Владыка тварей

Разгадка ускользает от дознавателей; Тайсэн находит самого нежданного союзника

Но надеждам Тайсэна не суждено было оправдаться. — Сестричка всегда любила музыку, — охотно рассказывал Сан Сяомо, резчик по дереву. — Нашему отцу часто выпадало украшать музыкальные инструменты, и для неё это были самые счастливые дни. Вот её и отдали в обучение к мастеру игры на гуцине и пипе… Его маленькие, глубоко посаженные глаза, казалось, были прокручены его собственным буравом, а грубые черты лица сработаны долотом. Сперва он встретил любопытных чужаков не особенно ласково. Однако, стоило ему вспомнить о Белой Орхидее, как лицо его преобразилось. Цугэ даже мог представить, какой очаровательной была сестра этого неказистого человека. Лица самой девушки он толком не видел. Помнил только широко раскрытые, полные ужаса глаза и белые руки, протягивающие ему ребёнка. — Но одной музыкой много не заработаешь, а ей хотелось красивой жизни, бедной Сяошо… так её звали, меня Сяомо, а её, стало быть, Сяошо… Ну, она и начала выступать в весёлом доме, а там наделала долгов, и началось, — Сяомо только рукой махнул. — Я пытался ей помогать, но я таких денег не то что в руках не держал — вся моя мастерская столько не стоит… Всё это было, конечно, очень печально, и Сяомо был готов рассказать всё, что знал, но и он никогда не слышал от сестры имени её покровителя. — Всё, что я знаю — это что он был, — пожал плечами он. — Он баловал сестричку подарками и вроде как был очень к ней благосклонен, но больше она ничего не говорила. Понимаете, боялась удачу спугнуть. Да и он ей говорил помалкивать. — А потом она сбежала? — подтолкнул его Тайсэн. Сяомо помрачнел. — Она зашла ко мне с ребёнком на руках. Мешок с пожитками с собой, тяжёлый от украшений. Сказала, что уедет к своему покровителю. Я выгреб все деньги, что у меня имелись. — Он горестно покачал головой и, чтобы справиться с нахлынувшими чувствами, поспешил подлить гостям чаю. — Вы попробуйте печенье, жена пекла. — А у неё был ещё кто-то близкий в городе? — спросил Цугэ. — Подруга? — Не знаю. Она приходила одна. Да и зачем я сдался её подругам? Конечно, с кем-то она дружила. Она жаловалась, что к одной из её товарок в “Цветке жимолости” захаживает настоящий разбойник, а та, дура, и рада. Но я и сам с ними незнаком, и от неё только это слышал. Ничего не добившись от брата погибшей, Цугэ и Тайсэн вышли на улицу порядком подавленные. Вдобавок теперь, когда неясно было, что делать дальше, оба чувствовали неловкость и не знали, как друг с другом держаться. — Пошли в ту чайную, — предложил Цугэ. — Мы толком не завтракали, а жидкий чай этого бедолаги даже я пить не могу. — Говорят, голодный желудок подбивает только на глупости, а в сытом варятся дельные мысли, — согласился Тайсэн, хоть и без особенной бодрости в голосе. Под ногами у них ещё хрустели остатки вчерашних украшений. Вдоль всей улицы разбирали алтари. Дети радостно носились с плошками и циновками, а самые примерные получали кусочек со стола предков. — Если б у меня была бирка, как положено, — не выдержал Тайсэн, — мы бы просто допросили каждого человека в этом доме, начиная с самой госпожи Мэ, и либо она, либо одна из девушек назвали бы имя. — Но у нас нет бирки, начальник, — терпеливо ответил Цугэ. Всё утро он разговаривал с Тайсэном самым осторожным образом, не желая снова обидеть, но это не больно-то помогало. Во всяком случае, сам Цугэ чувствовал, что напряжение только растёт. Вчера они разошлись по комнатам, пристойно попрощавшись, и теперь он гадал, думал ли Тайсэн о нём ночью так же, как он думал о Тайсэне, прислушиваясь к каждому шороху из-за стены. По дороге в Тихую Излучину они сошлись на красно-белом поле с яростью врагов. Первый раз был едва ли не случайностью. И Цугэ хорошо помнил, как Тайсэн сквозь зубы потребовал убрать от него руки. И, даже если отбросить все эти сложные и тонкие материи, он толком не понимал, верит ли ему Тайсэн вообще. А тот напряжённо размышлял, пока уже у самых дверей «Чайной Ю» не спросил: — Может быть, всё-таки отправиться в