Владыка тварей

Во взаимном желании ни капли сладости; Цугэ становится прокажённым

Месяц спустя, когда зима уже вошла в пору ноздреватого серого снега и пронизывающего ветра, праздники забылись, и в снегопаде никому не виделось ничего красивого, чиновники столичной управы неохотно высовывали нос на улицу и предпочитали курить трубки прямо в отделах. Во дворе переминались с ноги на ногу лишь несчастные просители, пряча в рукава покрасневшие от холода ладони. Да ещё Хохсин вновь сторожил паланкин судьи — хотя на самом деле в основном скучал и сейчас был занят тем, что чистил яблоко. Стражники Канна и Ниру, замызганные грязью, вернулись с городского обхода, с облегчением прислонили драконьи клинки к стене и, несмотря на холод, стянули шлемы и подшлемники. — Ух, — выдохнула Ниру. — По такой грязи бегать — всё равно что по зыбучим пескам. Дядюшка, — по-дружески обратилась она к Хохсину, — правду говорят про новости с севера? — Что, уже? — покачал головой тот. Канна подтвердил: — Весь город только и обсуждает. — Всего два дня, как голубь прилетел во дворец в обстановке большой тайны! Это не город, а решето — ничего не утаишь, — проворчал Хохсин. — Но я подробностей не знаю. Вот дознаватель Тии сейчас как раз у господина судьи. Может, ему дело и поручили. — И, раззадорив любопытство стражников, отправил в рот яблочную кожуру. — От него интересного не дождёшься, — протянул Канна. — Сухарь он всё-таки. — Это ты зря, он ещё осенью повеселее был, у него вроде и невеста появилась, — возразила Ниру. — А теперь… — начал было Канна, но стражники тут же прекратили сплетничать о дознавателях, как только во двор из отдела вышла Нэ, а по ступеням зала заседаний спустился Тайсэн. Держался он, как всегда, невозмутимо, а его вид можно было ставить в пример как образец для чиновника: ни один волосок не выбивался из пучка, скреплённого железной шпилькой, на синем одеянии дознавателя — ни пятнышка, ни складочки. В руках аккуратной стопкой лежали бумаги, и два свитка выглядывали из рукава. Но его бледное лицо было таким холодным, что от этой чистоты и порядка веяло зимним морозом. — Ну как? — нетерпеливо спросила Ниру, так что просители стали с любопытством вытягивать шеи. — Дознаватель Тии! Не обрекайте стражу на мучительную смерть от любопытства. Конечно, дознавательница Нэ, которая вообще-то шла с бумагами к делопроизводителю, тоже приблизилась к кружку. Даже Хохсин отвлёкся от яблока. В Тайсэна вперились сразу четыре любопытных взгляда, и ему пришлось остановиться, хотя его руки были полны бумаг. Однако ответ застыл на его губах, и Нэ заметила: — Об убийстве князя севера всё равно все уже знают. — Вот оно что, — сухо отозвался Тайсэн. — Тогда я могу сказать, что мне поручили вести дело. Завтра отправляюсь в приграничье. — Вот это да! — простодушно восхитился Канна. — Взошла звезда дознавателя Тии! Такое дело! — Поздравляю, — сказала и Ниру. Но Хохсин, к недоумению своих молодых собратьев, покачал головой, подышал на замёрзшие руки и принялся отрезать от яблока дольку. Дознавательница Нэ объяснила: — Даже в донесении, как мне сказали, написано, что убийца уже известен и сразу сознался. — Верно, — кивнул Тайсэн. — Он сознался в содеянном и покончил с собой. — Вот и я говорю, — подхватил Хохсин, хотя и не говорил ничего, — формальное дело. Нэ покосилась на него — всё-таки это был телохранитель судьи Рана, — однако осталась верна своей всегдашней прямоте. — Не мне оспаривать слова судьи, — сказала она, доставая из рукава глиняную трубку, — но, по-моему, он зря растрачивает твои таланты. — Работа есть работа, — не согласился Тайсэн. — Этот дознаватель проведёт расследование так же тщательно, как если бы убийца не был известен, и всё проверит. Что до судьи, то он был достаточно добр ко мне уже тем, что не разжаловал, когда оказалось, что мой помощник — преступник. — Дан Рэнке-то? — переспросил Хохсин. — Да все уже давно забыли об этом деле. По лицу Нэ пробежала тень, но она поддержала: — Да, нечего себя винить. — Кстати, дознаватель Тии, — осторожно спросила Ниру. — А вердикт пришёл? Казнят злодея? — Конечно, — обронил Тайсэн и пролистнул бумаги, которые держал на сгибе локтя. — Вот как раз ответ из министерства. Сейчас зайду в архив и… объявлю осуждённому о казни, — он запнулся, но едва заметно. Ниру заметила без особой радости: — Значит, дополнительную ночную смену кому-то стоять на днях, когда палач пойдёт благовония зажигать. Хотя не знаю, зачем, всё равно ж ни один человек в здравом уме не выйдет ему мешать. — Надо значит надо, — вздохнул Канна так жалобно, что удостоился пары сочувственных слов от дознавателей — даже от Тайсэна. Хохсин, доев яблоко, тщательно вытер руки, чтобы сложить их в почтительном жесте: — Отличное окончание дела, дознаватель Тии. Позвольте поздравить вас. — Не стоит. Я сам о нём уже позабыл. Канна поколебался немного, но всё же спросил, понизив голос: — А не разговаривали с ним? Рассказал он, почему сжёг постоялый двор? — Нет, не разговаривал. Ты, если хочешь, можешь пойти и сам спросить. Канна лишь поёжился: — Нет уж, ещё с ним разговаривать. Кто-то смелый ходил, а я не хочу. Нэ прищурилась: — А помните заходила речь о его побеге? Тогда… — Простите этого недостойного чиновника, дознавательница Нэ, но, как я сказал, я уже позабыл об этом, — отрезал Тайсэн. — Дело закрыто. — Закрыто так закрыто, — пожала плечами она. — У тебя бумага к делопроизводителю, я вижу? Отдавай мне, я как раз туда иду. — Спасибо, — сказал Тайсэн лишь немного мягче. — Лучше я сам. Он не хотел принимать чью бы то ни было помощь. От самой мысли об этом его тошнило. Но у отказа была и другая причина, в которой сам Тайсэн не хотел признаваться даже самому себе: он совсем не спешил в тюрьму. Сперва он зашёл в архив и подал копию вердикта: — Это нужно добавить в дело Дана Рэнке. Архивариус со смачным стуком ставил печати на страницы дела, заверяя копию. Заученным движением он опускал печать в красную тушь, шлёпал по одной странице, по другой — стук, стук, — дул, чтобы высушить тушь, перелистывал и снова — стук, стук. — Сейчас, дознаватель. Тайсэн терпеливо дождался, пока он закончит важное дело. Вытерев перемазанные тушью пальцы, архивариус — тот самый, что в своё время показывал Тайсэну архив и предлагал почитать как раз дело Дана Рэнке, — принял бумагу и вежливо коснулся ей лба. — Последняя страница истории знаменитого убийцы, — заметил он. Тайсэн, который уже направился было к двери, развернулся на полдороги: — Предпоследняя. Ещё отчёт о казни. Делопроизводитель, тщательно выводя каждый иероглиф и задумчиво пощипывая бородку, писал отчёт. Дело