Владыка тварей

Цугэ превращается из прокажённого в грабителя; у него появляется возможность стать героем сказания

Пока Тайсэн готовился изловить неведомого убийцу, в нескольких неделях пути от Северного Спокойствия в ворота маленького городка на границе столичной провинции и Восточного Предгорья вошёл прокажённый нищий. Под надтреснутое позвякивание бубенчиков на палке он прошёлся по улицам — их тут было не сказать чтобы много, — и, наконец, устроился возле управы. Но стылый, сумрачный день не располагал к щедрости, до праздника было ещё две недели, и подавали ему плохо. Всего один проситель по пути на заседание кинул прокажённому монетку со словами: — Пусть этот скромный чиновник будет удачливее тебя! Серое небо низко нависло над башенками управы, и такой же серой была уличная грязь. Согбенный прокажённый в своём перепачканном балахоне казался не более чем кучкой мусора, а потом и вовсе, похоже, исчез. Женщина, выглянувшая в окно вытряхнуть циновку, заметила его, поспешила закончить работу, взять из копилки несколько медных монет и вышла, чтобы подать бедолаге — а его уже не было на месте. Зато в соседнем переулке появился широкоплечий, рослый человек с ожогом на щеке. На входе в город не было толковых постов, а о розыске беглых преступников, пока он сидел возле управы, ни разу не объявляли, так что Цугэ старался держаться подальше от стражи, но в остальном не особенно опасался. Чем дальше от столицы — тем расслабленнее люди. Так что он добрался до рынка. Здесь среди серой грязи, смешанной из остатков зимнего снега и первой весенней воды, хотя бы было чем потешить глаз: над лотками трепетали на ветру яркие навесы, лежали пирамидками последние сбережённые с осени яблоки, с прилавка мясника ухмылялись свиные головы, а один мастер уже развернул циновку с заготовками фигурок предков. — Праздник поминовения начнётся через две недели! — выкликал он. — Подходите, заказывайте фигурки, чтобы почтить предков как можно лучше! Напротив него села женщина в ватном халате поверх белого траурного платья. — Всех благ вам, мастер Му, — сказала она, сложив ладони. — Вы, наверное, знаете, что наш дедушка умер этой зимой. Мастер повязал на лоб повязку со всей возможной серьёзностью, взял деревянный чурбанчик и принялся по описанию женщины вырезать фигурку. Цугэ из праздного любопытства задержался полюбоваться на его ловкую работу, но куда больше его интересовала мясная лавка, где толклось немало покупателей и где он с лёгкостью залез в рукав одному из горожан. Проходя мимо лотка с яблоками, он стянул одно. Подошёл и к торговцу духами и жевательными травами, наклонился рассмотреть одну баночку, другую — и ушёл, жуя мятную пастилку, за которую не заплатил. Хотя яблоко в рукаве грело ему душу, он давно не ел горячего, а украденных денег и скромного пожертвования вполне должно было хватить на миску лапши, ещё и с остатком. Неподалёку от ворот нашлось заведение как раз для человека вроде Цугэ: пропитанное маслом и грязью, но с большими плошками, куда потный здоровяк, стоявший за прилавком, щедро наваливал еды. Несколько рабочих склонились над мисками и торопливо ели. Возле другого места громоздился деревянный ящик — здесь, почти скрытый за собственным грузом, обедал бродячий аптекарь. В углу перекусывала рисовым пирожком стражница. Цугэ даже сглотнул, вдохнув пар, идущий от огромного котла с лапшой. Когда он уселся — достаточно далеко от стражницы, чтобы не привлечь её внимания, но не так далеко, чтобы это выглядело подозрительно, — то услышал разговор, который вели меж собой работяги: — А почему ты на стройку храма не нанялся? Монахи хорошо платят. — Он же за городом. Возвращаться по темноте каждый день? Ну уж ты меня извини. — А что? — Разбойники же шалят на императорской дороге. Не только всё жалование им отдашь, ещё и внакладе останешься — разденут и рёбра пересчитают. А слышал, плотника Кату недавно вообще мёртвым нашли? — Не, он сам