столицу и рассказать всё судье Рану? Цугэ тут же покачал головой, но обстоятельный ответ смог дать лишь после того, как они уселись за столик и попросили у хозяйки чая и пирожков. — Подумай сам, — сказал он, подавшись вперёд. — Он только что меня приговорил. Ты стал бы пилить сук, на котором сидишь? — Тайсэн открыл рот для ответа, и Цугэ махнул рукой: — Ну ладно, ты бы стал. Но он не будет. Хозяйка принесла им свежий чай, а к нему паровые булочки и варенье — из лепестков ирисов, в тон узорам на стенах и посуде. Тайэсэн осторожно попробовал его, и его лицо посветлело: — Очень вкусно. Цугэ уже намазывал варенье на булочку: — Так вот, а местные власти? — Я подчиняюсь судье Рану. Обратиться к здешней судье будет вопиющим нарушением порядка. Они не заметили, что хозяйка чайной, хоть и отошла достаточно далеко, похоже, обладала весьма острым слухом – по её лицу пробежала тень, когда Тайсэн произнёс эти слова. Цугэ откусил от булочки, прожевал, запил чаем и неохотно сказал то, что давно приходило ему на ум: — Тогда хватит. Не до того. Времени нет, в столице того и гляди разверзнется девятая преисподняя. — А как же ты? — Побегаю от стражи немного, — пожал плечами Цугэ. Тайсэн яростно покачал головой: — Нет. — Не побегаю? — хмыкнул Цугэ и получил в ответ строгий взгляд: — Ты прекрасно понял, что я имею в виду. Если ты невиновен, тебе не подобает прятаться по углам, как крысе. Если виновен — я не могу тебе доверять. Цугэ отставил чашку в сторону. Его лицо застыло не хуже лица Тайсэна. — Почему ты вообще занялся этим делом, раз так мне не доверяешь? Тайсэн сделал вид, что не заметил его вопроса: — Кроме того, это свяжет нам руки, а поймать Владыку Тварей — задача и так не из лёгких, особенно если он связан с императорским двором. Наконец, ты действительно можешь не убежать далеко. Что если тебя схватят и казнят? — Если я виновен, — язвительно отозвался Цугэ, — то так и должно быть. — А если невиновен — это будет чудовищной несправедливостью. Я не могу этого допустить, — отрезал Тайсэн. — Всё должно быть правильно, да? — Именно так, — тихо ответил он. — Всё должно быть правильно. Цугэ уже открыл было рот для ответа — злого и хлёсткого, как плеть, которой его били в тюрьме управы. Но вместо этого молча отхлебнул чая. На самом деле он не хотел снова причинить Тайсэну боль. Он хотел сказать то, что чувствует, а для этого подходили совсем другие слова: “Ты полез в это дело из-за своего дурацкого чувства справедливости, и ещё потому что чувствуешь себя виноватым, а не потому что я тебе хоть немного дорог. Конечно, ты меня хочешь, но больше ничего”. А к чему было всё это на него вываливать? С его стороны и так смело идти навстречу правде, которая ему совсем не понравится. Большинство людей сделали бы всё, лишь бы от неё отвернуться, и Тайсэн тоже не хочет признавать, что подставил невиновного, но всё равно не думает останавливаться. Это стоит уважать. — Тогда что мы делаем дальше? — спросил он, когда хозяйка принесла им блюдо ароматных, исходящих паром пирожков. Когда он надкусил первый, горячий мясной сок брызнул на язык, и пришлось срочно запивать чаем, часто дыша, как собака. Тайсэн, в отличие от него, разломил пирожок и подул на начинку. — Отправимся в управу, покопаемся в документах. Меня учили в своё время, что в бумагах найдётся отпечаток всех человеческих страстей. Если не знаешь, где искать след — ищи его в архиве. — Раз уж ты собрался снова там торчать, узнай заодно, не живёт ли в городе семья Го, потомки художника Го Цинкая. — У тебя будет возможность узнать самому. Мы поторчим там вместе. В одиночку я буду работать слишком медленно. Цугэ слегка скривился: — У меня примечательная рожа. — Я не увидел твоего портрета на доске, — безжалостно отозвался Тайсэн. — Так что ты идёшь со мной. Цугэ поворчал для виду, но быстро бросил, и не только потому что одновременно ворчать и есть пирожки — дело непростое. Впереди у них снова была работа, общее дело, единственный надёжный способ ненадолго забыть о клубке противоречий, в котором они застряли. Единственный, не считая