Владыка тварей

В старом деле намечается новый поворот; напарники вступают в сражение — но не то, к которому готовились

За время, что Цугэ вёл свой рассказ, во многих окнах постоялого двора уже погасли огни. Он говорил с трудом. Длинные предложения давались ему не сразу: он дробил их на части, будто работал в каменоломне, а потом замолкал на несколько мгновений. Когда он закончил, какое-то время в тёмной комнате не было слышно ни звука. Наконец, Тайсэн сказал: — Может, ты меня, наконец, развяжешь? Он вполне мог поднять тревогу. Но, начав рисковать, Цугэ не шёл на попятный. “Старого пса не научить новым трюкам, — подумал он, развязывая Тайсэна. — Я как был доверчивым дураком, так и остался”. А Тайсэн сел на постели и помолчал немного, растирая запястья. Звать на помощь или тянуться к мечу он не спешил. Наконец, он проговорил: — Ты меня подстерёг, усыпил какой-то гадостью и связал только для того, чтобы рассказать эту душещипательную историю? Я ещё в зале заметил, что ты ужасный сказитель. — Тебе всё равно, кто на самом деле поджёг “Тысячу журавлей”? — Нет, но тебе не обязательно было делать это именно так. Цугэ развёл руками: — Ну извини за то, что меня ищут по всей империи. — Причём тут это? — устало переспросил Тайсэн, и Цугэ начал закипать: — Можно подумать, ты бы меня выслушал, если б я к тебе просто на улице подошёл. — Вполне вероятно, что выслушал бы. Но я не это имел в виду. Почему ты не рассказал всё это сразу, ещё на первом суде? — Голова у Тайсэна болела после сонного порошка, а в горле першило, и он говорил сухо и тихо, но постепенно даже в его тусклом голосе стало прорываться чувство. — Почему не рассказал мне, когда я увидел клеймо? Или потом, во время допроса? У тебя была тысяча возможностей сказать правду, вместо того, чтобы молчать, издеваться и лгать. Под конец его голос гневно зазвенел, и Цугэ вскочил на ноги: — Я пытался, Тайсэн. — Не зная, куда деться, он прошёлся по комнате из угла в угол и обратно, задев умывальный столик, так что кувшин на нём чуть не упал. — Ещё в первый раз. Я всё рассказал. Я твердил, что невиновен. Да я первым делом спросил, что с ребёнком, и потом спрашивал каждый ёбаный раз, и мне ни разу не сказали. Мне в ответ плевали в лицо, Тайсэн. Мне никто не верил. А я не понимал, почему. Я нихера не понимал. — Его шаг становился всё быстрее, пока он не заставил себя остановиться. — Я только на втором суде узнал, что мальчишка мёртв. Что я своими руками отдал его убийце. Его лицо исказилось, и он поскорее отвернулся. На суде вынести это было проще. Тогда Цугэ считал, что человеческих чувств в нём и не осталось вовсе. И он готов был поклясться именами всех небесных владык, что тогда ему было гораздо легче, чем теперь, когда лёд на его сердце начал таять. Повисло тяжёлое молчание. Цугэ пытался совладать с собой, а Тайсэн силился прийти в себя — он отупел от сонного зелья, но куда сильнее его оглушило признание. Теперь совершенно всё говорило за невиновность Цугэ. А, значит, он два раза осудил невиновного — один раз на каторгу, а второй раз на смерть. Тайсэн прижал ладони к лицу. Но он всегда умел брать себя в руки, так что, когда он заговорил, его голос звучал почти так же ровно, как всегда: — Цугэ… — тот резко обернулся, — кликни кого-нибудь и скажи принести чаю. Уж очень голова трещит после… что это было такое? — Сонный порошок. Обычное снотворное с корнем шелковицы и семенем горного одуванчика. Скоро полегчает. — Чай всё равно не повредит нам обоим. Цугэ двинулся к двери, но Тайсэн вновь окликнул его: — Не забудь шляпу. Как ты верно заметил, тебя ищут по всей империи. Цугэ безропотно послушался его и вскоре принёс в комнату поднос с чаем. Тайсэн к тому времени зажёг стоявший на полу большой фонарь, умыл лицо водой из кувшина и ждал его на циновке. Цугэ молча поставил перед ним поднос и сел напротив. В мягком свете