собой умер, мне его вдова сказала. — Ага, конечно. Я всё помню, сам видел. Неделю назад ярмарка приехала, он пошёл туда и пропал без следа. Три дня его нет — а потом раз, и он лежит посреди улицы мертвее кочерги и весь белый! — Врач из управы сказал, это сердце прихватило, хватит ужасы выдумывать. Не хочешь на стройку храма — не иди, какая мне разница вообще? — Ничего я не выдумываю, — обиженно проворчал рассказчик страшных историй и умолк. Втягивая лапшу, Цугэ задумался, не найти ли этих деловых людей. Уж, наверное, более сытное место, чем наниматься на стройку храма. В конце концов, что ему терять? Впрочем, подумал он, жуя и глядя в затянутое бумагой окно, — хорошо промасленное и не пропускающее сквозняков, но всё в жирных пятнах, — сперва нужно сделать дело. От размышлений об этом его отвлёк робкий надреснутый голос пожилой женщины. — Сынок, можно тебя попросить… — начала она, едва тронув его рукав, и Цугэ дёрнул плечом: — Пшла вон, старуха. Не подаю. Женщина, совсем не ожидавшая такой грубости, даже отступила на шаг и пробормотала: — Я не нищенка… — А похоже, будто мне не насрать? — буркнул Цугэ и стал через край миски пить бульон под возмущёнными взглядами посетителей. Конечно, ему не стоило так взрываться — это значило привлекать лишнее внимание. Но люди слишком уж раздражали его. Стражница позвала обиженную Цугэ женщину за свой стол, сказала лапшичнику принести ей чая и стала расспрашивать. — Я просто искала людей, которые тоже идут до города Ивовый Мост, — сокрушалась старушка. Ей тут же нашлись попутчики, а взгляды, которые посетители кидали на Цугэ, стали ещё неодобрительней. Но он продолжал спокойно доедать лапшу и не ушёл, пока не выпил весь чайник. Ещё неизвестно, когда ему доведётся набить живот горячей едой и отведать чая. А что до взглядов — то ему были знакомы куда более возмущённые. Однако чересчур неторопливые, слишком уж спокойные движения Цугэ выдавали скрытое напряжение. Он ждал и едва ли не желал, чтобы кто-нибудь отругал его или чтобы лапшичник потребовал покинуть заведение. Вот тогда у него будет повод сломать стол об чью-нибудь спину. Но, должно быть, это читалось в его взгляде слишкомо отчётливо, потому что никто с ним не заговорил. Так что, доев, он вновь тронулся в путь. Выйдя за ворота города, он двинулся по дороге через поля, с которых уже почти сошёл снег, обнажая чёрную, голую землю. Потом открытые пространства сменились небольшим леском. Последние две недели Цугэ так и путешествовал: избегал оживлённых дорог, иногда и вовсе шёл через лес или поле, заходил либо в крупные города, где никто не смотрит путешественику в лицо, либо в маленькие и захудалые, где стража, как говорится, не способна и курицу поймать, да и через них скользил тенью. Спал в заброшенных домах, забирался на чердаки, в сараи и амбары, нередко и дрожал всю ночь на куче еловых ветвей. Его одежда — уже не та, в которой он сбежал из тюрьмы, нынешние куртку, штан и шапку он по случаю украл, — совсем износилась и перепачкалась. Он зарос, покрылся грязью, жрал всё, что плохо лежало, и мало чем отличался от дикого животного. Но сейчас у него в животе лапша, в рукаве яблоко, скоро весна, и воздух стал теплее. А одежду можно и сменить, если найти, кого ограбить. Это будет попроще воровства, да и побыстрее. Сколько можно перебиваться мелкими кражами? Если вдуматься, всё просто замечательно. В конце концов, он дышит. Он на свободе. Просто замеча… Цугэ закричал. Приступ ярости скрутил его внезапно для него самого — как будто ловчая сеть накрыла сверху. Он ударил кулаком по стволу ближайшего дерева, раз, другой, третий, потом просто в воздух, и ещё, и ещё… Пнул сморщённый осевший сугробик, древесный корень… Наконец, дрожа, он залепил себе оплеуху, чтобы поскорее прийти в чувство. Перевёл дыхание, посмотрел на руки: в паре мест кожа была содрана об грубую кору, но ничего стоящего внимания. Слизнув кровь с ссадины, Цугэ пошёл