Владыка тварей

Напарники держат путь в Тихую Излучину; Тайсэн выдаёт свою тайну

Из Белой Реки в Тихую Излучину ходила лодка. Она шла по течению, а течение здесь было быстрое, так что путешественники ожидали увидеть центр провинции уже на следующий день. Да и дорога обещала доставить одни удовольствия: ведь праздник есть праздник даже на реке, поэтому на носу поставили походные алтари, на корме играли музыканты, а вечером ожидалось представление. Тайсэн и Цугэ сидели на циновке, прислонившись спинами к борту, почти у самого носа судна. Так крытая часть лодки не заслоняла от них вид, а музыка, доносившаяся с кормы, звучала слабо и нежно, растворяясь в воздухе. Ещё одна путешественница молилась у алтаря, а в отдалении расположился с чайничком чая ещё один любитель свежего воздуха. Аромат сорта “красный халат” мешался с запахами смолы и благовоний, но сильнее всего, конечно, тянуло рекой — рыбой, мокрым песком, таинственной гниловатостью и чистым, свежим запахом весны. — Медленно идём. — Расслабься. – Цугэ откинулся назад и опёрся спиной о борт. – Пей свой чай. Тайсэн покачал головой: — У нас мало времени. — Ты можешь ускорить ход лодки? Тайсэн поморщился, но признал: — Нет. — Вот и всё. — Просто я не могу не думать... – Цугэ налил ему чаю, и Тайсэн взял чашку в руки, сам почти не заметив этого. – Тело князя везут в столицу медленно, но что, если там произойдёт что-то ещё? Что если я неверно предугадываю планы Владыки? — Ты можешь сейчас помешать его планам? На этот раз пауза была длиннее, но Тайсэн всё-таки вынужден был снова ответить: — Нет. — Значит, пей свой чай, — пожал плечами Цугэ. — Завидую твоему спокойствию, — обронил Тайсэн и пригубил чай. — Суды и каторга учат ждать подолгу. И… — тут Цугэ задумался, прежде чем нехотя прибавить: — заучить, что иногда ты ничего не можешь сделать. Остаётся только делать то, что можешь. Вот ты можешь ждать, пока лодка доплывёт до Тихой Излучины. И закончить свой рассказ. Ты остановился на том, что увидел Нэ в архиве. — Да. Она отшутилась, что, лучше бы на поиски отправили её, потому что она любит кухню Восточного Предгорья, но прозвучало это неестественно. А теперь, когда оказалось, что в столице дело обкорнали, а здесь оно осталось невредимым, это выглядит ещё страннее. — А я не удивлён, — заметил Цугэ. — Если всё затевали ради этого “большого человека”, то где ему ещё быть? В столице, конечно. Убийца узнал, что меня взяли под стражу, испугался, что всё всплывёт, заплатил Нэ, и она всё прикрыла. Чего тут думать. — Нэ непохожа на взяточницу, — покачал головой Тайсэн, на что Цугэ философски ответил: — Никто не похож, пока взятку не возьмёт. Ладно, какие ещё новости? — По нашему делу — никаких. — Да нет, — буркнул Цугэ. — Вообще в столице. Как на улице Карпа дела. Как там стражник, которого я по голове огрел. Всё такое. Тайсэн помедлил. Женщина закончила молиться и ушла. На палубу вышел слуга, бережно смёл в жаровню пепел от благовоний, попавший на алтарь, особым инструментом примял этот пепел, насыпал на него ещё благовоний через вырезанный в бумаге узор и поджёг — так что в жаровне теперь тлело, распространяя аромат, стилизованное изображение лотоса. Наблюдая за его неторопливыми, осторожными движениями, Тайсэн постепенно обрёл готовность говорить и начал: — Со стражником Ли всё в порядке, хотя я не знаю, что за наказание ему назначили. Аптека Сэй работает по-прежнему. Сантё уехал закупаться редкими травами, и, когда я покидал столицу, Сэйан управлялась там одна… Начал он напряжённо, даже неестественно, но постепенно разговорился. Цугэ сперва отводил глаза и с трудом сглатывал, но, когда тон Тайсэна стал легче, тоже расслабился, стал задавать вопросы и даже пошучивать. Вскоре, когда над рекой стало ветрено, они взяли чайник чая и пересели поближе к жаровне, и разговор потёк почти так же, как бывало до новогодней ночи и даже до дня, когда Тайсэн увидел клеймо. Но только почти. — …словом, Найши проделала ради этого большую работу. — Уж я представляю. Столько всего переводить. — Дело не только в этом. Она сказала, что