фонаря ароматный пар поднимался от чашек и растворялся в полумраке. Мисочка рядом с чайником была наполнена рисовым печеньем, и Тайсэн поджал губы: Цугэ не забыл его любимое лакомство. И чай тоже напоминал о прежних временах в аптеке Сэй: запах “серебряного лотоса” смешивался с ароматом лимонника и мяты. И, как тогда, их взгляды встретились, а лица смягчились — на мгновение, не больше. Они были уже не в аптеке Сэй, времена стояли другие, и сами они изменились. Оба они не знали, что делать с этим, как теперь говорить друг с другом, как быть дальше, — но помог чай. Привычным занятием можно заделать самые страшные трещины. Один расставил чашки, другой разлил чай. После первого же глотка у Тайсэна заметно прояснилось в голове. — Итак, — сказал он и, поколебавшись, взял печенье. — Что следует из твоего рассказа? Убийца добил ребёнка, хотя в этом не было нужды. Это и раньше меня удивляло. Но раньше я объяснял это безумием… — он слегка запнулся, и Цугэ тут же подсказал: — Моим безумием. — Ну да, — признал Тайсэн. — И я по-прежнему не могу исключать, что убийца — ты. — Цугэ закатил глаза. — Это не мог быть кто-то другой из постояльцев — либо ты, либо некто пришёл ночью, сделал своё дело и растворился в темноте. Твоё свидетельство подтверждает то, что мы знали и раньше — убийца был в доспехе стражника. — Не совсем, — оборвал его Цугэ. — Похожий, но не совсем. На наплечниках и нагруднике были узоры — змеи или драконы. — Тогда это мог быть лишь старший стражник, телохранитель судьи или тот, кто обокрал законного владельца. Такой доспех, пусть и украшенный на личный вкус, не купишь просто так. На это имеет право лишь служащий управы. — Да-да, я понял, ничего нового, — грубо отозвался Цугэ, разом выпил всю чашку и налил себе ещё. Тайсэн продолжал так, будто его и не прерывали: — Кое-что новое есть: у певички был покровитель, отец её ребёнка, некий большой человек. — Она говорила хозяину, — припомнил Цугэ, — что ей придётся остаться здесь ещё на ночь или две, вроде как она кого-то ждёт… и этот кто-то запаздывает, — прибавил он, и с Тайсэном произошла перемена, которую Цугэ хорошо помнил по их прежним расследованиям: его удлинённые глаза вспыхнули, а лицо приобрело замкнутое выражение. — Вот оно, — сказал он. — Что тут такого? — враждебно буркнул Цугэ. — Видишь ли… это не моя мысль, её в своё время высказала Найши, — оговорился честный Тайсэн. — Ты не думал, что поджигатель спалил весь постоялый двор, чтобы скрыть одно убийство? Цугэ изменился в лице: — Угробил тридцать пять человек, в том числе двух детей и монаха, ради одного трупа? — Трудно даже вообразить, но в этом и выгода. Если убить человека и, скажем, представить его жертвой ограбления, люди всё равно могут задуматься. — Как с красавицей Цветущий Миндаль, — заметил Цугэ, вспомнив историю, которую слышал сегодня. Тайсэн кивнул: — Да, как в судебной драме о миндале. — Ты знаешь, что её теперь переделывают на новый лад, и главный герой там ты? — Не время подшучивать надо мной, — отмахнулся Тайсэн, который не поверил в эту новость. — Подумай лучше вот о чём: если бы ты не вынес ребёнка из огня, а убийца не переполошился и сам себя не выдал, свернув ему шею, может, никто бы и не заподозрил поджог. Пожары ведь случаются и сами по себе. Цугэ покачал головой: — Он испортил дело ещё раньше, когда зарубил слуг. — Тела слуг вряд ли стали бы изучать, не будь смерть ребёнка очевидно насильственной. И самого появления слуг он тоже не ожидал. Их взгляды встретились. Ужасающее предположение на время стёрло всё, что их разделяло, и оба ощутили то же удовольствие, которое чувствовали раньше, когда работали рука об руку. — Твоя правда, — признал Цугэ и отпил чая. — Могло бы сойти за обычный пожар, никто не стал бы копаться. — А зачем идти на такое злодеяние? Только если убийство очень важно скрыть, — продолжил Тайсэн и тоже