дальше как ни в чём не бывало, снова убеждая себя, что совершенно спокоен и ему ни до чего нет дела. Поразительно, но ему это вполне удавалось. В глубине души он и сам понимал, что эти дикие выходки не имеют ничего общего со спокойствием и что рано или поздно он либо дойдёт до настоящего насилия, либо раскиснет под грузом, который не желает замечать. Цугэ был не из тех людей, что любят размышлять о себе и изучать собственные чувства. Его душевные порывы были для него вроде груза камней, которые он таскал, когда работал в каменоломнях на перевале Кречета: тяжело, неприятно, бессмысленно, но приходится нести дальше. Чем тяжелее корзина, тем сильнее ноги утопают в грязи, тем труднее дышать, и, в конце концов, ты перестаёшь походить на самого себя от усталости. Цугэ прекрасно это понимал, но злоба и упрямство не позволяли ему остановиться. Да и на какого себя он должен был походить? У него даже имени настоящего нет. Он шёл и шёл. Солнце, хоть его и не видно было за облаками, перевалило через зенит. Деревья теперь росли реже, а на земле стали попадаться неровности: то овраг, то небольшая возвышенность. Там, где дорога снова выходила на поле, Цугэ попалось удачное место для задуманного дела: поросший соснами пригорок, с которого можно было отлично рассмотреть всех, кто приближается к нему, самому оставаясь невидимым. Вдобавок дорога делала поворот, и пригорок мог заслонить картину грабежа от того, кто идёт следом. Цугэ забрался наверх и устроился поудобнее, прислонившись к сосне. Пахло смолой. Куртка грозила прилипнуть к стволу и на веки вечные украситься чешуйками коры, но Цугэ пользовался любой возможностью поберечь силы. Да и само это место навеяло на него покой после вспышки бессмысленной ярости: бледное солнце светило сквозь редкие кроны, иглы шелестели над головой, а с пригорка открывался печальный, но приятный для глаз вид на поле. Снег перемежался с землёй. Вдали чернели крыши деревенских домов. Тут и там над прогалинами летали вороны, ища, чем бы поживиться, и порой оглашали воздух торжествующим карканьем. Цугэ вдохнул терпкий запах. Ночами он плохо спал: постоянно снились кошмары. Так что умиротворение сосновой рощицы заставило его потерять бдительность. На дороге не показывался ни один путник. Он закрыл глаза… и резко вскинулся, когда услышал голос прямо у себя над ухом: — Не хочешь ли разделить со мной трапезу, как подобает путникам? Если кто и не способен даже курицу поймать, так это я, подумал Цугэ. Тем более что путешественник, мужчина лет сорока, широкоплечий, крепкий и при оружии, — на поясе у него висел короткий тигриный клинок, — мог бы при желании доставить Цугэ немало неприятностей. На вид он походил на офицера, снявшего доспех после отставки или ради поездки в родные края: аккуратно подстриженная борода, осанка… что-то в его одежде насторожило Цугэ, но он не сумел сходу понять, что именно. По его воротнику шла вышивка в виде цветов яблони. Что он сразу понял, так это что путешественник — чудак каких поискать: конечно, все почитают традицию и разделят трапезу с другим путником, но не с грязным же бродягой? — Конечно… господин, — ответил Цугэ. Но путешественник сделал лаконичный жест, отказываясь от обращения: — В дороге чинов нет. Тяжело поднявшись на затёкшие ноги, Цугэ наломал веток для костерка, а путешественник подвесил над ним котелок и достал из мешка походный чайный набор. Расстелив циновку, он выложил на неё хлеб, копчёное мясо, сушёную рыбу и даже вяленую хурму. Цугэ оставалось лишь гордо порезать пополам своё яблоко. К шелесту ветвей примешалось булькание воды, а затем смолистый запах сосен встретился с ароматом чая, и путешественник, обменявшись с Цугэ традиционными благословениями, спросил, разломив пополам рыбёшку: — Куда держишь путь? — В Восточное Предгорье. Буду… в права наследства вступать, — ответил Цугэ почти без заминки. — Хорошее наследство? — Да долги одни. А ты? — А я отправился в