Даном Рэнке. Это тяжёлый удар, но я уже поднялся на ноги. Не переживай, Кань. Лучше дай я побуду один немного. Хорошо? Кань коротко улыбнулся: — Тогда дай знать, как почувствуешь, что хочешь побыть не один. — Обязательно. Кань отправился к воротам, и Найши спустилась по лестнице, едва он отошёл. — Не один, так другая, — проворчал Тайсэн, улыбаясь, но глаза у него были мокрые. Найши даже испугалась — она впервые видела, чтобы с Тайсэном творилось такое. — Действительно не испытал разочарования в мире? — мягко спросила она. — Разве что сейчас, когда узнал, что ты любишь подслушивать, — отшутился Тайсэн. — Иди к остальным. Им поддержка гораздо нужнее. — Я и правда не могу что-нибудь для тебя сделать? — Достать тот трактат, — тут же ответил он. — Пора возвращаться к делам. Остальные вышли из зала заседаний по главной лестнице, предназначенной для зрителей, и уже ждали Найши у ворот. Кань обогнул управу и присоединился к друзьям. Убедившись, что все в сборе, Сантё молча раскрыл зонт. Следом за ним остальные так же молча двинулись прочь. Говорить о случившемся было слишком трудно. Какое-то время на улочке раздавался лишь хруст снега под ногами и шум большой улицы в отдалении. За поворотом этот шум обрушился на них, как десять тысяч свадеб: торговцы во всё горло расхваливали товар, мимо пронёсся паланкин с раскачивающимся фонарём, а на перекрёстке играли музыканты. Это бурление жизни заставило Найши вынырнуть из невесёлых мыслей, и, едва компания добралась до более-менее тихого участка улицы, она дёрнула Сантё за рукав: — Слушай, можешь помочь? Тот издал неопределённое мычание — скорее вопросительное, чем утвердительное. — Мне очень нужно попасть во дворец, — торопливо объяснила Найши. — В дворцовую библиотеку, точнее. — Я же не могу выписать тебе пропуск во дворец, — пожал плечами Сантё. — У тебя там есть связи! Может, та наложница заказывала что-нибудь? Я бы могла за тебя отнести и заодно свои дела сделать. — Ну, вообще-то я как раз должен отправить ей заказ, — протянул Сантё. — Ты можешь пойти как бы от меня. Заходи послезавтра. — Спасибо! — Найши даже подпрыгнула на деревянном мостке. Сантё ответил вялым “угу”. Когда они прошли мимо лотка с развевающимися на ледяном ветру нитками засахаренных орехов, он поймал взгляд Найши и ответил на невысказанный вопрос: — По-моему, очевидно, из-за чего я расстроен. Человек, которого я впустил в свой дом, оказался убийцей. И я никогда не пойму, как в одном теле уживались Цугэ и Дан Рэнке. Как он мог быть одновременно добрым и надёжным с одной стороны и подлым и жестоким с другой? Найши печально усмехнулась: — Знаешь, он сам мне всегда говорил, что нельзя доверять внешнему лоску. Что под личиной доброты часто прячется мошенник, вор, разбойник или убийца. Выходит, он лучше всех понимал, о чём говорил. А ведь обещал научить драться, веришь ли. Сантё покачал головой и повторил: — Никогда не пойму. Как можно об одних людях так печься, а других обрекать на страшную смерть? Усмешка Найши стала такой мрачной, что она сама сделалась на миг похожа на Цугэ. — Очевидно, те, кого но сжёг на постоялом дворе, не были его друзьями. Вот и всё. — Надо будет извиниться перед Тайсэном, — вздохнул Сантё. — Он оказался совершенно прав, а я был наивным дураком. Сэйан и Оши шли под одним зонтом сразу за ними. Пользуясь свободой, Оши на ходу купил нитку с засахаренными орехами и теперь, мыча от удовольствия, ел их, время от времени предлагая Сэйан. — Как ты выбраться смог? — спросила она. — Тебе вроде нельзя покидать квартал Масок? — Ночью-то меня не пускает хозяин, — ответил Оши, — а днём всего лишь закон империи. Точнее, тут как. Днём я могу выйти за пределы квартала, но только в наряде, который ясно говорит о моём ремесле. А я не хотел в таком виде являться в суд и дал немного на лапу охраннику. — Он слегка скривился. — На самом деле порядочно дал. И ещё дам, потому что