потянулся к чашке, но обнаружил, что его чай закончился. Цугэ поспешил налить ему ещё, Тайсэн тоже потянулся к чайнику, и их пальцы встретились на плетёной ручке. Тайсэн отдёрнул руку. Цугэ даже отстранился. — Очень важно скрыть, говоришь? — переспросил он. — Да. — Тайсэн всё-таки налил себе чая сам, забыв о правилах вежливости. — Поэтому я думаю, что пожар связан с тем “большим человеком”. — Мне тоже подлей. Думаешь, на самом деле хотели убить его? — Возможно, — протянул Тайсэн. — Возможно, непредвиденная задержка спасла ему жизнь. Или же целью были именно любовница и сын. Тогда убийца хотел напугать его… пригрозить… отомстить… У большого человека всегда найдутся враги. Он сделал глоток, но чуть ли не впервые на памяти Цугэ перестарался — и поперхнулся чаем. Одну прозрачную каплю он успел стереть кончиками пальцев, но другая скользнула по подбородку, а ещё несколько упали на воротник. Цугэ протянул ему лист мягкой бумаги, а сам не мог оторвать взгляд от влажных губ Тайсэна. Обычно бледные, сейчас они походили на лепесток пиона. Ничего не изменилось с их последней встречи. Не помогли ни пытки, ни странствия по империи, ни случайные связи. Он всё так же замирал при виде Тайсэна, как кролик под взглядом удава. Его напарник всего-то с досадой вытирал подбородок и пытался оттереть крошечное пятнышко с воротника, но эти простые действия взволновали его сильнее самых чувственных танцев. И, когда Тайсэн перехватил взгляд Цугэ, от него это не укрылось. Его бледные щёки слегка порозовели. Набравшись смелости, Цугэ спросил: — И что дальше? Тайсэн с облегчением вернулся к главной теме: — Дальше имеет смысл покопаться в прошлом певички. Что, к слову сказать, можно было бы сделать ещё зимой, если бы ты рассказал мне всё сразу. Имя её покровителя может пролить свет на всю историю. И есть ещё деталь, которая вылетела у меня из головы. Она не давала мне покоя последние несколько минут. Что-то знакомое, но… нет, не помню. Пролил чай — и забыл, что же это было, — он с досадой покачал головой, вертя чашку в пальцах. — Вспомнишь, — подбодрил Цугэ и всё-таки сказал: — Я имел в виду — что дальше делаем мы с тобой? Вышло у него почти робко, и этот нерешительный вопрос повис в воздухе. Тайсэн в ответ молчал, рассматривая узор на чашке, пока не спросил невпопад: — Знаешь, с кем я столкнулся, когда расследовал убийство князя севера? — И с кем? — С Владыкой Тварей, которого мы с тобой преследовали. За убийством князя стоял он. Цугэ присвистнул: — Чтоб моих предков адские князья ебали. — Я подумал примерно то же самое, — слабо улыбнулся Тайсэн. — Он убил князя зловредным колдовством, а затем попытался и в его тело вложить камень, так же, как с настоятелем. — И как, удалось? — спросил Цугэ, хотя по тому, как Тайсэн поджал губы, уже подозревал, что услышит в ответ. — Я не знаю. — А вот следующие слова по-настоящему его удивили: — Мне запретили продолжать расследование. — Запретили? Кто мог запретить дознавателю работать? — Лично принцесса, вдова князя. Цугэ, помолчав, заметил: — Всё гораздо хуже, чем мы думали, да? Тайсэн благодарно кивнул. Он по-прежнему не доверял Цугэ, но не мог не ощущать облегчения. Наконец-то он беседовал с человеком, который — после того, что стало с бедным Шаном, — чуть ли не единственный в империи знал, какое чудовище бродит где-то на свободе, и верил в его существование. Цугэ закинул в рот печенье и спросил: — Что делать будешь? — Я как раз ехал в столицу подавать прошение о пересмотре дела и поднимать вокруг него шумиху, когда ты так любезно меня окликнул. — Только Белая Река совсем не по дороге в столицу, — заметил Цугэ. Тайсэн поднял на него взгляд: — Да. Я думал и о твоём деле. Это признание прозвучало неожиданно для него самого как нечто настолько личное, даже потаённое, что обоих кинуло в жар. Тайсэн понял, что рано или поздно просто не выдержит. Но