это было отменно скучное, так что он обрадовался визиту Тайсэна. — Говорят, вас отправляют на север, — заметил он, принимая от него бумаги. — Где сейчас резиденция князя? Ну, была, во всяком случае. — В городе Северное Спокойствие. — О, — оживился старик. — Я бывал там несколько раз. Весьма неплохое собрание свитков, бывшая личная библиотека императорского генерала Кай Каошина, которую он завещал государству. Обязательно посетите тамошние бани! Варварское изобретение, зато как полезно для здоровья. — Непременно, — вежливо ответил Тайсэн и привычно посмотрел на доску, где висели изображения разыскиваемых преступников. Архада ан Шии среди них больше не было. — Убрал северянина, — хмыкнул делопроизводитель, заметив его взгляд. — Судья постановил больше его не искать, раз уж он покоится на дне обрыва под именем Дана Рэнке. — Зато, я вижу, появились новые. — Это пропавшие без вести. Моё мнение такое, что вряд ли преступники. Скорее, жертвы. В городе стало пропадать больше людей. Даже образованная чиновница пропала, три императорских экзамена на шапке! — Делопроизводитель ткнул костлявым пальцем в портрет пожилой женщины. — В мои годы о таком не слыхали… Кстати, нужно ведь объявление повесить. — Он стал выбираться из-за столика, но Тайсэн остановил его: — Я могу это сделать. — Что вы, не по чину, нехорошо… Этот старик ещё может сам повесить пару бумажек. Надо оповестить горожан, что палач сегодня ночью должен умилостивить духов. — Я знаю. — А, это вашего казнят, да? Мои поздравления. — Не стоит, — проговорил Тайсэн. — Казнят нескольких преступников. — Да, многовато их развелось… — Делопроизводитель сумел-таки побороть столик и пошёл вешать объявление на ворота управы, так что Тайсэн расстался с ним в дверях. Тюремная башня возвышалась впереди. Он медленно направился к ней, но к нему обратилась пожилая женщина: — Господин дознаватель, помогите этой глупой старухе! — Тайсэн обернулся, и его ледяной вид заставил просительницу смутиться, но она всё-таки проговорила: — Мне сказали ждать, я вот жду уже три часа, и ничего… К её удивлению, суровый дознаватель вежливо ответил: — Конечно. По какому делу госпожа пришла и с кем разговаривала? — Заявить о краже хотела. А говорила с дознавательницей Маэ, только вот она исчезла, и всё. — Ясно. Дознавательницу Маэ вызвали по срочному делу. Идёмте со мной, ваше прошение немедленно будет принято. Поручив просительницу заботам первого же свободного дознавателя, которого он встретил в тепле отдела, Тайсэн вернулся на воздух, и тюрьма вновь уставилась на него с другого конца двора. На куполе башенки лежала серая шапка слежавшегося снега, придававшая ей ещё более мрачный вид, чем обычно. Сколько ни прорезай колодцы душ в крыше такого здания, в нём всегда будет что-то зловещее. Но документов на руках у Тайсэна больше не было… кроме одного. Месяц он избегал любой мысли о Дане Рэнке. Вытравливал каждое воспоминание. А это было непросто: оказалось, что всего-то за осень и половину зимы он проник в жизнь Тайсэна. Читая книгу, он невольно думал: “Надо рассказать Цугэ”. Берясь за дело, предвкушал, что сейчас поделится с напарником. И каждый раз, сцепив зубы, он просто выбрасывал мысль из головы. Во всяком случае, так ему казалось. Сейчас, когда ему снова напомнили о существовании Дана Рэнке, обнаружилось, что каждая из этих мыслей, каждое из этих воспоминаний осели на дне его сердца и теперь тянули вниз, как утопающего тянут на дно тяжёлая обувь и намокшая одежда. И щупальца этой метафоры простирались дальше, чем ему хотелось: дышать стало тяжело, даже тело двигалось медленно и неохотно, будто в воде. Ему сделалось гадко от собственного слабоволия, и он решительно направился к тюрьме. У её дверей, как всегда, стояли два стражника. Едва Тайсэн открыл рот, чтобы поздороваться в ответ на их вежливый поклон, как что-то быстро пробежало у самых его ног. Он отскочил назад, и одержимая сандалия, издавая невнятное ворчание и шлёпая просящей каши подмёткой, вцепилась ею в сапог стражника. — Ай, проклятье! — Тот пинком отправил сандалию прочь. — Развелось нечисти, плюнуть негде. — Стоит вызвать заклинателей, — заметил Тайсэн, проводив взглядом полёт. — Да зачем беспокоить их из-за такой мелочи. На прошлой неделе вот старый чайник взбесился. — Подобное засилье тварей нельзя назвать мелочью. — Зря вы так, дознаватель. Они безобидные, — развёл руками стражник. Тайсэн не стал с ним спорить и молча прошёл в тюрьму, но на сердце у него было неспокойно. По всему выходило, что таинственный Владыка тварей всё-таки сумел разместить где-то чёрный камень. Но когда это произошло? Где этот проклятый камень? Теперь ему нужно разобраться с этим без помощи человека, который сейчас сидит в той же самой камере, где они поклялись друг другу найти убийцу. Стражник прошёл следом за ним, чтобы, как положено, проследить за печатью. — Мне нужно заходить с вами? — По протоколу нет нужды, он ведь в цепях, — ответил Тайсэн с тайным облегчением. Он сам считал, что заслужил наказание, но разговор с Даном Рэнке при свидетелях… — Да он и без цепей очень примерный заключённый, — поделился стражник и в ответ на вопросительный взгляд Тайсэна прибавил: — Честное слово. Я думал, такой страшный убийца, который судью крыл на чём свет стоит, будет на нас зубами клацать, а он не буянит, ни словом не возражает, кроткий, как овечка, с нами даже пообщаться рад. Говорит, у него бессонница, так что как ночная смена — так он всё норовит поболтать. — Бессонница? — недоверчиво переспросил Тайсэн, беря печать и оставляя на её месте свою бирку. — Ну да. Говорит, кошмары снятся. Не врёт. Я в ночные смены и сам слышал, как он орёт во сне, и глядишь — в следующий обход уже зовёт, спрашивает, как дела да не вышло ли продолжение “Павильона тысячи хризантем”… Я так думаю, — он понизил голос и покосился на дверь камеры, — наверное, его преследуют духи жертв? Тайсэн едва слышно хмыкнул и пошёл открывать дверь. Стражник, как ни заверял он в полной безобидности Дана Рэнке, предпочёл уйти обратно на пост. Для Тайсэна это была счастливая возможность глубоко вздохнуть и взять себя в руки. Ему очень хотелось этого — но он не дал себе передышки и скорей толкнул дверь. Человек, которого он раньше знал как Цугэ, сидел у дальней стены камеры на циновке — подойти к двери ему не позволяла цепь. Его плечи укрывала грубая дерюга. Большие руки безвольно свесились с колен, кандалы набили на них кровоточащие ссадины. Заключённый оброс, щетина за месяц превратилась в короткую бороду. Растрёпанные волосы спадали на плечи, и только внимательный взгляд блеснул сквозь спутанные