игр в тучку и дождик, само собой. Испытанный способ отлично помог и на этот раз. Тайсэн наладил ход работ: — В том шкафу дела десятилетней давности. В этом — пятилетней. Едва ли мы найдём зацепки в более старых документах, хотя, если надо, покопаемся и в них. А пока идём от новых к старым. Ты носишь мне всё, что связано с "Цветком жимолости", а я буду разбирать. И дело пошло. Цугэ таскал к столу стопки книжиц с разноцветными обложками, Тайсэн, чихая время от времени, листал их, делал заметки и откладывал в сторону всё, что казалось ему любопытным. Архив Тихой Излучины как нельзя лучше подходил для подобной методичной работы: пускай здесь не было такой системы, как в столице, зато стояла приятная тишина. Бамбуковые стойки с ровными рядами книг уходили вдаль, на отдельных полках рядами лежали футляры со свитками. За конторкой работал архивариус — старик с недовольно поджатыми губами. За спиной у него висела огромная карта Тихой Излучины, а сквозь оконную бумагу тёк свет ясного весеннего солнца. — Какая уйма дел о контрабанде! — пропыхтел Цугэ, передвигая сразу с десяток дел. — Неудивительно. Река рядом. Грабежи и контрабанда цветут здесь так же, как лотосы и кувшинки летом. Их тоже смотри, вдруг "Цветок жимолости" как-то с этим связан. Цугэ застонал, но не всерьёз. Хотя ничего полезного за несколько часов работы они не нашли, и пальцы у обоих уже почернели от книжной пыли, а хранитель архива то и дело проходил мимо с самым неодобрительным видом, обоим стало легче на душе, и разговор тёк сам собой, лёгкий и весёлый. Но к вечеру, когда Цугэ уже положил на стол всё, что смог найти, а усталость дала о себе знать, Тайсэн примолк, листая дело о жестоком убийстве куртизанки. Как выяснилось, её покарали за болтливость. — О чём задумался? — спросил Цугэ. — О девушке, с которой вчера говорил. Надеюсь, с ней ничего не случится. — Она девчонка неглупая. Справится. На то, чтобы проведать её второй раз, у нас всё равно денег нет. Тайсэн поджал губы и не сразу ответил: — Я знаю. Цугэ кинул на стол ещё три книжицы: — Всё, это последние. Смерть при попытке вытравить плод. Поклонник порезал одну из девушек. И побег. Тайсэн придвинул к себе дела и не выдержал: — Я не понимаю. Почему самые красивые люди, чьё занятие — доставлять удовольствие, одновременно самые презираемые и ненавидимые? Даже золотарём быть почётнее. — А пахнут шлюхи гораздо приятнее, — вставил Цугэ. — Даже на простых подавальщиц никто не бросается с ножом. — Иногда бросаются. — Ты понял, о чём я. — Да, — сказал Цугэ, отбросив шутливый тон. — Я понимаю. — Он подошёл к столу и посмотрел на разложенные повсюду дела — историю похищений, убийств, страстей и отчаяния. — Наверное, дело во власти. — Тайсэн поднял на него взгляд, и Цугэ объяснил: — Ну, если ты можешь трахать человека как угодно, это большая власть, больше не бывает. — Больше даже власти императора? — слегка улыбнулся Тайсэн, но Цугэ увидел странное выражение, промелькнувшее в его глазах: то ли слабость, то ли страх, то ли холод. Он уже видел это выражение раньше — перед тем, как поцеловать его. Эта мысль обожгла его ощущением сродни одновременно нежности и ужасу. Но Цугэ решил, что останавливаться на полуслове будет ещё хуже, чем продолжать. — Может, и нет, но кружит голову точно сильнее, — сказал он. — Тебе принадлежит каждое отверстие чужого тела. Император не может вторгнуться внутрь него, а ты можешь. Щёки Тайсэна слегка порозовели. — И это отвратительно, — заметил он. — Да нет, если вы теряете голову вдвоём. Тогда у вас власть друг над другом, и вы равны, понимаешь? — заторопился Цугэ, не зная, как лучше объяснить. — А шлюха тебя не хочет, и ты это знаешь. Ты можешь залезть в каждое отверстие её тела — но никогда не влезешь в душу. — Это не оправдывает их, — заметил Тайсэн, брезгливо коснувшись дела об убийстве. — Конечно, нет. Просто вот так люди смотрят на вещи. Тайсэн помолчал немного. — Это неправильно — В жизни много чего неправильно. — Да, но... весёлые дома живут по закону империи. Куртизанок и их детей карает тоже закон империи. Цугэ опустился на колени и опёрся локтями об стол, чтобы заглянуть в лицо Тайсэну. — Мне кажется, — медленно и тихо сказал тот, — разгадка этого дела кроется в том... Он замолк, и Цугэ почти шёпотом закончил за него: — ...