ей начали сниться кошмары из-за этой книги. — Словно мрачная тень пробежала по палубе, и Тайсэн решил прогнать её шуткой: — К тому же, чтоб добыть трактат, понадобилась целая опасная интрига. Но эта стрела попала не туда, куда он метил. — Смотрите-ка, — грубо сказал Цугэ, — ради стоящего дела можно и немного закон нарушить. — С чего ты взял? — А то я не знаю это выражение лица. — Не надо так говорить о Найши, — примирительным тоном сказал Тайсэн, но это лишь подстегнуло Цугэ: — Как можно. Она же светоч добродетели. Да и ты тоже. Я просто пошутил. Или тебе неуютно, Тайсэн? С чего бы? — Цугэ. Успокойся. Найши до последнего защищала тебя и отстаивала твою невиновность. — Угу, — буркнул Цугэ, и одно это короткое слово всё-таки вывело Тайсэна из себя: — Сложно винить Найши или кого-нибудь ещё в том, что тебе мало доверяли. Уж поверь, ты нам задачу не облегчал. Цугэ молча отвернулся. Он и сам понимал, что взвился без повода, но у него в сердце словно заноза засела — при каждом вдохе она напоминала о себе, а любое случайное движение заставляло завыть от боли. Тайсэн смотрел на реку, стиснув зубы и до боли сжав в пальцах рукав своего одеяния. Он разрывался между гневом и чувством вины, и одно усиливало другое, потому что чувство вины не позволяло выразить гнев, а, чем больше было гнева, тем сильнее становилась и вина. Он задыхался в этих тисках, не зная, как вырваться, пока Цугэ первый не нарушил молчание: — Ладно. Это было тут ни при чём. Так чего там было? Как она книгу достала? Хромая на обе ноги, их беседа выползла из канавы и поковыляла дальше, постепенно расхаживаясь. Теперь оба были осторожнее, прощупывая перед собой каждый шаг, и несколько раз останавливались на краю новой ссоры, но, если этого не считать, дело пошло мирно и гладко. Бодрый ход лодки к этому располагал. Пологий берег сменялся крутым, испещрённым ласточкиными гнёздами, потом снова стелился у самой воды, и в реке отражались то храм местного духа, то рыбацкие хижины. К вечеру стемнело быстро, и Тайсэн, привыкший к освещённой днём и ночью столице, восхитился этой настоящей, деревенской темнотой. — Идём, — сказал Цугэ. — Представления начались. Путешественники собрались на корме, возбуждённо переговариваясь и заранее ставя под руку кувшины с вином и чайники чая. Между рядами зрителей и сценой выстроился ряд фонариков. В их свете вперёд вышел актёр в наряде, какой не стыдно показать и в городе. Подрисованные углём глаза казались огромными, а длинные рукава и огромный веер показывали, что его персонаж — человек знатный. Сбоку устроился музыкант с колокольчиками, трещотками, маленьким барабаном и прочими инструментами, и, когда актёр величественно повёл рукой, начиная представление, водянистый звон тарелок заставил зрителей умолкнуть и замереть в ожидании. Цугэ давно не видел спектаклей — по крайней мере, торжественных праздничных представлений. Он впервые за несколько лет отмечал день поминовения на воле, да и вообще хоть как-нибудь отмечал. На Перевале Кречета ни у кого не было предков. Поэтому он, нетерпеливо улыбаясь, жадно вытягивал шею. Тем сильнее было его разочарование, когда актёр начал речь. — Что он говорит? — шепнул он Тайсэну. Тот шикнул: — Это действительно хороший старинный стиль декламации. Дай послушать. Сейчас даже в столице так редко читают. — Но я ничего не понимаю! Тайсэн вздохнул, но зашептал как можно тише, приникнув к самому уху Цугэ: — Он рассказывает о междоусобице времён императора Наецзуня. “Реки потекли вспять, когда подданные обратились против своего императора, император — против подданных, монахи против заклинателей, а заклинатели против монахов, князья же — друг против друга”. — Ага. — И сейчас мы увидим печальную историю мятежного князя и принцессы из императорского дома, оставшейся верной долгу. — Отлично, — выдохнул Цугэ. Шёпот Тайсэна щекотал ему ухо. Актёр отступил назад, и под ритм барабана на сцену вышла принцесса с доверенным генералом. В общем-то они просто стояли в стороне, ожидая своей сцены, но зрители старательно этого не замечали. Да и не так уж