паломничество. На путешественнике не было не только плаща паломника, но и какой-нибудь его символической замены, какую надевали богатые люди, не желая по-настоящему одеваться в грубую дерюгу. Цугэ дёрнул уголком рта, подавив усмешку, и задавать лишних вопросов, разумеется не стал. Однако путник заметил даже это крошечное движение. — Каждое путешествие — паломничество, — философски заметил он. — Нужно лишь осознавать, что, снимаясь с места и отправляясь в другие края, ищешь на самом деле мира в собственной душе. — Даже если едешь долги взимать, сдавать экзамен или шапки продавать? Путешественник, будто не заметив насмешливого тона Цугэ, серьёзно ответил: — Разумеется. Вот, скажем, ты. Чего ты ищешь? Цугэ открыл было рот, чтобы снова съязвить, но замолк. От выпитого чая и тепла костерка ему стало жарко, он даже расстегнул ворот куртки — и всё молчал. Впервые за долгие месяцы с ним вели подобный разговор, и, в конце концов, у него вырвалось: — Ничего я не ищу. Меня и нет на самом деле. Едва сказав эти слова, он и сам удивился им. Но путешественник невозмутимо спросил: — Уж не призрака ли я угощаю чаем? Как же тебя тогда зовут, несуществующий человек? — У меня нет имени, — ответил Цугэ, сжимая в пальцах чашку. Эти слова так хотели быть высказанными, что вырывались у него сами собой. — Было целых два. Но человек, которого знают под моим настоящим именем — это не я. Это какое-то вымышленное чудовище. Когда его называют, говорят о ком угодно, но не обо мне. Я взял себе другое имя. — Он провёл пальцем по кромке чашки. Она была покрыта заливной глазурью и ничуть не походила на посуду из аптеки Сэй, но ему всё равно вспомнились тамошние чайники и чашки, запах трав и разговоры. — Но у этого имени нет корней. У этого человека нет ни предков, ни прошлого. Нет семьи, нет друзей, нет любви. Это даже не призрак, у которого осталось в памяти хотя бы одно событие. Это выдумка. Вот и получается, что я ненастоящий человек. — И он допил остававшийся в чашке чай. Теперь путешественник смотрел на него с любопытством. — Мудрецы говорят, что все мы — не более чем иллюзия, — подначил он. Цугэ отмахнулся пустой чашкой: — Это философия. — Ему пришлось снова махнуть рукой, чтобы отогнать назойливо вьющуюся рядом муху. — Она для образованных людей. Может, их такая мысль и утешит, а мне просто не за что держаться. — А почему так? — мягко спросил путешественник, сняв шляпу и обмахиваясь ею. — У ненастоящего человека и друзья, и семья, и любовь оказались ненастоящие? — Нет, — быстро ответил Цугэ и осёкся, но, подумав, хрипло повторил: — Нет. Они как раз настоящие. Просто настоящим людям с фальшивками не по пути. Они от меня отвернулись. — Встряхнувшись, он потянулся к чайнику: — Да и плевать. Нужны они мне не были. Просто в конце концов у меня ничего не осталось, вот и всё. Путешественник, не обратив внимания на то, как невежливо схвачен чайник, подставил свою чашку, чтобы Цугэ налил и ему. — Но, получается, что на тебя не давит прошлое, человек без имени, — меланхолично заметил он. — Не об этом ли мечтают тысячи людей? Тебе легче повернуться к будущему, чем многим. Цугэ фыркнул: — Да что-то не получается. — Секрет прост: чтобы можно было отвернуться от пройденного пути и посмотреть вперёд, надо сначала встать лицом к пройденному. Кинуть взгляд назад. — Да зачем? — взорвался Цугэ. Его выводил из себя и этот философ-самоучка, и его наставления, и спокойный тон. — Ты даже не представляешь, что я там увижу! И какой смысл смотреть в прошлое, если нет будущего? — продолжал он, всё сильнее злясь и торопясь. — Прошлое без будущего не имеет смысла. У меня нет привязанностей. Я плевать хотел на всё и на всех. Я пал ниже некуда. Я бродячий пёс. Я и не хочу никакого будущего. Выговорившись, он нашёл в себе силы замолчать и отхлебнуть чаю, но даже не донёс чашку до губ: — Да и будущего без прошлого тоже не бывает. Это как ходить по кругу в комнате без дверей. Но