он слишком хорошо помнил последнюю свою встречу с Цугэ, — в тюрьме столичной управы, — чтобы позволить этому жару беспрепятственно бежать по своим венам. Он отвёл взгляд, и Цугэ невольно облегчил ему задачу, грубо ухмыльнувшись: — Ну да. Больше ведь никто не знает о нашем расследовании. Теперь-то я тебе нужен. Его слова ударили Тайсэна не хуже пощёчины. Этого Цугэ и добивался, хотя причинял при этом боль заодно самому себе. Но то, что Тайсэну приходится не лучше, совсем не приносило удовлетворения. Он только всё сильнее злился на Тайсэна — и на самого себя. За то, что жадно ищет в лице напарника проблески приязни, за то, что по-прежнему хочет ему верить. Как бродячий пёс, в который раз подумалось ему. Как приблудная собака, мечтающая о ласке. Но вслух снова сделал шаг навстречу: — Помнишь, на Новый год ты обещал, что в следующий раз согласишься на любую нашу дикую задумку? — Если вы не будете устраивать неожиданностей. А всё это ещё как неожиданно, — отшутился Тайсэн, и Цугэ развёл руками: — Неожиданно — это когда ты приказал меня на дыбе растянуть. А это так, дружеская подколка. Шутка не удалась — неожиданное упоминание дыбы на миг разбило спокойствие Тайсэна. Он даже слегка вздрогнул. Пока он пытался найти хоть какие-то слова, чтобы сказать, что жалеет о своих поступках, но не мог поступить иначе, Цугэ, которого пугало затянувшееся молчание, буркнул: — Так что делаем-то? Тайсэн взял себя в руки. Просить прощения он передумал. Вместо этого он сказал: — Три дня. Я даю тебе, — даю нам, — три дня на дело о пожаре на постоялом дворе. Насколько я помню, девушка жила в этой провинции, так что нам не придётся искать её следы на другом конце империи. — То есть ты займёшься этим? — недоверчиво переспросил Цугэ. — В некотором роде возьму дело на доследование. — А если не успеем? — Тогда дело придётся оставить, — холодно ответил Тайсэн. — Тело князя везут в столицу. Если в нём заключён чёрный камень, то, как только оно окажется в земле, в город хлынет ещё больше тварей. При этом мы не знаем, что ещё задумал и может сотворить Владыка. И кто ещё стоит за его действиями. — Твоя правда. Но, если зацепок и не найдём, я готов помочь с Владыкой чем могу, — сказал Цугэ. — Договорились. — Договорились. Тайсэн протянул руку, и они обменялись рукопожатием, — а потом Цугэ потянул Тайсэна на себя. Их лица оказались совсем близко. Чашки и чайник жалобно звякнули. — За три дня можно много чего успеть, — тихо сказал Цугэ. До новогодней ночи он не посмел бы даже пальцем тронуть Тайсэна. Тогда он слишком восхищался им, слишком ценил. Теперь же он почти предвкушал, как Тайсэн оскорбится. Но тот неожиданно усмехнулся: — Можно. Но на моих условиях. Цугэ ответил ему в тон: — Хочешь сковать меня, как тогда? — Цепь мне не понадобится. На колени, — сказал Тайсэн, и Цугэ ухмыльнулся, но и в самом деле подчинился. Тайсэн же встал на ноги, и, развязывая пояс, заметил: — Только имей в виду… я тебе всё равно не доверяю. — Я тебе тоже, — отозвался Цугэ и распахнул полы его одеяния. Он хорошо помнил не только аромат жасмина, но и запах кожи Тайсэна — чистый и сладкий. Когда он справился с завязками, в которых от волнения чуть не запутался, то хотел было приспустить на нём штаны и найти губами шрам от зубов пожирателя страха — место, которое он так сильно хотел поцеловать, — но Тайсэн довольно резко дёрнул его за волосы. — На моих условиях, — повторил он и ограничился тем, что высвободил член из складок ткани. — Раздеваться при тебе я не собираюсь. Цугэ тихо рассмеялся, и смех ещё рвался у него с губ, когда он впервые приласкал человека, которого так давно хотел. Но смех быстро перешёл в стон, стоило ему коснуться языком головки, а потом взять её в рот. — Забери глубже, — приказал Тайсэн. Как ни пытался он сдерживаться, невозможно говорить бесстрастно, как на допросе, когда кто-то сжимает губами