пряди. Когда он поднял голову, Тайсэн увидел ссадины и под ошейником. Равнодушное, лишённое чувств лицо и взгляд настороженных глаз, на дне которых как будто крылась хитринка, тень насмешки, напомнили Тайсэну медведей, которых таскали на цепи бродячие фокусники. Тем более что и цепь была. И всё же он хорошо знал это лицо. — Заключённый Дан, — сказал он. Тот знакомо усмехнулся и сказал почти так же, как прежде: — Привет, начальник. А я как раз ждал тебя со дня на день… Тайсэн вроде бы не изменился в лице, но то ли выдал свои мысли, то ли заключённый так хорошо помнил каждое его крошечное движение, потому что всё понял и так: — Да брось. Какой смысл делать вид, что мы не были знакомы. Вердикт пришёл? Тайсэн опустил веки, признавая правоту его слов, и ответил: — Вердикт пришёл. — Казнь? — Казнь. — Когда? — сразу спросил заключённый, и бровью не поведя. — Через три ночи и два дня. Прощай. — Долг был выполнен, и Тайсэн развернулся к двери, но его остановил почти отчаянный оклик: — Погоди! Тайсэн остановился. Он не стал поворачиваться лицом, боясь, что выдаст себя, но пропустить эту просьбу мимо ушей не смог. — Как дела у остальных? — спросил Цугэ после короткого молчания. Тайсэн не выдержал и обернулся: — Попробуй сам предположить. Заключённый улыбался: — Ну… живут своей жизнью? — До сих пор не пришли в себя, — отрезал Тайсэн. — Кань и Сантё, кажется, так и не поверили до конца, даже уехали из города. Сэйан с трудом ведёт дела — аптека потеряла много покупателей. Но справляются, спасибо за заботу, — язвительно прибавил он. Цугэ как будто не смутился резкостью его ответа. — А как дети? Беспризорные ребята? — спросил он как ни в чём не бывало. — Не так уж плохо, — ответил Тайсэн чуть мягче. Он уже стоял к заключённому не вполоборота, а лицом. — Мы все помогаем им по мере возможностей. Несколько дней в аптеке провёл мальчишка-вор — твоя Малиновка нашла его с проломленной головой. — Вы привечали вора? — хмыкнул Цугэ. — Нельзя же было оставить его истекать кровью на улице. Его брат и сестра, конечно, редкостные негодяи. Они не боятся даже изображать прокажённых ради своего промысла. — Цугэ вскинул брови и состроил удивлённую гримасу. — Но мальчишка с тех пор заходит в аптеку. Может быть, он ещё свернёт с этого пути. — Весьма похвально, — серьёзно отозвался Цугэ. — А тебя, поди, уже на новое дело кинули? Во время этой беседы Тайсэн, сам понимая, что даёт слабину, постепенно расслабился. Его желание поговорить с Цугэ как прежде хотя бы ещё раз нарастало и начинало нестерпимо зудеть. Расчёсывая и без того саднящую болячку, прекрасно знаешь, что этим боль не унять, что она так сделается только сильнее, а остановиться всё равно не можешь. Правда, что бы он ни чувствовал, один довод разума за то, чтобы и впрямь поговорить с заключённым, всё же был. И, когда Тайсэн подумал об этом, то. ответил: — Я закрыл одно дело о краже, одно ещё в работе. А сегодня мне дали новое. — Какое? — дружелюбно спросил Цугэ и вытянул шею. — Расскажи. Здесь ужасно скучно. — Убит князь севера. — Ого! Такое точно стоит рассказать. — Цугэ сделал движение вперёд, забывшись, и ошейник потянул его назад. С трудом сглотнув и немного оттянув уродливое украшение, он усмехнулся: — Проклятое любопытство. Подойди, что ли. Неудобно через всю камеру перекрикиваться. Или боишься? — Не боюсь, — бросил Тайсэн и сел на циновку напротив него. Цугэ улыбнулся ему одними глазами, и он рассказал: — Срочное донесение гласит, что варвар, который служил князю много лет, неожиданно напал на его высочество и зарубил его, а потом вышел во двор, сказал во всеуслышанье, что отомстил за лишения своей родины, и покончил с собой. — И впрямь неожиданно. — Да, но он попал к его высочеству пленником. У него были все основания ненавидеть его. А, главное, хотя подробности ещё предстоит выяснить, у признания были свидетели. Кое-кто в управе считает, что мне дают представительное, но ничего не значащее дело. Цугэ задумчиво потёр подбородок. — А по мне — странно. Северяне так не поступают. Не в их обычае нарушать клятвы. Да и зачем столько лет ждать? Рассказывали, что северянин за ним как верный пёс ходил. — И правда ходил. Я как-то раз лично видел их. Взглянув на Цугэ, Тайсэн не только сам на миг ощутил, что прежние времена вернулись к нему — он увидел по блеску глаз бывшего напарника, что и тот чувствует то же самое. Это был взгляд человека, которого он знал, Цугэ, а не Дана Рэнке. Опасная иллюзия. — Но никогда не знаешь, чего ожидать от людей, — заметил он. — Я упоминал воришек, которые не боятся надевать балахоны прокажённых вместо того, чтобы заняться честным трудом. Да что там, ты сам отличный тому пример… Мы как-то обсуждали, что за маской воина может скрываться трус. Ты заново подтвердил, что никто не оказывается лучше маски, которую показывает людям. Сам ты всё это время был вполне достоин своей маски разбойника. Кстати, — ровно, даже дружелюбно спросил он, — я всё хотел спросить. Почему ты поджёг постоялый двор? Все эти годы было интересно, кого именно ты хотел убить. Цугэ пожал плечами. Цепь звякнула. — Да я их не убивал. — Я разочарован, — протянул Тайсэн, уже слегка наклоняясь вперёд, чтобы встать на ноги, но Цугэ заговорил снова: — Конечно. Ты надеялся на старости лет написать учебник для дознавателей и расписать мой пример в назидание потомкам. Ну уж нет. Предпочту умереть загадкой. Тайсэн внимательно вгляделся в его лицо и спросил: — Или причина попросту слишком унизительная? — Тебе не удастся меня раздразнить, — хохотнул Цугэ. — Ты для меня никто. Тайсэн почувствовал, как от сердца по всему телу разливается волна жара. Не сразу он смог сказать себе, что это за чувство, но это был гнев. Он подался вперёд, улыбаясь самой сладкой улыбкой, на какую только был способен. — О да, я был для тебя никем, особенно когда ты прибежал в Ивовый павильон, как ручной пёс. А, может быть, когда согласился надеть бирку, против которой так яростно возражал? Не упомнить всех случаев, когда ты показывал своё полное равнодушие, да, Цугэ? Он даже назвал его по имени, которое всё это время избегал называть. И удар достиг цели. Тайсэн испытал ничем не прикрытую злую радость, когда по лицу Цугэ пробежала судорога, крылья носа вздрогнули. Резко вдохнув, будто после пощёчиы, его бывший напарник глухо сказал: — Да. Признаю. Кем-то ты для меня был. — Он слегка подался вперёд, и его тон вдруг стал мягким, даже вкрадчивым: — Но и тебе тогда придётся кое-что признать… Он коснулся подбородка Тайсэна и заставил его поднять лицо. Изумлённый этим прикосновением, заворожёный его дерзостью, Тайсэн широко раскрыл глаза. Цугэ наклонился совсем близко и выдохнул: — Хотел же, да? — Цепь едва слышно звякнула, когда он положил руку на талию Тайсэна, сминая складки дознавательского одеяния, и притянул к себе. — Ты хотел попробовать. Ты думал об этом. Я-то, соломенная голова, думал, развлечения Му Каньши не для тебя, и только в новогоднюю ночь понял, что ты даже со мной был не прочь… и до сих пор не прочь? — Он погладил замершего Тайсэна по затылку, запустил пальцы в его волосы, разрушая причёску. Тайсэн почувствовал, что расслабляется под этим прикосновением — и знал, что Цугэ тоже это почувствовал. Их дыхание смешалось, когда Цугэ прибавил почти шёпотом: — Жаль, что не успели до ареста, да? Он был уже готов коснуться губ Тайсэна, но эти последние опрометчивые слова развеяли чары. Придя в чувство, Тайсэн одним движением вырвался из объятий Цугэ и, пружинисто поднявшись на ноги, отвесил ему крепкого пинка по рёбрам. Цугэ болезненно охнул и захохотал. Он продолжал смеяться и тогда, когда Тайсэн пнул его во второй и в третий раз. — Адские князья! — От смеха и боли он даже подвывал, как бродячий пёс. — Да ты с самого Нового года не сподобился, да? Поебись уже, ледышка! Поебись, станет легче жить! Он согнулся пополам, и Тайсэн, метко пнув его под рёбра носком сапога в последний раз, остановился. Убрав с лица выбившуюся прядь, он сказал, и от его ледяного голоса в камере стало холодно, словно в горах во время снежной бури: — С таким, как ты — уж точно нет. Ты как-тоговорил, что, хотя ушёл из стражи, будешь всегда лаять при виде вора. Но ты не сторожевой пёс, заключённый Дан. Ты жалкая шавка. Посмотри на себя, — презрительно процедил он. — Тебя противно коснуться, даже не зная, кто ты такой и что совершил. А если знать это — хочешь только одного: чтобы империя поскорее была от тебя избавлена. После этой отповеди он стремительно вышел из камеры. Пока он говорил, ничто не нарушало впечатления праведного и презрительного спокойствия, будто сам Майшэ спустился с небес, чтобы осудить преступника и развратника. И только сам Тайсэн, — по крайней мере ему хотелось так думать, — знал правду. Когда он вылетел из камеры и быстро вернул печать на место, то тут же схватил другую — от пустующей камеры. Запершись там, он позволил фарфоровой маске треснуть и, прикусив губу, распустил завязки своего синего одеяния. Когда Цугэ впервые коснулся его обнажённой кожи в монастырском храме, он сам не понял, что так его взволновало. Когда они оказались вместе в купальнях, клеймо быстро дало ему более важную причину для переживаний, чем смутные и неясные чувства. Когда в приступе безумия они поцеловались в новогоднюю ночь, он предпочёл вовсе об этом не думать, как будто ничего и не было. Лишь горячечный сон, кошмар, такой же пугающий, как и вся эта страшная ночь. Но сейчас он больше не мог убегать. Он сам себя запер в камере. Несколько коротких прикосновений Цугэ так разожгли его, что он не рискнул бы выйти из тюрьмы. Если свободное одеяние и скрыло бы возбуждение, то лицо точно выдало бы его. Прислонившись спиной к стене, холодящей даже сквозь ткань и стёганую вату, Тайсэн распахнул полы одеяния, развязал завязки штанов, путаясь в узелках, и высвободил член из складок белья. Когда его заледеневшие пальцы коснулись горячей чувствительной кожи, ему пришлось впиться зубами в собственный рукав. Лаская себя быстро и сильно — даже слишком быстро и сильно, почти до боли, — он даже сейчас сопротивлялся мыслям о человеке в соседней камере… но, конечно, Цугэ врывался в его фантазии, не спрашивая разрешения. Он снова касался подбородка Тайсэна, притягивал к себе. Его горячие губы касались нежной кожи на внутренней поверхности бедра, как тогда, после укуса пожирателя страха… Короткие рваные выдохи вырывались из груди Тайсэна, а из-под тесно сомкнутых век выступили слёзы, когда, продолжая ласкать себя, он вытянул из рукава платок. Ещё несколько постыдных торопливых движений — и он достиг судороги удовольствия, неожиданно яркой, но отвратительной как никогда. Его пальцы дрожали, когда он сворачивал и прятал перепачканный платок, приводил в порядок одежду, заново убирал волосы, пытаясь снова превратиться в прежнего Тайсэна и понимая, что это невозможно. Нет, конечно, не из-за быстрого самоудовлетворения, хотя такое острое и внезапное возбуждение, ради которого приходилось уединяться прямо на службе, не настигало его с отроческих лет. Не из-за того, что он до сих пор не до конца вырвал из сердца привязанность к Цугэ. Даже, возможно, не из-за того, что он и сейчас безумно его хочет. Хуже всего было ощущение жалкой слабости, потери власти над самим собой. Доказательство этого оттягивало ему рукав, будто платок был отлит из чугуна, и его начало преследовать ощущение, будто на пальцах, на одежде и волосах осела грязь. Если бы он знал, что в это время делает Цугэ, он чувствовал бы себя гораздо хуже. У Цугэ меж тем страшно ныли рёбра, но это было дело почти привычное. Лёжа на циновке, он торжествующе улыбался и был занят тем, что сгибал и разгибал пальцы той руки, которой касался лица Тайсэна. На предплечье тоже налился синяк – он пытался закрыться от пинка рукой, — но это были сущие пустяки. Несмотря на боль, Цугэ до сих пор чувствовал на пальцах прохладу кожи Тайсэна и гладкость его волос. Запах мороза и жасмина, который тот принёс с собой, был лучшим, что он вдыхал за весь чёрный месяц, что провёл в этой камере, и этот аромат ещё не выветрился до конца. С трудом поворачиваясь на спину, Цугэ смаковал миг, когда дыхание Тайсэна коснулось его лица. Сейчас он мог себе это позволить, словно расточительный богач, закатывающий пышный пир. Угощайся, дорогой гость! Не бойся подойти к воспоминаниям, которых так долго избегал, окунись в аромат человека, на которого тебе вроде как наплевать, вспомни каждый взмах ресниц напарника, которого вроде бы просто пожелал, да и то ненадолго, сколько угодно перекатывай в голове момент, когда приобнял его, хотя он засадил тебя за решётку и подверг пыткам. Окунись в его слова о том, что ты жалкая шавка, которую он презирает и ненавидит. Всё что угодно можно в этот праздничный день. Теперь совершенно неважно, чувствует ли он что-то к Тайсэну и чувствовал ли когда-нибудь. Совершенно неважно, как относится к нему Тайсэн. Он столько переживал из-за этого до новогодней ночи – и всё это осталось в прошлом. Он столько раз проклинал себя за то, что сам загнал себя в эту камеру – и всё это уже не имеет никакого значения. Цугэ достал из-под дерюги мякиш, скатанный из клейкого риса. В мягкой массе чётко отпечатался узор печати, — той печати, которая запирала его ошейник