это было сложно, ведь занавесом представлению служила сама ночная темнота. — Так, а почему она на генерала рукой машет? — шепнул Цугэ. — Он был слишком мягок с врагом, — объяснил Тайсэн. — Сейчас она сама пойдёт в бой, чтобы сокрушить мятежников. Принцессе поднесли оружие и шлем, а тот актёр, что открывал представление, потихоньку надел атрибуты второго главного героя пьесы, мятежного князя. И, когда они встретились в бою под гром барабана, резко сменившийся звуком колокольчика, ничего объяснять не пришлось — и так было ясно, что персонажи полюбили друг друга с первого взгляда. Началась самая драматичная часть: танец-поединок, где любовь боролась с долгом. Конец был предрешён заранее. Мятежник дал победить себя, и принцесса осталась на сцене одна, чтобы изложить в арии свои терзания. Цугэ подпёр подбородок кулаком, готовясь как следует погрустить. Тайсэн, выпрямившись, смотрел на сцену, не отрывая глаз. Представления на день предков рассказывали о великих деяниях прошлого и должны были учить главным добродетелям. Но трагический сюжет положено разбавить весёлым, так что, когда принцесса всё-таки казнила возлюбленного, и актёры перешли к следующей сценке, ничего нравоучительного в ней не было — только смешная пародия на только что сыгранную пьесу. — И разговаривают наконец-то человеческим языком, — проворчал Цугэ. Тайсэн покосился на него, но улыбнулся и промолчал. Конечно, не обошлось и без сказания о первом императоре. Многие зрители приветствовали её радостным гулом, но у Тайсэна и Цугэ Владыки Тварей вызывали уж слишком живые воспоминания. Когда храброго Хон Тиана захватил в плен злодей, и актриса в чёрном наряде и маске перебросила ему через плечи длинные рукава-щупальца, Цугэ почувствовал, как напрягся его спутник. Он коснулся его плеча — оно было каменно—твёрдым, — и Тайсэн вздрогнул. Ну да. Он рассказал о схватке в храме сухо и коротко, но не нужно было молиться воплощению небесной мудрости, чтобы понять, в чём дело. И Цугэ почувствовал, что сейчас, даже если постарается, не найдёт в себе обиды на прошлое и подозрений о будущем. Он придвинулся поближе, обнял Тайсэна за плечи и шепнул: — Пока я в шляпе сказителя шлялся, услышал историю. Знаешь какую? Тайсэн слабым движением показал, что хочет услышать ответ. Он по-прежнему был напряжён, но Цугэ чувствовал, что постепенно камень под его рукой превращается обратно в человеческую плоть. — Что последний Владыка и первый император были братьями. Вроде как император родился в семье Владык, и… На него шикнули, но он не обратил на это ни малейшего внимания. Тайсэн настолько взял себя в руки, что, когда Цугэ пересказал ему легенду, заметил: — Я предупреждал, что отрублю тебе руку за такие вольности? — Предупреждал, — сказал Цугэ и крепче его приобнял. И Тайсэн ненадолго прижался к нему, прежде чем всё-таки отстраниться. Цугэ на миг сделалось страшно от того, как это простое касание вышибло воздух у него из лёгких, и он поскорее сосредоточился на новой пьесе. Они осушили кувшин вина, пока смотрели один спектакль за другим, а, когда представления закончились, посчитали оставшиеся у обоих деньги и взяли ещё один. Зрители разошлись по судну, смеясь и переговариваясь, и Тайсэн с Цугэ, стоя у борта, тоже веселились, уже сами не помня над какой шуткой. Да это было и неважно. После напряжения последних дней им было так приятно ненадолго забыться, отдаться ощущению праздника и побыть вдвоём без помех, что для смеха и не нужен был повод. Когда они переводили дыхание, на лодке по совпадению воцарилась тишина, и они не сразу смогли снова заговорить, внезапно поражённые тем, какое необъятное молчание легло на реку и землю, слившиеся с небом. Фонари отражались в воде, вдалеке горели далёкие, печальные среди бесконечной темноты огни городка — там тоже праздновали, — а больше ничего и не было кругом. Какое-то время вода билась о борта лодки в полной тишине. Цугэ смотрел на темноту, из которой едва-едва проступали очертания берега и силуэты ив, склонившихся к воде. Едва он успевал понять, что это, как они проплывали мимо и растворялись в ночи. Он перевёл взгляд вперёд — и увидел влажную темноту воды. Даже слабый отблеск света не ложился на реку. Неожиданно впереди вспыхнул крошечный огонёк — и ему ответил другой. Так они гасли и вспыхивали, перекликаясь друг с другом. Это были кормовые фонари двух других лодок, плывших где-то вдали. Они показывали, что судно существует в этой темноте, не давая ему столкнуться с другими. Цугэ не был силён в поэтических метафорах. Он просто смотрел на эти одинокие огоньки, пока ему не стало очень грустно. Тайсэн же произнёс: — “В ночной тиши я на реку гляжу — и, может быть, на южном берегу другой поэт на реку так же смотрит”. — Красиво. А что это значит? Тайсэн улыбнулся в темноте: — Лао Сан написала эти стихи в ссылке на южной границе. Она любовалась рекой, отделяющей империю от всадников пустыни. — То есть это в том смысле, что у всех людей есть что-то общее, но они вроде как разделены? — Ты не думал сдать императорский экзамен по литературе? — спросил Тайсэн, но насмешка вышла мягкой, и Цугэ не обиделся: — Я и так знаю, что умней меня никого нету. — Он наклонился и поднял кувшин. — Ещё будешь? Тайсэн подставил чарку. Цугэ, чтобы не налить мимо, — и просто потому что хотел коснуться, — положил ладонь поверх сжимающих чарку пальцев Тайсэна, и почувствовал, как они дрогнули в ответ. — У тебя руки холодные. — Пожалуй, пора в тепло, — тихо ответил Тайсэн. — Здесь довольно ветренно. Цугэ прихватил кувшин и прикончил свою чарку уже в отведённой им каюте. Всей обстановки в ней было — циновки да свиток с текстом молитвы водным духам на дощатой стене, зато имелось настоящее окно. Немного пьяный, не только из-за вина, но и из-за праздника, он уселся на циновку и заметил: — По мне, и на воздухе хорошо. Я после перевала Кречета нигде не мёрзну. Но тут тоже ничего. Он отхлебнул ещё вина, а у Тайсэна слова замерли на губах. Напоминание о перевале Кречета разбудило в нём чувство вины. Однако каждый раз, как оно поднимало голову, одновременно с ним начинал шевелиться и глубоко спрятанный гнев. Вспоминая, что он сделал с Цугэ, он думал и о том, как Цугэ сам довёл до этого, и о том, что тот сделал ради побега… но, если его, Тайсэна, вина перед Цугэ так велика, он не имел права злиться на это. Перед действительно ужасными делами такие мелочи меркнут. Но, как известно, чем сильнее запрещаешь себе что-то, тем сильнее это тебя донимает. — Неужели тебе действительно так не повезло, — пробормотал он. Цугэ утёр губы. — Неужели, — сухо ответил он. Тайсэн сел рядом с ним на циновку и покачал головой: — Просто… это такая огромная несправедливость. Как она могла просто так, без причины, обрушиться на одного человека? Я всё думаю, как можно было это предотвратить. Цугэ натянуто ухмыльнулся и сказал: — Не порти вечер, хорошо же сидим. — Коснувшись его чарки своей, он случайно задел руку Тайсэна. — Эй, руки до сих пор ледяные. Чарку поставь. Тайсэн не стал спорить, и Цугэ взял его за запястье, — крепко, будто боясь, что он вырвется, — и просунул его ладонь себе в рукав. Холодные пальцы Тайсэна сжали его запястье. То же он проделал и с другой рукой. Друг на друга они не глядели, но обоим стало понятно, что закончится всё так же, как вчера. Оба хотели этого даже сильнее, чем раньше. Оба знали, что их желание очевидно. И оба понимали, что и второй хочет того же самого. Цугэ подумал, что никогда в жизни не был таким слюнтяем, как сейчас. Таким жалким. Таким зависимым. — Грейся давай, не бойся, — проворчал он с напускным равнодушием. — Теперь-то за печатью не полезу. Тайсэн, касаясь горячей кожи Цугэ, плавился от желания. Не только от желания снова сойтись на красно-белом поле, но и просто обнять, просто быть рядом. Он уже был готов коснуться губ Цугэ своими, когда грубая шутка обожгла его, как удар кнута. В одно мгновение он отстранился. Цугэ, поняв, что всё испортил, хотел извиниться, но, едва Тайсэн открыл рот, было уже поздно. — Знаешь, — задумчиво сказал он, будто продолжая уже начатый разговор, — я всё задавался вопросом, почему все от тебя отвернулись и никто не