твой член. Цугэ поднял на него взгляд и увидел, что на щеках Тайсэна разгорелся румянец. Перехватив этот взгляд, тот прикусил губу, сдерживая стон. Цугэ почувствовал, как закипает кровь у него в жилах. Он мечтал увидеть, как сдержанный Тайсэн расслабится в его объятиях, как будет стонать и метаться, как растреплется гладкая причёска, и синее одеяние дознавателя придёт в полный беспорядок. И сейчас, то забирая глубже, то отстраняясь и дразня его лёгкими касаниями, он чувствовал, что лёд вот-вот треснет. — Я сказал — забери глубже, — задыхаясь, повторил Тайсэн и надавил Цугэ на затылок. И Цугэ не имел ничего против. Солоноватый вкус кожи на языке возбуждал его не хуже ласки. И даже неизбежное неудобство было частью удовольствия. Напряжённое горло, занывшая челюсть, слёзы из глаз стали приятны, когда Тайсэн всё-таки застонал в голос. И сразу вновь прикусил истерзанную губу. Тайсэн не мог видеть лица Цугэ, но после этого мига слабости был почти уверен, что даже сейчас искры смеха в его глазах не исчезли. Даже сейчас он, Тайсэн, уязвим перед ним. Он положил ладони на затылок Цугэ и стал двигаться сам, но и теперь, трахая его в рот всё грубее и быстрее, он не чувствовал, что обрёл над ним власть. Не чувствовал, пока Цугэ не застонал с наполненным ртом — и это стало для Тайсэна последней каплей. Он кончил со всхлипом. Радуясь, что освободился от власти желания. Стыдясь своего удовольствия. Жалея, что всё закончилось так быстро. А затем, касанием запретив Цугэ двигаться, зашёл ему за спину и опустился на колени. — Моя очередь, — сказал он, быстро справляясь с завязками. Цугэ откинул голову назад. Губы у него были влажными и покрасневшими, на щеке и воротнике остались пятна семени, и Тайсэн, ощутив укол стыда, отвёл взгляд. Но его пальцы, наученные забавами в домах свиданий, сами нашли член, — уже совершенно твёрдый, — и сами начали ласкать. Правда, это не шло ни в какое сравнение с забавами в домах свиданий. Никого из своих любовников, — да и любовниц тоже, — он не желал так, как этого человека, чьё сильное тело извивалось под его лаской, а чьё хриплое дыхание раздавалось теперь прямо над ухом. По спине Тайсэна пробежали мурашки, когда губ Цугэ сорвался смешок. И снова смех перешёл в стон, когда Тайсэн легко обвёл головку подушечкой пальца, подразнивая его. — Сильнее, ну, — не выдержал он. — Я же сказал — на моих условиях, — выдохнул Тайсэн. Его глаза блестели. Теперь он чувствовал свою власть. Чувствовал, что мстит за позор, пережитый в тюремной камере. Цугэ откровенно застонал, пытаясь потереться о его ладонь, и невольно подался навстречу Тайсэну, ища его губы своими — но Тайсэн отстранился, не давая себя поцеловать, а потом и сам Цугэ отвернулся. Он не стыдился своего желания — но не хотел показывать, что испытывает хоть что-то, кроме него. — Твою мать, сильнее, — сквозь зубы повторил он и выдавил: — Пожалуйста. Именно эти руки пытали его, но именно их касания он хотел. И он с облегчением застонал, когда его просьба была услышана, — а, когда он содрогнулся, кончая, то застонал и Тайсэн. Чужое наслаждение ударило ему в голову почти как собственное. Пока Цугэ переводил дыхание, Тайсэн тоже переживал последние мгновения удовольствия, уткнувшись лбом ему в плечо. Его перепачканная семенем ладонь лежала на бедре Цугэ. Цугэ чувствовал лёгкое дыхание Тайсэна на своей спине и ещё ощущал во рту вкус его семени. Несколько мгновений спустя чистое удовольствие стало затуманиваться мыслями о том, что лежало за пределами этого “сражения на красно-белом поле”. Тайсэн подумал о том, что это было самое холодное и враждебное соитие в его жизни, а ещё — что такой страсти он не испытывал, быть может, никогда. И не только потому что Цугэ был хорош в постельных играх (хотя он был хорош). Он бывал влюблён, он спал с хорошими любовницами и — пусть и всего несколько раз, — любовниками. Но