и дверь его камеры. Сегодня он сбежит отсюда. Весь его план строился на том, что Тайсэн, неукоснительно соблюдающий правила, придёт лично сообщить ему вердикт, как и положено. Он знал, что его бывший напарник всегда сдвигает висящую на поясе печать назад, за спину, чтобы не мешалась. А ещё он знал то, чего не знали стражники и дознаватели, уверенные, что печать может сделать только заклинатель: что печать — не более чем знак. На перевале Кречета предпочитали обычные замки и засовы, но многие тамошние каторжники сталкивались с кандалами и запорами вроде тех, что сковывали его сейчас. Он слышал истории о попытках взломать их, отлить или вырезать копию, ведь казалось вполне разумным, что раз печать — это тот же ключ, то замок откроет только точная копия. Но сделать это в тюрьме сложно, почти невозможно. Рисунок на замке и рисунок на печати не совпадали. Заключённые ломали головы и насчёт материала. Многие думали, что важно, из чего она изготовлена — из дерева или из металла. И, наконец, что, если печать работает только после каких-нибудь загадочных заклинаний? Словом, в конце концов, все приходили к мысли, что заклятый замок можно открыть лишь одним способом: выкрасть или отобрать подлинную печать. А как это сделать, если ты прикован к стене и даже подойти к судейскому не можешь? Но благодаря заклинательнице Кэньдан Цугэ знал, что всё заклинательское искусство выглядит совсем не так, как кажется простым людям. И каждый день скатывал рис заново, ожидая вердикта. Конечно, он знал, что будет делать, если Тайсэн не придёт. Был у него и самый отчаянный запасной план на случай, если оттиск не удастся сделать: попытаться всё-таки напасть на стражника. Но в основном он возлагал надежды на Тайсэна, а ещё на свои руки, — которым он по мере возможностей не давал ослабеть в тюрьме, — и на те связи, что он наладил со стражей за месяц. И этот месяц бесконечного ожидания наконец-то закончился. Цугэ дождался обхода и попросил у стражника тушь и бумагу. — Я хочу написать прошение небесным владыкам, — объяснил он. — И то верно, — заметил стражник. — Пора к смерти готовиться. Он оставил заключённого наедине с потрёпанной кистью, тушечницей и тремя большими листами бумаги — чтоб хватило места на длинную исповедь убийцы. Цугэ, смочив кисть слюной и выдернув пару волосков, которые никак не хотели объединяться с собратьями, выкрасил тушью свой оттиск и сделал отпечаток знака на собственной ладони. На бумаге же он написал всего три фразы: “Майшэ, я от тебя не больно много видел правосудия. Помоги мне хотя бы сейчас. Кроме меня, некому”. Он задумался о том, как подписаться. Под каким именем числит его канцелярия небесных владык? Прожив больше двадцати лет, с тех пор, как сменил детское прозвище на взрослое имя, в качестве Дана Рэнке, он всего за полгода привык зваться Цугэ. Новое имя на этот недолгий срок как будто сделало его новым человеком — куда лучше того, каким он был до появления в столице. Кем из этих двоих он хотел быть? Кого из них небесный владыка сочтёт более заслуживающим внимания? На его вкус, оба этих человека были не подарок, но быть Раном Цугэ нравилось ему гораздо больше. Это имя он и поставил под своим прошением. Теперь у него было время до следующего обхода, чтобы проверить, сработает ли печать, когда высохнет тушь. Его разум был совершенно спокоен, но сердце колотилось как бешеное, когда он коснулся ладонью печати на своём ошейнике. Ничего. Медленно и глубоко вдохнув, он снова взял мякиш и тщательно изучил оттиск и отпечаток. И увидел, что пропустил одну точку в верхней части рисунка, всего одну. Поставив точку, он на всякий случай подновил весь рисунок, чтобы линии были чётче, присыпал ладонь песком и подождал ещё. Спешить некуда. Время ещё есть. Наконец, решив, что тушь должна уже высохнуть, он второй раз поднёс печать к ошейнику. И чуть не закричал, когда замок громко брякнул, открываясь. — Получилось, — пробормотал он. — Получилось. Однако сперва он убедился и в том, что может открыть кандалы. Ему хотелось заодно проверить дверь или хотя бы наконец-то пройтись по камере свободно, без цепей. А ещё лучше — пробежаться. Всё тело Цугэ зудело от жажды действия и ощущения стеснённости, как будто он год просидел неподвижно скрючившись. Но вместо того, чтобы начать метаться в четырёх стенах, он снова запер кандалы и спрятал подальше оттиск. Когда стражник вернулся с вечерним рисом и тщательно проверил, не спрятал ли заключённый лист бумаги или кисточку, тот уже сидел совершенно спокойный. Его вид даже показался стражнику умиротворённым. Забирая сложенное вчетверо прошение, он заметил: — Вид у тебя такой, словно духи уже обещали уважить все просьбы. — А у меня не так много просьб осталось, — охотно ответил Цугэ. — Тем более что ужин вон уже здесь. Стражник со смехом покачал головой, наблюдая, как ест проголодавшийся убийца, которого, казалось, не тревожили ни его преступления, ни скорая смерть. Поев и выпив чаю, Цугэ сдал стражнику палочки, миску и чашку — за всеми приборами был самый строгий надзор. Оставшись один, он почёл за лучшее подремать. Ночью ему спать не доведётся. Успокоиться было сложно, да и насчёт кошмаров он охранникам не врал, но, если чему и научила Цугэ служба в страже и каторга на перевале Кречета, так это засыпать в любых обстоятельствах. Ему снова снилось, что он стоит на лысом, лишённом травы холме и, вытянув руки, перебирает в воздухе пальцами, как будто дёргает за струны. Музыки нет, но воздух гудит. Во сне все эти дикие движения кажутся ему исполненным глубокого смысла. У подножия холма расстилаются бесконечные тёмные леса, и он чувствует, как что-то в них откликается на его зов. С высоты кажется, что весь лес шевелится, как живое существо. Земля содрогается, и вот из-под елей лезут они. Его воинство. Герои древней битвы, случившейся здесь когда-то, встают, клацая костями. Челюсти безвольно лязгают, когда мертвецы вместе выстраиваются рядами, хотя на одних доспехи его родной империи, а на других — остатки алых одеяний южного царства. Теперь и те, и другие будут служить ему. Привлечённые потоками стихии, из леса вылезают и несколько слепо тянущихся к холму созданий, состоящих из земли и корней. Они тянут вверх свои узловатые хоботы, и их он тоже привечает. Его сила плещется без края, а твари могут пригодиться. Его переполняет ликование и ощущение собственного могущества. Шатающиеся между деревьев мертвецы постепенно стали расплываться перед глазами, превращаться в тёмные пятна, а лес, напротив, обрёл чёткость: деревья встали такими стройными рядами, что он увидел ровные квадраты на месте зелёного