удивился, когда тебя обвинили в поджоге. А ведь ответ лежал на поверхности. Ты просто не понимаешь, как люди ведут себя с людьми, и ничего удивительного, что семья поверила в обвинение… Цугэ молча встал и пошёл к двери, но Тайсэна уже было не остановить: — Куда ты собрался? Мой помощник остаётся и слушает, пока начальник говорит. Цугэ резко развернулся у самой двери: — Оставь эту херню для игр в колечко и свайку! Ты мне не хозяин. Тайсэн тоже вскочил на ноги: — Ты до сих пор жив только по моей милости. — Тебе мало два раза было сломать мне жизнь, — заорал Цугэ, — хочешь в третий раз это сделать? Эти слова заставили Тайсэна измениться в лице, но Цугэ этого не заметил. Он стремительно пересёк крошечную каюту, толкнул Тайсэна к стене, прижал к ней вплотную — и тот не стал сопротивляться. — Только знаешь что? — прошептал он, глядя в расширившиеся глаза. — Жизнь — это херня. Я тебя держу крепче, чем ты меня. Я могу лишить тебя воли. И впился губами в его губы. Это был их первый поцелуй с новогодней ночи, и с тех пор его вкус не стал хуже. Тайсэн застонал Цугэ в губы, но так просто сдаться он не мог — и укусил его в ответ. Цугэ слабо вскрикнул: лёгкая боль только сильнее затуманила ему голову, и через мгновение он обнаружил, что уже Тайсэн прижимает его к стене, не прерывая яростного поцелуя. Когда Цугэ попытался коснуться его, тот перехватил его руку и заломил умелым движением судейского. Но Цугэ выкрутился из хватки и стащил вниз его длинное одеяние, лишая свободы движений. Тайсэн смог выпутаться, но краткая передышка позволила Цугэ сделать то, чего он давно хотел: вынуть шпильку из строгой причёски, так что волосы водопадом хлынули на плечи и закрыли Тайсэну лицо. Откинув их назад, тот в ответ коснулся губами шеи Цугэ, а, когда тот застонал, прихватил чувствительную кожу зубами. Так, кусаясь, оставляя синяки и царапины и пытаясь одолеть один другого, они одновременно прижимались друг к другу, пока возбуждение не заставило их прекратить борьбу за первенство. Разрывая завязки одежды и путаясь в складках, они торопливо помогли друг другу избавиться от мешающей ткани, и наконец-то кожа коснулась кожи. Тайсэн почти жалобно вскрикнул, когда Цугэ сжал его член в руке. Ласка была быстрой, злобной, почти болезненной. Цугэ первым не выдержал и, стиснув зубы, начал потираться о пальцы Тайсэна. Их рваное дыхание мешалось, и, забывшись, иногда один гладил другого по щеке, по губам, по уже без сопротивления подставленной шее… Тайсэн первым вскрикнул и замер, дрожа. Но, едва судорога удовольствия прошла, он продолжил ласкать Цугэ ещё яростней, чем прежде, и, конечно, добился своего — Цугэ выругался, схватил его за плечо, застонал, и семя брызнуло Тайсэну на пальцы и на одеяние. Теперь, когда всё закончилось, и пришлось вернуться из лихорадочного бреда в обычную жизнь, оба перевели дыхание и, избегая глядеть друг на друга, стали приводить себя в порядок. Тайсэн, посмотрев на дощатые стены каюты, подумал о том, что их наверняка слышал весь корабль, и болезненно поморщился. И, конечно, он чувствовал себя виноватым. Цугэ молча протянул ему лист бумаги. Тайсэн молча принял и стал оттирать белые брызги с подола. — Надеюсь, следов не останется. — Угу. Цугэ, поправляя воротник, задел царапину на шее и не без удивления ощупал её — она оказалась довольно глубокой. Он тоже чувствовал себя препогано и ничего хорошего о себе не думал. Разве что одна мысль вызывала у него мрачное веселье: он так не хотел позволять другим людям ласкать себя, зато охотно позволяет кусать, царапать и заламывать руки. Взглянув на Тайсэна, он заприметил темнеющие на его шее и плече синяки и всё-таки заговорил первым: — Слушай, я не имел в виду того, что сказал. — То есть? — переспросил Тайсэн, поправляя одежду. — Ну, не хотел обидеть. Тот нашёл упавшую на пол шпильку и принялся собирать волосы в пучок. — Не хотел обидеть, напоминая о том, как воспользовался моей слабостью для побега? — равнодушно спросил он. Цугэ развёл руками: — А что я должен был делать, позволить себя казнить? Тайсэн помолчал. Поводом для