хочу навестить Цугэ перед казнью. Опять копить. — На выкуп? — понимающе спросила Сэйан. — И на долги. — Ты попал в весёлый дом за долги? — Нет, — Оши даже хмыкнул, — просто, когда ты там оказываешься, за всё приходится платить. За притирания, одежду, украшения, благовония… Можно, конечно, их не покупать, но тогда тебе никого не привлечь, и заработка не будет. А платить тебе сперва-то нечем. Так что ты с самого начала влезаешь в долги. А потом одно, другое… Заболел — плати. Нужна пудра — плати. И, чтобы выкупиться из весёлого дома, тебе нужно ещё и выплатить накопившийся долг. А как его выплатить, если ты постоянно влезаешь в новые? Так тебя там и держат, пока работать можешь. Иначе все лучшие работники и работницы быстро накопили бы на положенный императором выкуп. Он добр был, император Нейцзунь, не такие уж большие деньги установил. Сэйан какое-то время шла молча, а потом заправила за ухо выбившуюся прядь и спросила: — Тебе нужна помощь? У меня есть кое-какие сбережения. — Нет, — неожиданно горячо воскликнул Оши, так что Найши и Сантё даже обернулись на него. Оши и сам удивился себе. И повторил поспокойнее: — Нет. Деньги портят дружбу. Их я уж как-нибудь накоплю, а где найдёшь другую дружбу? Сбережения у тебя, наверное, на собственную мечту скоплены. — Это да, — признала Сэйан, но без особой уверенности. — Но какая разница? — Большая. Мне дорога моя мечта, не хочу лишать тебя твоей. Лучше потом вместе обмоем и твой, и мой успех, договорились? Сэйан слабо улыбнулась. Кань, который шёл за ними следом в одиночестве, тяжело вздохнул. Тем временем, когда компания покинула управу, а в зале заседаний продолжались слушания, стражники вывели Цугэ во двор и под присмотром Тайсэна повели к тюрьме. Его провели мимо двух человек, всегда охранявших вход в темницу, затем по короткому коридору и ненадолго остановились в круглом помещении в центре. Цугэ задрал голову и прищурился, когда бледное зимнее солнце ударило ему в глаза сквозь “колодец душ” в потолке. Тайсэн нашёл на доске нужную печать, оставил вместо неё на крючке свою бирку, подвесил на пояс, как положено, и приложил к двери — там, где был выжжен заклинательский узор. — Му, — сказал он стражнику, — принеси ошейник. Цугэ завели в камеру, которую он отлично изучил за те дни, что содержался под стражей. Но на этот раз всё было немного иначе: — Как признанный опасный злодей, — сказал Тайсэн, цитируя по памяти устав, — Дан Рэнке должен быть скован цепями в трёх местах: на его шею будет надет ошейник, а стальные кандалы лишат силы его руки. Му вернулся, гремя цепями, и на шею Цугэ надели холодный — он даже поморщился, — стальной ошейник. Тайсэн приложил печать, которой открывал дверь, к замку, и железо, на миг нагревшись, лязгнуло возле самого горла Цугэ. Когда он коснулся ошейника, то едва смог зацепить ногтём стык — узор заклинателя запер его надёжнее любого замка. Затем цепь протянулась от его шеи к кольцу в стене. Тайсэн коснулся печатью и её, и по железу пробежала волна тепла. С Цугэ сняли ножные кандалы, и теперь он мог бродить по дальней части своей камеры — ошейник не пускал его к двери, — мог поднять руки и даже немного развести их в стороны, но большего ему не позволяли цепи. Сдвинув печать за спину, чтоб не мешала, Тайсэн напряжённо повёл плечами, будто сковали его самого, а затем проверил, все ли замки защёлкнулись. И сказал, не глядя заключённому в лицо: — В таком виде Дан Рэнке будет ждать окончательного вердикта. Цугэ тоже не посмотрел в его сторону: он смотрел в оконце над дверью — маленький “колодец душ”. — Бешеную собаку — на цепь, а потом и прикончить, — веско сказал Му, и все трое судейских покинули камеру. Цугэ сел на тощую циновку и задумался. Теперь у него появилась цель, достичь которой мог лишь он один. Ни на кого другого это дело не перевесить. А, значит, он должен найти способ. Бежать будет сложно. Но он должен бежать.