месива… и вот это уже был не лес, а доска для игры в шашки. Он играет, сидя за резным столиком, под локтем у него парчовая подушка, а сами шашки вырезаны из нефрита. Второй игрок протягивает руку, чтобы сделать ход. У него длинные белые пальцы, тонкие и чуткие. Вот они бережно берут фишку. Он поднимает глаза, чтобы увидеть лицо второго игрока, но успевает кинуть только короткий взгляд — тонкие черты лица, лёгкая улыбка… И вот уже перед ним пустая, залитая солнцем площадь с какой-то постройкой в центре. И неожиданно что-то в этом огромном пространстве показалось ему настолько жутким, что Цугэ проснулся, дрожа и тяжело переводя дыхание. Камера сильно выстыла, и было уже темно. Всё тело ломило от неудобного положения, да и недавние побои давали о себе знать. Цугэ провёл ладонями по лицу, с трудом приходя в себя, и снова вскинулся — теперь уже при мысли о том, что заспался и упустил момент. Но нет: даже отбоя ещё не было. Он понял это, когда услышал отмеряющий время звон гонга, и стража зашла к нему, чтобы проверить камеру перед отходом тюрьмы ко сну. Цугэ прислонился к стене и сонным взглядом проследил, как стражник водит фонарём, как потом захлопывается дверь… и, едва шаги охраны затихли, скинул с себя дерюгу. Ей отводилась в его плане важная роль. Под ней у него была пусть и худая, но куртка, а трястись в стылой камере всё равно больше не доведётся. Цугэ принялся, помогая себе зубами, рвать ткань на полосы — шло туго, но времени ещё оставалось много. Он пропустил два обхода: начинать при первом в любом случае было слишком рано, а второй обход проводил невысокий и худой стражник, такой ему не годился. Ногти и зубы у него ныли к часу третьего обхода, он расцарапал себе дёсны, и на губах застыла кровь. Торопливо утерев её, он принялся связывать полосы друг с другом. Когда он продумывал план, то готовился к тому, что придётся выдержать мучительные часы ожидания, но теперь времени даже не хватало. Он затягивал и затягивал узлы и ещё не покончил с последним, когда громыхнула дверь тюрьмы. Время настало. Цугэ отложил почти законченную верёвку и коснулся печатью кандалов. На миг ему показалось, что та не сработает, — но цепи брякнули, и он был свободен. Пока стражник, как положено обходил комнату в центре тюрьмы, Цугэ, узнавший его по шагам, немного размял затёкшие руки, а потом позвал: — Стражник Ли! Стражник Ли! — Ну чего тебе? Опять не спится? — А то. Стражник Ли тоже бы не спал, если б жить осталось два дня. — Поболтай мне тут! Уж меня-то не за что казнить. Однако стражник всё-таки пошёл за печатью. Он и раньше не раз открывал дверь камеры и болтал с Цугэ через порог или даже заходил к нему. Ведь убийца сидел на цепи и едва ли мог выйти на середину комнаты... но не в этот раз. Цугэ взял свои кандалы так, чтоб не звенели. Бесшумно и быстро поднялся. Подошёл к двери и, едва она открылась, набросил цепь на шею Ли. Он столько раз подмечал, какого роста вся его охрана, каким образом каждый открывает дверь, столько раз прикидывал, как это сделает, и отрабатывал движение, что оно стало для него роднее собственного имени. Он набросил цепь, стянул, дёрнул на себя и приложил оторопевшего Ли головой об дверь, а затем втянул в камеру. Удар вышел хороший, но пришлось ещё придушить Ли цепью. Тот размахивал руками, слабо пытался пнуть Цугэ по голени и хрипел, да и сдвинуть стражника с места оказалось непросто, но в конце концов он смог затолкать его вглубь камеры и, ещё раз двинув по голове, на этот раз просто кулаком, замкнуть на его шее ошейник, а руки сковать за спиной. После второго удара Ли сделался задумчив и почти перестал сопротивляться. И очень вовремя — Цугэ запыхался во время заварушки. Вот что значит месяц сидеть без дела и пить всего две чашки чая в день, подумал он, усаживая стражника поровнее спиной к стене. Собрав из остатков дерюги кляп, он заткнул ему рот. Он собирался раздеть его и уйти в одежде стражника, но теперь только подумал: Ли высокого роста, только очень уж тощий. Ни его куртку, ни доспех ему просто не натянуть, хотя не сказать чтобы Цугэ особенно отъедался на тюремных харчах. Ну, хотя бы сапоги у него до сих пор крепкие, а о тряпках он подумает потом. — Ли? Слышишь меня? Стражник яростно замычал. — Ну вот и славно, — пропыхтел Цугэ, обыскивая его. — Постарайся не блевать, а то захлебнёшься и умрёшь позорным образом. Но ты мужик крепкий, от одного поцелуя с дверью ничего не сделается. Уж с тем, чтобы держать желужок в узде, даже ты справишься... Смотри-ка, ты мне ужин покупаешь, — радостно поделился он, обнаружив кошель. Вдобавок Цугэ снял с Ли всё оружие, какое нашёл: короткий меч, маленький ножик и дубинку. Ещё нашёл пастилки из листьев мяты, чтобы дыхание приятно пахло, и их тоже прихватил. Цугэ застегнул на себе стражницкий пояс — тот сел по бёдрам так привычно, будто он и не прекращал носить такой. Затем привязал дубинку к своей убогой верёвке. Пора. Под слабые стоны Ли, заглохшие, когда дверь камеры захлопнулась, он поспешил выйти в круглую комнату. При первом броске дубинка не долетела до колодца душ, и в ответ на стук кто-то зашевелился в одном из узилищ. Цугэ прикусил губу, опасаясь, что другой заключённый поднимет шум, требуя выпустить и его. Кинул дубинку второй раз, и она вроде бы встала в распор, но упала, стоило ему дёрнуть за верёвку. За решёткой в оконце камеры блеснули чьи-то глаза. — Через колодец душ бежать! Ни стыда ни совести, — с осуждением сказал сиплый голос. — Вот духи тебя накажут! Цугэ издал хриплый смешок, вытер взмокшие ладони и закинул дубинку в отверстие в третий раз. На этот раз она вроде бы встала прочно, и Цугэ начал взбираться по верёвке наверх. Верёвка заскрипела, а потом опасно затрещала, а руки и отбитые рёбра заныли, но Цугэ стиснул зубы и стал взбираться быстрее. Ветхая дерюга, обжигая ладони, начала расползаться у него в руках, но до отверстия оставалось не так уж много. По-настоящему Цугэ испугался, когда почувствовал, что лежащая поперёк колодца душ дубинка медленно начинает смещаться. Ему подумалось: если после столь небывалого побега он упадёт, переломает себе ноги и будет лежать тут и орать, пока не прибежит стража — это будет достойное окончание истории его удач и успехов. Собрав все силы, он в несколько быстрых движений забрался на самый верх и схватился одной рукой за дубинку, а другой — за край колодца. Дубинка под его весом не выдержала и всё-таки ухнула вниз, так что на мгновение он повис, цепляясь пальцами за каменный окоём. Всё тело вспыхнуло огнём от боли и напряжения, но он упёрся ногой в выпуклый узор, ухватился другой рукой... и, со стоном