такого он не знал никогда. И ещё он подумал, что не знает, как и дальше не подпускать Цугэ близко. Цугэ даже после того, как Тайсэн кончил ему в рот, оставался каторжником с клеймом на спине. Он только что заставил стонать и извиваться убийцу — или невинно осуждённого по его, Тайсэна, вине… Цугэ же думал о том, что ошибался. Раньше он считал, что быстрой случки хватило бы, чтобы мучительная жажда ослабла. Он думал, что Тайсэн — вода, а тот оказался вином. Ты ещё можешь держаться, пока не пригубишь его, но потом уже поздно. Ему оказалось мало одного сражения. Он хотел сойтись с ним ещё, а потом ещё, пока не возьмёт штурмом каждую крепость, пока не увидит, как Тайсэн кончает снова и снова… а потом он захочет увидеть это опять. И ещё он подумал, что совершенно не знает, как дальше с этим быть. Тайсэн, даже сейчас, когда его пальцы перемазались в семени Цугэ, был человеком, который отправил его на каторгу, а потом на плаху. Человеком, который предал их дружбу. Человеком, который никогда не любил его. Постепенно придя в себя, они отстранились друг от друга. Семя подсохло, и Тайсэну пришлось чуть ли не отдирать его с ладони, а Цугэ долго вытирал пятно с щеки. Оба приводили в порядок одежду и молчали, не зная, что сказать. И снова на помощь пришёл спасительный чай. — Будешь? — Ага. — Держи. — Спасибо. Вновь заделав трещину привычным делом, они заговорили так, будто ничего и не произошло. — Ты где остановился? — спросил Тайсэн. Цугэ, хрустевший печеньем, ответил с набитым ртом: — Пока нигде. — Напрасно. Город трещит от приезжих. Как думаешь, почему я остановился в такой дорогой комнате? — Потому что так долго расследовал убийство князя, что и сам князем стал? — сказал Цугэ, и Тайсэн улыбнулся его попытке пошутить: — Потому что других попросту не осталось. Цугэ усмехнулся: — Значит, посплю на крыше. Мне не впервой. — И, допив чай, поднялся с циновки. — До завтра. Таким же насмешливым и отстранённым он был и на следующее утро, когда они, словно чужие, встретились в обеденной зале постоялого двора. Он грохнул поднос на стол рядом с завтраком Тайсэна и принялся уминать рис и паровые булочки, пробормотав уже с набитым ртом: — Доброе утро, начальник. Тайсэн сжал палочки так, что они чуть не треснули. Он опасался, что Цугэ отпустит омерзительную шутку о том, что было между ними вчера, но тот ничего лишнего себе не позволил и даже не вспоминал об этом, пока уже под конец завтрака не окинул Тайсэна удивлённым взглядом: — Ты чего? Праздник же идёт, а вид у тебя похоронный. Тайсэн отвёл взгляд, и это движение против его воли вышло таким красноречивым, что Цугэ мгновенно всё понял. — Из-за вчерашнего, что ли? — спросил он, понизив голос. — Всё же отлично было. — Рад, что тебе понравилось, — ядовито отозвался Тайсэн. Цугэ пожал плечами и взял ещё одну булочку: — Ещё как. А тебе нет? Тайсэн не сразу и безо всякой охоты, но всё-таки признался: — Просто… Мне ещё не приходилось общаться со своими любовниками после… встречи в доме свиданий. Кроме одного случая, но это было в Северном Спокойствии, и тогда у меня были заботы поважнее. — Любовниками? — вскинул брови Цугэ. — Да ты ударился во все тяжкие с нашей последней встречи. — Уж не думал ли ты, что я неопытный девственник, — парировал Тайсэн, и Цугэ признал: — Ну, вчера ты им точно не казался. Слушай, — он подался вперёд. — Ночное оставь ночи. Если ты боишься, что я буду об этом напоминать, то не переживай, не буду. Если боишься, что возомню что-то о себе — тоже не жди. Мы друг друг ничего не должны. Ну, на красно-белом поле. Потрахались — и забыли. Если захочешь, повторим, но это тоже ничего не будет значить. Ему доводилось раньше говорить такие слова, но тогда они не оставляли такого неприятного послевкусия. Однако он был уверен, что они придутся по вкусу Тайсэну. Когда тот пробормотал: — Мне пора в управу, — и