и это путешественника не смутило — только раззадорило. — Неужели в твоём прошлом нет ничего, на что ты не хотел бы оглянуться? — спросил он почти с азартом. И удар попал в цель: Цугэ осёкся и не смог ответить. Лишь молча глядел на золотистое поле. В Восточном Предгорье издавна растили рожь. — Сдаётся мне, ты просто боишься оглядываться назад, — заметил путешественник. — А люди боятся этого по трём причинам: потому что там их ждёт либо боль, либо стыд, либо и то, и другое. Цугэ молча опустил веки, признавая его правоту. Злость и возмущение его оставили. Теперь он чувствовал себя так, будто его крепко избили, и теперь даже сил подняться нет. А путешественник задумчиво смотрел вдаль: — Под небом есть одна вещь, быть может, страшнее всех прочих: увидеть черноту того, что мы считали белым. Неважно, в себе или в другом становится различима эта чернота. Порой люди так боятся признавать, что совершили нечто ужасное, что громоздят поверх уже совершённого злодеяния новое зло, прикрывают одно зло другим. А иногда готовы сами умереть, исчезнуть, лишь бы не признавать, что нечто ужасное сотворили с ними их близкие. Со мной произошло именно это. Меня предали, и глубина предательства оказалась слишком страшна. — Он вдруг печально усмехнулся: — Какое малодушие, если вдуматься — изничтожить себя из-за предательства, совершённого другим. Цугэ, слушая его, на миг забыл о своих невзгодах. — Но ты же справился, — буркнул он. — Раз тут сидишь. Путешественник улыбнулся ему, и мимо его лица пролетела стрекоза. Воздух был напоён ленивой жарой, пением птиц и гудением насекомых. Тут только Цугэ заметил, что вокруг лето, хотя ещё недавно была зима. И проснулся. К его большому сожалению, зимне-весенняя слякоть никуда не делась. Слежавшийся снег ещё не весь сошёл с полей. Конечно, не было ни костра, ни еды, ни чая — разве что ворот куртки Цугэ во сне действительно расстегнул и порядком продрог, пока дремал. По дороге ковылял бродячий торговец, позванивая в колокольчик и заунывно выкликая: — Благовония! Фигурки предков! Две недели до праздника! Помяните прадедов и прабабок как положено! Купите благовония… Для человека достойного они пахнут как сады небесных владык, а для недостойного — как вонь адских миров… Цугэ провёл рукой по лицу, прогоняя остатки сна. Он прекрасно понимал, что намерение у него самое поганое. Он сказал правду во сне: он всего лишь бродячий пёс. Однако он продолжал упрямо ждать, лишь иногда поднимаясь, чтобы размять ноги. Мимо проехала крестьянская телега — но бедолага-возница был одет едва ли не хуже Цугэ. Промчалась знатная дама со свитой. Прошли несколько торговок и торговцев, и Цугэ уже примеривался к кому-нибудь из мужчин повыше ростом, но вдруг увидел фигуру в широкополой шляпе, закрывающей почти всё лицо. К пригорку неспешно приближался бродячий сказитель. Кто бы ни послал Цугэ этого человека, адские князья или небесные владыки, но это лучшее прикрытие на свете! Никто не удивится, что сказитель не показывает лицо. Ещё и рост, кажется, подходящий. Дождавшись, пока жертва поравняется с пригорком, Цугэ спрыгнул вниз. Сказитель не успел и пискнуть, когда его схватили за воротник, заломили руку за спину и тычками заставили сойти с дороги. Шляпа слетела с головы бедолаги и покачивалась на груди. Заведя сказителя за пригорок, Цугэ отпустил его руку. Жалобно стеная, тот хотел было ощупать ноющий сустав, но его горла коснулся нож: — По-хорошему или по-плохому? — По-хорошему, лесной брат, по-хорошему! — поспешно ответил сказитель. — Только добра у меня совсем немного, и это всё, что у меня есть в этом мире. — Не ной, а раздевайся, — бросил Цугэ и стащил с него шляпу. Сказитель оказался совсем молодым, тощим парнем с тонкими клочковатыми усиками. Путаясь в завязках, он поспешно стал снимать своё длинное одеяние, а потом, когда нож угрожающе шевельнулся в пальцах Цугэ, и куртку. — Штаны тоже стягивай. — Я же насмерть