подтянувшись, пролез через колодец душ на крышу. Во время планирования побега больше всего он опасался, что неточно рассчитал размер колодца и попросту не сможет в него пролезть, но дыра-то оказалась более чем свободной. Куда сложнее оказалось выбраться наверх. Он проехался рёбрами и животом по краю колодца и прикусил язык, чтобы не издать ни звука. Прямо под ним у входа в тюрьму стоял ничего не подозревающий второй стражник. Но вскоре Цугэ уже стоял на куполе башни. Отощавшие ноги слишком свободно ходили в сапогах, так что ему пришлось очень осторожно проскользить по покатой заледеневшей поверхности. Вдобавок кругом было совершенно темно, пара далёких огоньков в городе и фонарь стражника не больно-то много давали света беглецу на крыше. Наконец, это произошло: он поскользнулся у самого края купола. С трудом найдя равновесие, остановился, не дыша, и вновь попытался шагнуть вперёд. Всего в двух шагах от него шла стена управы, широкая и ровная. Шагнуть на неё, пройти по ней — и он на свободе. Теперь один шаг. Балансируя, как канатоходец, и раскинув руки для равновесия, Цугэ, коснулся стены носком сапога, перенёс вес с ноги на ногу, — и перебрался с купола на стену. Главная часть была позади. Уйдя по стене подальше от стражника, Цугэ высмотрел в темноте место, где, как ему показалось и насколько он помнил улицы вокруг управы, — он столько ходил здесь с Тайсэном, — можно было удачно спрыгнуть. Смутно белеющий снег позволял увидеть хоть что-то и подготовиться. Внизу в самом деле не оказалось ни кустов, ни камней, но даже сугроб у стены не спас Цугэ совсем: спрыгнув и перекатившись, он отшиб ступни и крепко ударился плечом. Однако он бодро вскочил на ноги, стряхнул с себя снег и как можно быстрее пошёл прочь от управы. Воздух был влажным и свежим. Пахло рыхлым снегом — тяжёлый зимний запах, в котором, однако, уже ощущалось предчувствие весны. Потом запахло и дымком: до рассвета оставалась пара часов, но кто-то на соседних улицах уже проснулся и растопил очаг. Заслышав впереди шаги стражников, обходящих город, Цугэ нырнул в проулок. Нужно было как можно скорей замаскироваться. Неожиданно он понял, что идею ему подсказал не кто иной как Тайсэн. Ему всего-то и нужно, что завернуться в любую тряпку, отыскать палку и привязать к ней что-нибудь, способное звенеть. Пока он пробирался в ближайший двор, где заметил повозку с холщовым навесом, город просыпался. Первыми на работу вышли мусорщики. Стали открываться двери пекарен. На тёмной улице раздался заунывный зов старьёвщика. Найши, проснувшись перед службой пораньше, корпела над древним трактатом — понять письменность пятисотлетней давности было непросто даже ей. Тайсэн, разогревая воду для чая, читал историю побед князя севера, хотя вся остальная управа ещё спала. Лишь стражник Ли в отчаянии ждал, пока его хватятся, а его товарищ разгуливал у двери тюрьмы, ворча на любителей поболтать с заключёнными. Когда Цугэ, завернувшись в кое-как подвязанную холстину, отыскав достаточно узловатую палку и украв с двери лавки бубенчик, пробирался к городским воротам, Сэйан зажгла фонарь на вывеске аптеки Сэй. Оши, неся за спиной гуцинь в чехле, распрощался с компанией гуляк, которым даже мороз не помешал лихо сдвинуть шапки на затылки, и отправился в квартал Масок через улицу Карпа, чтобы лишний раз взглянуть на аптеку. Увидев освещённую вывеску, он заглянул внутрь: — Сэйан? Почему это достойнейшая сестрица уже не спит в такой час? Звук человеческого голоса заставил Сэйан охнуть от неожиданности. Она как раз убирала волосы, да и не надела пока ни повязку на лоб, ни наряд, в котором работала. — Не спится, — призналась она. Её причёска развалилась, и пришлось снова зажимать шпильку в зубах и пытаться собрать пряди в пучок. Оши закрыл за собой дверь, пристроил инструмент на столик, подошёл к ней и вынул шпильку изо рта Сэйан: — Давай-ка помогу. Та смутилась, но не стала возражать. Оши с удовольствием пропустил её густые волосы через пальцы и ловко убрал их в пучок, а потом достал из собственной причёски гребень, украшенный резным цветком и заколол на причёске Сэйан. — Ты что это там делаешь? — заволновалась она. — Красавице нужны украшения, — невозмутимо отозвался Оши и отошёл к стойке. Когда Цугэ добрался до городских ворот и сел у стены на корточки, приготовившись ждать, когда их откроют, Тайсэн вышел во двор управы, собираясь приступить к службе, Найши торопливо собиралась на работу, а Оши и Сэйан болтали над чайником горячего чая. — Выходит, ты четыре дня одна управляешься? — спросил Оши. — Да мне не впервой. Закупками у нас Сантё занимается. — А из-за чего тогда так переживаешь, что прогнала сон со своей постели? Сэйан вздохнула, подпёрла щёку ладонью и посмотрела на Оши. В свете единственной лампы он со своей причудливой причёской, с подкрашенными глазами и припудренным лицом выглядел странно — словно не женщина и не мужчина. Но перед Сэйан он уже показывался в обычном виде в суде, так что густая карминовая краска не могла скрыть от неё решительную линию рта Оши. Да и целом он был парнем на редкость красивым. Сама она чувствовала себя дурнушкой: одета скверно, лицо грубое, и даже волосы толком не смогла убрать! Как можно выглядеть пристойно при мужчине, который лучше разбирается в искусстве красоты, чем большинство женщин? Она бы очень удивилась, если бы узнала, что Оши в это время любуется ею. Лампа бросала нежный отсвет на её щёку, в тёмных глазах плясали таинственные огоньки, а рядом змейкой вился ароматный пар. Руки Сэйан, выразительные, с длинными пальцами, лежали на столе, сцепленные в плотный замок, а воротник платья чуть отогнулся, позволяя увидеть мягкую линию шеи, и это казалось Оши куда более волнующим, чем сотни голых женщин и мужчин в самых развратных позах, а он их перевидал немало — и женщин, и мужчин, и поз. Он тоже чувствовал себя неуместным — хотя на сегодняшней пирушке он только играл, от него до сих пор пахло удушливыми благовониями, вином и чужим дыханием. Пудра за ночь скаталась в складках у губ, краска на веках чуть смазалась, и он чувствовал себя старой потрёпанной шлюхой рядом со свежим цветком пиона. Он ожидал, что она расскажет ему о любовных терзаниях или денежных трудностях, но вместо этого она сказала: — Я хочу отдать тебе те деньги. — Я уже сказал: не возьму, — отрезал Оши. Обычно он разговаривал мягко, почти льстиво, но теперь в его голосе зазвенел металл. Даже Сэйан отстранилась немного. — Дело вот в чём. Ты верно сказал тогда, я скопила деньги на свою мечту. Но я много думала о ней всё это время и решила: не нужна мне моя мечта. Я хотела открыть собственное