быстро ушёл, не допив чай, Цугэ проводил его удивлённым взглядом и, пожав плечами, решил, что просто подверг его скромность слишком сложному испытанию. Ведь участвовать в любовных играх куда легче, чем говорить о них. А Тайсэн в это время думал о том, что отношение Цугэ к “играм в тучку и дождик” как нельзя более удачное — не сулит новых сложностей в их и без того сложном положении. Но на душе у него всё равно было гадко, а он знал лишь одно лекарство от неприятных чувств: заняться делом. Управа выглядела сонно и малолюдно по случаю праздника, но на этот раз Тайсэна без проволочек проводили в архив. Алая обложка немного выцвела — или Тайсэну так показалось после яркой и дорогой столичной бумаги, — но в остальном дело о пожаре в "Тысяче журавлей" было в точности таким, каким он его помнил. Он тут же открыл место, не дававшее ему покоя. В оглавлении значился протокол допроса — так же, как в копии, что проделала с Тайсэном весь путь на север и обратно. Но, когда он пролистнул страницы, вместо отчёта, который он успел выучить наизусть, он увидел надпись: “Протокол допроса подозреваемого Дана Рэнке”. И с удивлением понял, что у него дрожат руки. “Что стражник Дан может сказать о судьбе ребёнка, сына певички Белой Орхидеи?”, гласил один из вопросов. “Этот стражник по просьбе матери ребёнка вынес его с постоялого двора и отдал в руки стражнику”. Во всяком случае, Цугэ не противоречил своим показаниям шестилетней давности, когда рассказывал свою версию вчера. Говорит ли он правду — другой вопрос. Что действительно вносило смуту во всю историю, так это исчезновение протокола из столичной копии дела. Кто-то так не хотел, чтобы этот допрос прочли на заседании, что пошёл на подлог. Это могло означать лишь одно: убийца или кто-то связанный с ним работает в столичной управе и имеет доступ к документам. Тайсэну вспомнилась дознавательница Нэ. Она так внимательно перечитывала дело, что не замечала ничего вокруг. Она смутилась, когда её застали за этим. И она просила поручить ей поимку Дана Рэнке… то есть Цугэ. Почему? В одном тогда она оказалась права, подумал Тайсэн: Нэ сказала, что Цугэ стоит искать на месте преступления, и так и вышло. Он так глубоко погрузился в размышления, что вздрогнул, когда архивариус Шень, — невысокая девушка, чьи прищуренные глаза, казалось, всегда улыбались, — окликнула его: — А что случилось, что маленький дознаватель снова поднимает дело? — Они были ровесниками, пришли в управу вместе и пару месяцев он пробовал ухаживать за ней, так что отучить архивариуса от дурацкого обращения не было никакой возможности. — Я слышала, Дан Рэнке сбежал с каторги. К нам даже запрос из столицы приходил. — Всё так, — признал Тайсэн, возвращая ей книжицу. — И вскрылись новые обстоятельства дела. Шень забралась по бамбуковой лесенке к самым верхним полкам архива, где стояли старые дела, и спросила оттуда: — Ты же под судьёй Раном работаешь теперь? — Да. — И как он? Тайсэну не особенно хотелось обсуждать судью, но ещё меньше он хотел обидеть Шень, так что он ответил: — Строгий начальник, но честный. Довольно вспыльчивый и несдержанный, но добросердечный. — Правду говорят, что судья Ран большой прозорливец? — Прозорливец? — удивился Тайсэн. — Хочется ведь знать, как он ухитрился обогнать не только судью Сяо, но и своего начальника. — Судью У? — припомнил Тайсэн. — Я видел его, когда выезжал из столицы по делу. Он до сих пор служит в маленьком городишке. Честно говоря, мне не показалось, что его сложно обогнать. — Может, в этом и заключается истинная мудрость, — проворчала Шень. — Только блестящий чиновник взлетит по золотой лестнице, прыгая через три ступеньки, зато у человека обычного покоя больше. — Кстати, мне говорили, что судья Ран разминулся с делом о пожаре, потому что получил перевод в столицу незадолго до него. Шень посмотрела на него сверху, похожая