замёрзну, — пробормотал парень. — А так насмерть кровью истечёшь! — рявкнул Цугэ. — За мной не заржавеет! И сказитель принялся за штаны, бормоча: — Конечно, конечно… Я понимаю… Лесной брат человек самый серьёзный, все слышали. То есть… — Он осёкся, но посмотрел на Цугэ такими округлившимися глазами, что сомнений не оставалось: он узнал знаменитого преступника. А даже если и принял за кого-то из местных разбойников — риск всё равно слишком велик. Это повредит моему делу, подумал Цугэ. Никто, кроме меня, не сможет закончить моё дело. Парнишку нужно зарезать, иначе он расскажет. В конце концов, он ведь бродячий пёс. От бродячего пса до бешеного — один шаг. Цугэ наблюдал, как сказитель стягивает и рубаху, как остаётся в одном нижнем белье. Рёбра у него так и торчали под кожей. Его начала сотрясать крупная дрожь, а кожа покрылась мурашками. Обнимая себя за узкие плечи в тщетной попытке согреться, он уже понимал, что бояться простуды ему незачем, что его путь закончится здесь, но не пытался сбежать — а только растерянно смотрел на Цугэ, и его нижняя челюсть подрагивала. Вздохнув, Цугэ принялся стягивать собственную куртку, сперва вытащив из рукава яблоко и оставшуюся у него пару медяков. — Одевайся давай, — процедил он, кидая её сказителю, а следом рубаху и чуть погодя штаны. Тот, потрясённый, стал торопливо затягивать завязки и вдевать непослушные руки в рукава, а Цугэ в это время оделся сам, — куртка в груди жала, но верхнее одеяние, к счастью, было просторное, — и пересчитал деньги в кошеле своей жертвы. Не так уж и мало. Он забрал себе одну низку из трёх — надо будет всё-таки остановиться на постоялом дворе и помыться как следует. Остальное кинул обратно. — Куртку только не завязывай, — сказал он. — Пояс мне ещё понадобится. Парень закивал и даже вытащил пояс из прорезей куртки. Цугэ смерил его взглядом и даже вздохнул: — А если б я тебя повесить на этом поясе хотел? Ну что за люди. Становись к сосне давай. Я тебя привяжу. Рот затыкать не буду. Как кто-нибудь пойдёт, покричи. Да, может, и сам выпутаешься. А шляпу себе новую купишь. Поняв, что убивать его всё-таки не будут, парень издал сдавленный всхлип, и его губы расплылись в странной, отчаянной улыбке, в которой смешались ужас, облегчение и извращённая благодарность. Что он и впрямь сказитель, Цугэ понял, когда, поставив его сумки поближе к сосне, уже собрался уходить, но жертва крикнула ему вслед: — Но почему лесной брат так поступил? Если он хочет прослыть благородным, так для этого стоит привечать сказителей, а не самому надевать шляпу! Может, лесной брат расскажет свою историю? Цугэ рассмеялся в голос впервые за долгое время. — Если увидимся ещё раз — клянусь бубенцами всех своих предков, расскажу. А сейчас времени нет. Он рысью спустился с пригорка и быстро пошёл прочь, чтобы поскорее покинуть место преступления и быть подальше отсюда, когда по округе разнесётся весть, что где-то ходит разбойник под личиной сказителя. Время от времени ему встречались обозы, всадники и пешеходы. Цугэ сходил на обочину, чтобы пропустить императорского гонца или длинную подводу с товарами, обгонял еле-еле ползущих вперёд дряхлых паломников, провожал взглядом направлявшиеся на юг носилки с дочерьми и сыновьями знатных семей… лишь один раз он остановился: когда ему попалась бродячая аптекарша, сгибавшаяся под тяжестью своего ящика. Поставив его на землю, она бойко открыла один ящичек, другой, третий и без лишних вопросов продала Цугэ снотворное, корень шелковицы и самое важное — семена горного одуванчика, истёртого в тонкую пыль. Судя по её лицу, женщина не знала, что за порошок можно составить из этих трав. Цугэ тоже повезло узнать лишь случайно. И не думал, что слова, оброненные преступником по кличке Монах, помогут ему теперь. Но придётся последовать примеру таинственного человека, который вытащил Цугэ с перевала Кречета, и запастись сонным порошком. Раз уж с убийствами у него не ладится.