дело, только вот я слишком люблю эту аптеку… — И Сантё, — заметил Оши. Сэйан раздражённо пожала плечами: — С чего ты взял? — Сестрица — сильная женщина. Она ищет, кого бы защитить, кому бы помочь. Говорят, такие люди, и мужчины, и женщины, похожи на тигриц, которым нужен тигрёнок. Сэйан усмехнулась: — Назови Сантё моим тигрёнком при нём, я хочу на выражение его лица посмотреть. — Но её усмешка тут же увяла. — Не знаю. Может быть, ты и прав. Может, я хочу позаботиться о Сантё и не представляю, как он справится без меня, и хочу позаботиться о тебе тоже… Но какая разница? Я знаю, чего хочу. — Даже если хочешь себе во вред? — печально спросил Оши. — А если это порадует моё сердце — разве это во вред? — спросила Сэйан. Оши заправил за ухо выбившуюся прядь: — Как-то сложно. Мне кажется, в этом рассуждении есть что-то неправильное. — А ты не думай. Возьми деньги, и всё. — Просто так брать — не в моих правилах. Сэйан была вымотана бессонной ночью, терзаниями и волнениями. Скрестив руки на груди, она бесстрастно произнесла: — Тогда я дам не просто так. Я покупаю тебя на остаток этой ночи. А заплатить я могу на своё усмотрение. Не меньше установленной цены — но могу и больше, если пожелаю. Оши фыркнул: — Хорошо же ты разбираешься в правилах квартала Масок, приличная девушка! Сэйан отвела взгляд, пристыженная. — Прости, — выдавила она. — Я не должна была так поступать, — и удивилась, когда кончики пальцев Оши коснулись её щеки. — Я же не сказал “нет”, — шепнул он, наклонившись к самому её уху. — Забудь о деньгах на минуту. Ты хочешь, чтобы я доставил тебе удовольствие? Потому что я безо всяких денег хочу. Сэйан задумалась всего на мгновение — и кивнула. Оши просиял, и вскоре фонарь над вывеской не горел, а дверь аптеки снова была заперта. Мешок с серебрянными слитками лежал на прикроватном столике, совершенно забытый. Оши, смыв опостылевший грим, бережно распустил волосы Сэйан и поцеловал её в шею сзади. Потом поцеловал то место, где шея переходила в спину, а потом, приспустив платье, — округлые плечи. Когда ткань, не удержавшись, совсем упала, Оши ловко распустил повязку на её груди. — Как ты любишь? — спросил он. — Или ещё не знаешь? — Я не девственница, если ты об этом, — несколько напряжённо отозвалась Сэйан, но повязка тоже упала на постель, и пальцы Оши нежно и легко приласкали высокую округлую грудь, напомнившую ему две луны в летнее полнолуние. И она прибавила куда расслабленней: — Но я не знаю, если честно. Никто не был со мной так осторожен, как ты. И не делал… вот так, — изменившимся голосом сказала она, когда пальцы мягко сжались на её сосках. — Ну, значит, можно столько интересного попробовать, — промурлыкал Оши, и эти слова вызвали у неё тихий вздох. Небо постепенно начинало сереть — слабой, сумрачной зимней серостью, скорее вызывающей тоску по солнцу, чем напоминающей настоящий рассвет. В городе открывались, хлопая, ставни. Открывались и двери лавок. В управе началась суета: обнаружился побег. А из спальни Сэйан доносились тихие, сдавленные стоны. Оши поднял голову, прекратив ласкать её языком, и поцеловал в бедро: — Мне продолжить? — Нет, — задыхаясь, проговорила Сэйан. — Иди сюда. Я хочу тебя обнимать. И вставь мне. Я хочу, больше не выдержу. Оши, улыбаясь, навис над ней, опираясь на локоть, и его длинные волосы укрыли её, как занавес, и смешались с её волосами, размётанными по подушке. На рассвете, когда стража снимала с ворот тяжёлый засов, с неба посыпался лёгкий снег, оседая на плечах неподвижного сидящего на корточках прокажённого нищего. В управе Тайсэн кричал: — Му, бей в набат! Сянь, на вышку, запустить красную ракету! Нужно закрыть все ворота города! А Оши в это время медленно двигался между бёдер Сэйан. С его губ не слетало ни звука, только судорожные вздохи и всхлипы. Он боялся, что начнёт стонать фальшиво, как его научило его ремесло. Его пальцы подрагивали от удовольствия, но он продолжал ласкать её соски, обводить приоткрытые губы, гладить по шее. Мягким движением он заставил её согнуть ноги сильнее и поднять колени выше, — и Сэйан захлебнулась стоном: — Оши… Его движения стали резче, и она благодарно ответила на это. Он стиснул её бедро, она извивалась, кусая губы. Пытаясь прижаться сильней, вжимаясь друг в друга, они сплетались всё теснее и увлечённо целовались. А потом Сэйан и вовсе неожиданно подалась вперёд, толкнула его, оказалась сверху и стала насаживаться сама. Оши улыбнулся: он получил куда больше возможностей ласкать её. Она и сама, научившись у него, ласкала собственную грудь и судорожно, торопливо гладила Оши, пока он, положив руки ей на бёдра, глубже насаживал её на свой член — а потом его рука скользнула между её бёдер, перепачканных смазкой, и нащупала чувствительный бугорок. Сэйан вскрикнула, потираясь об его руку, замерла на несколько блаженных мгновений, а потом её бёдра сновали начали двигаться. — Хочу, чтобы ты тоже кончил, — пробормотала она, и настала очередь Оши толкнуть её и оказаться сверху, так что она ахнула и засмеялась. Двигаясь всё быстрее, стиснув в пальцах сбившееся одеяло, Оши впервые издал долгий, дрожащий стон — и Сэйан ощутила его удовольствие почти как собственное. Потом она, свернувшись клубочком под одеялом и положив голову Оши на грудь, сонно бормотала: — Хорошо, у меня вдовий чай собран, как знала… А деньги на столике, ты возьми, не забудь. — Ладно, ладно, ты поспи, — сказал Оши, гладя её по волосам. Когда она задремала, он осторожно переложил её голову на подушку, сходил вниз за вдовьим чаем — спасительным средством от нежелательных зачатий, — мастерски заварил его и оставил на столике у постели Сэйан. Потом посмотрел на мешок с деньгами, задумчиво перебрал серебряные слитки и, в конце концов, взял себе несколько — а остальное оставил лежать на месте и тихо закрыл за собой дверь. Цугэ в это время подошёл к открывшимся воротам. Стражник, покосившись на него, отвёл взгляд и суеверным жестом стряхнул с рукава заразу. Прихрамывая и тщательно закрывая лицо капюшоном, Цугэ вышел из города. Он проковылял мимо выстроившихся в очередь крестьян, торговцев, паломников, рабочих и прочих путешественников, желающих попасть в столицу. Кто-то жалостливый кинул ему медяк. В этот миг за спиной у него загремел набат, а в небе разорвалась красная вспышка. — Побег опасного заключённого! — крикнул глава караула. Цугэ неторопливо нагнулся за монеткой, опираясь на палку. Поднял её. Учтиво поклонился в сторону очереди путешественников, неразборчиво прошепелявил: — Десять тысяч лет жизни благодетелю! — и поковылял по дороге прочь из столицы. За спиной у него надрывался набат.