на сидящего на заборе воробья: — Да нет, раньше, года за полтора до того. Шанса судить Дана Рэнке у него точно не было. Так и так вся честь досталась бы судье Сяо. Её тогда как раз назначили к нам. Сейчас-то она уже в Тихой Излучине. — Кстати, как на неё повлияло повышение? — спросил Тайсэн, прислонясь к стеллажу. Шень потянулась к полке, но ей немного не хватало, чтобы поставить книжицу на место, и она приподнялась на цыпочки прямо на ступеньке лестницы, как ни в чём не бывало отвечая на вопрос: — Лютует. — А что такое?.. Не отвечай, — спохватился Тайсэн. — Расскажешь, когда спустишься оттуда. — Трусишка, — хмыкнула Шень и встала на одну ногу, балансируя на перекладинке лестницы. — Судья Сяо очень строго преследует взяточничество у себя в Тихой Излучине… — наконец, книжица встала на место, и Шень стала спускаться вниз к большому облегчению Тайсэна. — А недавно выпустила призыв к осторожности — тварей больше стало. Но, по-моему, она что-то перебирает. Твари тут не задерживаются, идут на юг. Может, их куда-то тянет, как птиц зимой. — Знаешь, — сказал Тайсэн, которого это объяснение ничуть не успокоило. — Первая добродетель чиновника — выполнять приказы неукоснительно. Так что послушай судью и лучше будь осторожна. — Так и знала, что маленький дознаватель это скажет, — отмахнулась Шень. — Даже в столице остался занудой. Что там ты ещё хотел посмотреть? Когда Тайсэн вышел за ворота управы, то быстро выхватил среди неторопливых праздных прохожих силуэт в одеянии сказителя. У ног Цугэ лежали их сумки. — Наша певичка — Белая Орхидея из весёлого дома под названием “Цветок жимолости”, — сказал Тайсэн, подойдя. — “Цветок жимолости”? — переспросил Цугэ. — Ну да. Это, пожалуй, лучшее место в Тихой Излучине… — А я знаю, — пробормотал Цугэ. — Вот что. Прежде чем уедем отсюда, мне надо письмо черкануть. Есть у меня знакомая, которая там работала. Вряд ли она что-то знает, но спросить стоит. На площади возле управы было людно: зрители заранее собирались на праздничные представления. Многие расположились на циновках с корзинами для еды и кувшинами вина, но для тех, кто не запасся домашними кушаньями, лоточники и лапшичники со всего города наперебой расхваливали свой товар. Погода выдалась солнечная, и в ясном голубом небе реяли бумажные украшения и летучие змеи — птицы, драконы, чудесные посланники небесных владык… Цугэ пришёл сюда не просто так. В центре площади, за сценой, стояла часовенка, окружённая защитными узорами — такая же, как в столице. По традиции, здесь задерживались ненадолго путешественники и почтовые посыльные, чтобы каждый успел передать весточку в другой город. Зелёной формы посыльного в людском море Цугэ не увидел, но Тайсэн указал ему на странствующего монаха. — Буду там через несколько дней, — кивнул тот. — Как зовут этого человека? — Линь Ниэниэ, — сказал Цугэ. — Я напишу на письме. Тайсэн тем временем достал из сумки походный письменный набор. Брови Цугэ поползли вверх, когда он узнал миниатюру с голым деревом и лилией на лаковой крышке, а потом увидел узор из пляшущих кроликов на кисти. — Одно слово — и я воткну эту кисть тебе в глаз, — очень спокойно сказал Тайсэн. Цугэ вскинул ладони: — Даже не собирался ничего говорить. — Вот и правильно. Странствующий монах крякнул, но задавать вопросов странным незнакомцам не стал. Он терпеливо дождался, пока Цугэ накорябает письмо, присыпет бумагу песком и надпишет имя адресата. После этого он, как положено, бросил пару монет в кружку монаха. — Благословение неба и земли тебе и твоей обители, — сказал Тайсэн, надеясь, что вежливое прощание хоть немного сгладит впечатление от его недавних угроз. Монах хмыкнул, но ответил: — Пусть небо и земля благословят и твой путь. Цугэ посмотрел на свои перемазанные тушью пальцы, попытался оттереть чёрные пятна, не преуспел в этом и сказал: — А теперь можно и в дорогу.