этого послужила шпилька, которую он сжал в зубах, чтобы освободить руки, но истинной причиной была мешанина чувств, которую он никак не мог выразить. Вставив шпильку в причёску, он всё-таки сказал: — Справедливо. Ты прав. — Сев на циновку рядом, он не без труда выдавил: — Я тоже не хотел говорить такие злые слова. Цугэ смущённо отмахнулся: — Забудь. — Да. Давай просто оставим этот разговор. Снова воцарилось молчание. Оба ещё чувствовали удовольствие от недавней разрядки, — и лёгкая боль от укусов и царапин тоже была приятной. Но все остальные противоречия так никуда и не делись, и никакое наслаждение не могло убрать грозовую тучу противоречивых чувств, нависшую над их головами. Зато оно могло послужить спасительной темой для разговора — так, во всяком случае, подумал Цугэ, когда подвинул Тайсэну чарку с недопитым вином и сказал: — Слушай, а это было здорово. Нет, правда, — прибавил он, когда Тайсэн неуверенно улыбнулся. — По виду не скажешь, но ты очень страстный. — Брось. — Что тебе нравится из того, что мы не пробовали? Тайсэн отпил вина и признался: — В общем-то я больше ничего и не пробовал. Я имею в виду, с мужчинами. — Правда? — Ну да. — И в задницу? — Фу, гадость, — поморщился Тайсэн. — Никогда. Цугэ посмеялся: — Гордость не позволяет оказаться подо мной? Я-то могу лечь под тебя. Это вообще-то приятно для всех участников. — Дело не в этом. Просто это слишком грязно. Я предпочитаю более… опрятные игры, — Тайсэн ещё раз пристально всмотрелся в подол своего одеяния, ища, не остались ли предательские пятна. — Всё-таки лучше постирать… — Ладно, а что насчёт… — Хватит об этом. Цугэ даже удивился: — Слушай, а почему тебя это так смущает? Трахаться же ты не отказываешься. Тайсэн вздохнул и подставил чарку. Такой разговор можно было продолжать только с вином. — У меня раньше не было такого, — признался он, выпив ещё. — Ты же говорил, что успел с мужиками поразвлечься. — Успел, хотя я до сих пор не привык. Но ты для меня не чужой человек. Я знал тебя до того, как мы этим занялись, разговариваю с тобой после, а ты ещё и расспрашиваешь меня о том, что я пробовал и что мне нравится. — А что такого? — искренне удивился Цугэ. — Не монах. Не женат. Тебе всё можно. Тайсэн вздохнул и допил чарку. — Это разговор для рисовой водки, — заметил он. Цугэ разлил остатки вина: — Могу сбегать, — вызвался он. Это была большая жертва с его стороны, потому что водку он терпеть не мог. Тайсэн покачал головой: — Если сейчас не договорю — вообще не продолжу этот разговор. Понимаешь… я всегда хотел быть как все. И лучше всех. — Это же противоположные вещи. — Не совсем. — Тайсэн помолчал, подбирая нужные слова. — Я хотел плыть в общем русле и делать успехи. Но успехи в заранее очерченных, положенных рамках. Быть образцовым учеником, потом образцовым служащим. Чтобы на мне не было ни единого пятна. Чтобы ни у кого не повернулся язык упрекать меня. Чтобы я ничем не отличался от всех остальных. — Глаза Тайсэн вспыхнули. — А признать, что я хочу мужчин… признать, что я хочу тебя, — он проговорил эти слова очень чётко и старательно, — значит признать, что пятно всё-таки есть. — Потому что я каторжник и всё такое? — спросил Цугэ. Эти слова прозвучали легко, без обиды — и он даже думал в ту минуту, что и правда её не чувствует. Тем резче было облегчение, когда Тайсэн покачал головой: — Нет. Конечно, нет. Не буду врать, наше прошлое делает всё гораздо сложнее. Но, если бы у тебя на спине не было клейма, это всё равно не было бы просто. У меня всё равно была бы слабость, с которой я ничего не могу сделать. — Так это взаимно, — сказал Цугэ и сглотнул. Это были слова, больше всего похожие на признание в любви, которые он слышал или говорил за последние несколько лет. Так что он поспешил продолжить: — У всех есть слабости. Почему у тебя не должно быть? Ты что, чем-то хуже других? Ответ уже вертелся у Тайсэна на языке, но он покачал головой: — Не хочу больше об этом говорить. И спать пора. — Я только напущу свежего воздуха. Ноздри Тайсэна дрогнули — в каюте и правда стоял густой запах недавних удовольствий. — Да, пожалуйста. Цугэ поднял циновку, закрывавшую окно, и их глазам предстало ночное небо, а на его фоне — громада темнее самой темноты. Несколько огней у подножия выхватывали из тьмы фигуры небесных владык. — Это же монастырь Белого Облака, — сказал Тайсэн, подойдя к окну. — Красиво. Я-то шёл сюда по земле, — заметил Цугэ, — ну… когда меня перевели из Западного Предгорья. С земли он не такой красивый. — А я несколько раз был здесь. — И Тайсэн признался неожиданно для себя: — Похож на монастырь, где я вырос. — Это монахи привили тебе желание быть как все? — Хватит, Цугэ. — Мне просто это не даёт покоя. Ты так боишься грязи, что Ивовый павильон нас чуть не угробил. А сейчас был совсем другим. Как это в тебе уживается? Сам того не зная, Цугэ попал в цель — по лицу Тайсэна пробежала едва заметная болезненная гримаса. — Чего? — не без испуга переспросил Цугэ. — Обидел, что ли? Этот вопрос стал последней каплей, и Тайсэн всё-таки ответил: — Нет-нет. Не обидел. Просто… я об этом никому не рассказывал. Только обещай, что не будешь смеяться. — Не стану, — серьёзно сказал Цугэ. — Я незаконнорожденный. — А что в этом смешного-то? — Цугэ поднял было руку, чтобы его приобнять, поколебался, но всё-таки не стал этого делать и только неуклюже спросил: — Тебя в монастырь подбросили, да? — Почти. Меня привела туда мать. Цугэ помолчал. — Наверное, ей тяжело в жизни пришлось, — сказал он, наконец. — Можно и так сказать. Она работала в весёлом доме. — Ох, — только и сказал Цугэ и снова поднял и опустил руку. Тайсэн обернулся к нему. На одну половину его лица бросал свой тёплый свет фонарь, на другой лежала холодная ночная тень. — Теперь ты понимаешь, почему я всегда хотел не отличаться от прочих? И почему я должен быть лучше всех остальных. Низкое рождение заставляет тебя карабкаться вверх в два раза быстрее всех остальных. Я хорошо понимал это с самого начала. И не забыл, как на меня смотрели, ещё когда я был ребёнком. На мне от рождения лежит пятно, и я обязан смыть его. А смыть его монашеством я не могу. Дети шлюх монахами не становятся, — резко закончил он и отвернулся. — Ну, — протянул Цугэ, — в конце-то концов всё вышло к лучшему, нет? Лицо Тайсэна смягчилось: — Ты прав. Я люблю свою службу. Но это пятно всегда со мной. В управе об этом, конечно, не знают, а, если узнают — неизвестно, что станется с моей карьерой. — Наверное, хватит воздуха. — Цугэ стал опускать циновку. — А что с твоей матерью сейчас? — Она выкупилась из весёлого дома, перебралась в Восточное Предгорье несколько лет назад… — Следом за тобой? Тайсэн поморщился: — Не знаю. Я с ней не виделся и никогда не говорил. — А помнить помнишь? Тайсэн ответил не сразу: — Немного. Но освежать воспоминания не хочу. Я посылаю ей деньги, как положено почтительному сыну, но ни разу не навещал её. — Зря, — заметил Цугэ, убирая следы пиршества. Ему хотелось чем-то занять руки во время такого сложного разговора. — Нам ещё с Владыкой иметь дело. Вдруг помрём. — О чём мне с ней говорить? — прошипел Тайсэн. — О том, что она меня бросила? Или о том, что она, скорее всего, и не знает, кем был мой отец? — Он даже задрожал от стыда, и ему пришлось обхватить себя за плечи. — В детстве я думал, что монахи мне врут. Я верил, что она меня не оставляла или что её заставили это сделать, что она обязательно вернётся за мной, надо только подождать. А потом и отец появится… А потом я понял, что никто за мной не придёт, и… — Он провёл ладонью по глазам. Цугэ стоял посреди каюты, глядя на него и не зная, как его утешить. — Иногда одного сыновьего почтения недостаточно, Цугэ. Я просто не смогу с ней говорить. — Я не это имел в виду, — осторожно сказал Цугэ. — Я, знаешь, мало что понимаю в сыновьем почтении. Просто на твоём месте я бы хотел всё-таки узнать правду, понимаешь? Чтоб не гадать, не перебирать без конца. — Он подошёл поближе, потом ещё и в конце концов остановился за спиной у Тайсэна. — Я провёл очень много времени за этим занятием. Уж ты мне поверь — так можно и с ума сойти. А если и нет, то прошлое в конце концов догонит. Знаешь как мне сказал один мудрый человек: чтобы можно было отвернуться от пройденного пути и посмотреть вперёд, надо сначала встать лицом к пройденному. Тайсэн обернулся к нему. Его побледневшие губы слегка порозовели, а потом их тронула и усмешка. — Не сказать чтобы ты сам примирился с прошлым, — заметил он. — Ты похож на того больного врача из пьесы, который сам себя вылечить не мог. — Это правда, — легко признался Цугэ. — Поэтому я хорошо знаю, что это такое. Тебе такого не надо. И и подумай сам, она прямо в этой провинции живёт. — В Тихой Излучине, — неохотно сказал Тайсэн. — Тем более. — Я подумаю, хорошо? Сейчас нам всё же пора спать. Лодка утром пристанет в Тихой Излучине, и у нас будет много работы. Цугэ не стал возражать, расстелил свою циновку, молча кинул Тайсэну одеяло, и тот молча поймал. Но эта тишина, по крайней мере, была спокойнее, умиротворённее, чем прежде… или же обоим просто хотелось спать. Цугэ точно сказать не мог, но спать он определённо хотел. И после страстного сражения на красно-белом поле даже не боялся кошмаров. Если он как следует выматывался, они его обычно не преследовали. В этот раз вышло иначе. Ему снилась обычная мешанина увиденного за день с размытыми воспоминаниями: как он привозит Тайсэна в родной город, чтобы представить его семье как официального жениха, и мать почему-то зовёт заклинателей, то ли чтобы благословить союз, то ли чтобы изгнать злого духа. Съехались гости: Найши, Оши, Кань, Сэйан… Сантё привёз в подарок Цугэ алый наряд невесты, но был страшно недоволен, всё время отворачивался и, в конце концов, исчез. Цугэ отправился искать его, побежал по лабиринту улочек и… …вышел на пустую площадь. Один её вид вызвал у него тоскливый ужас, предчувствие того, что сейчас произойдёт. По площади разнёсся знакомый голос — но он не мог вспомнить, чей. Мужской голос. Молодой. Странно, непривычно произносящий слова. — Остановись, безумец! Эхо далеко разнесло окрик, дробя его, и вскоре Цугэ уже не мог понять, что ему кричат, и откуда идёт голос. Он звенел повсюду. Цугэ завертелся, как пёс, пытающийся поймать собственный хвост, и увидел, что вокруг выросла стена людей. Обернулся — и понял, что его враг стоит у него за спиной. — Ты с ума сошёл? — прошептал Цугэ чужим голосом. — Что ты задумал, брат? Он знал этого человека. Уже видел его красивое холёное лицо во снах. Играл с ним, сидя за богато украшенным столиком. Отбирал для него лучшие чёрные камни. Он помнил его доспех с изображением двух сражающихся птиц. И даже этот миг, кажется, ему уже снился. Мужчина усмехнулся и посмотрел Цугэ в глаза: — Что я задумал? Остановить тебя. Цугэ пронзила такая безнадёжная тоска, что он ощутил на щеках слёзы. И одновременно в нём стало нарастать странное беспокойство — признак возвращения из мира снов. Кто-то будил его, и он с огромным облегчением проснулся. Тайсэн сидел возле его циновки. Он проснулся ещё некоторое время назад, — не спалось, — и тихо привёл себя в порядок, давая Цугэ поспать подольше. Но тот начал метаться во сне, спрашивая у кого-то, что он задумал. Тайсэн не выдержал и принялся его расталкивать. В жизни Цугэ так не разговаривал, даже когда он, Тайсэн, повёл его в пыточную. Что ему снится? Допросы в управе Восточного Предгорья? Ужасы, которые он пережил на каторге? Пытки от рук друга в столице? Когда Цугэ распахнул глаза, — спросонья взгляд всегда обращён внутрь, а не в мир вокруг, — на его лице было такое беззащитное выражение, что Тайсэн почувствовал себя не только виноватым перед ним, но и тронутым. — Тебе снился кошмар, — сказал он, поглаживая Цугэ по плечу. Тот провёл ладонью по лицу и вздохнул, приходя в себя. — Что, разбудил? Так орал и вертелся? — пробурчал он. — Нет, я давно проснулся. Уже утро. Пока Цугэ медленно, ещё плохо владея собой, садился и тёр глаза, Тайсэн поднял циновку на окне. Мимо проплывали крытые зелёной черепицей крыши. Тут и там вдоль берега реки росли ивы, и между их тонких ветвей виднелись беседки и павильоны. — Ты как раз вовремя проснулся, — сказал Тайсэн. — Мы в Тихой Излучине.