что не ты неправильный от рождения, а вся империя неправильная. — Я этого не говорил! — резко ответил Тайсэн. — И тебе подобное говорить запрещаю! Цугэ, улыбаясь, поднял ладони: — Как скажешь, начальник. — Хватит звать меня так. — Тайсэн устало потёр переносицу и оставил на лице следы книжной пыли. — Я пытался сказать, что, возможно, покровитель Белой Орхидеи — не такая уж жертва в этой истории. И даже вовсе не жертва. — Ты совсем уж не растекайся. Вон, смотри, — Цугэ покопался в бумагах, — эта гостя обворовала, этот обманул. — Работники весёлых домов не хуже и не лучше всех прочих людей, — с досадой сказал Тайсэн. — Дело не в этом... впрочем, это ничем нам не поможет, потому что ничего полезного всё равно не находится. Он снова сел за бумаги и задумчиво заметил: — Знаешь, Цугэ, я ведь говорил с твоей сестрой. — Час от часу не легче, — сказал Цугэ с насмешкой, но его глаза потемнели. — Я спросил её, считает ли она тебя виновным. Цугэ издал неопределённое мычание. Он не хотел слышать ответ. — Она сказала, что да, и… Цугэ, что-то случилось между тобой и твоими родичами? Я имею в виду историю с поджогом дома. Мне показалось, что она что-то скрывает. — Это не имеет отношения к делу, — твёрдо сказал Цугэ. Лицо у него посерело, и он бесцельно перебирал дела по десятому разу, делая вид, что очень занят. — Я просто изучаю каждую деталь в поисках зацепки, и… — Это не имеет отношения к делу. Риэ… — он кашлянул. Имя, которое он не произносил несколько лет, царапнуло ему горло. – Риэ никогда даже не бывала в Восточном Предгорье. А нас тут интересует весёлый дом, а не дом, где я вырос. — Справедливо. – Тайсэн потёр переносицу и погрузился в документы. Цугэ выпрямился, размял спину... и тут его осенила мысль: — Дознавательница Нэ. Помнишь, ты рассказывал? — Если она и связана с убийцами, как мы это узнаем здесь? — Она говорила, что ценит кухню Восточного Предгорья. Ты вспомни, как здесь готовят. Тайсэн улыбнулся одними глазами: — Думаешь, она может быть только местной уроженкой? — Вряд ли выгорит, но давай хоть проверим. Всё равно мы уже по уши в бумагах. Архивариус сидел за своей конторкой, бережно раскладывая карточки. Пустой ящик опасно покачивался на вершине огромной стопки документов, а слева и справа высились уже разобранные по кучкам карточки. Дело это было ответственное, так что архивариус совсем не обрадовался вопросу Тайсэна, однако, стараясь не потревожить свою работу, выбрался из-за конторки и принёс огромный том — перепись жителей Тихой Излучины. — Десятилетней давности, — заметил Тайсэн. — Тогда дознавательница Нэ ещё не служила в столице, если я правильно помню. Он выложил книгу на один из столов, полистал, нашёл что-то, поспешно перелистнул с полсотни страниц и заметно изменился в лице. Цугэ нетерпеливо заглянул ему через плечо: — Что там? — Помнишь супружескую пару с постоялого двора? — тихо спросил Тайсэн. Настала очередь Цугэ измениться в лице: — Более чем хорошо. — Вот они. Лю Люфань и его жена Лю Жань. В девичестве, — Тайсэн сделал значительную паузу, — Нэ. А вот и наша дознавательница, — он отлистнул страницы обратно. — Нэ Кайсань, сестра Нэ Жань. Вот почему её так взволновало это дело. Вот почему она так надеялась, что ей поручат тебя изловить. Цугэ помолчал немного. — А почему она об этом не сказала? — тихо спросил он, наконец. — Это как раз совершенно очевидно. У чиновника не должно быть личных интересов в деле. Тайсэн захлопнул книгу, а Цугэ провёл ладонью по лицу, пачкая его книжной пылью. — Опять тупик. Ну твою-то мать. — У тебя грязь на лице, — сказал Тайсэн и показал на себе. — На щеке… нет, на другой. Дай я. — Он достал из рукава платок и стёр пятно с щеки Цугэ. Тот улыбнулся: — У тебя тоже. Весь нос в пыли. — Небесные владыки, почему ты сразу не сказал? — Тайсэн в ужасе принялся оттирать грязь с лица. — Ну, дела за пять лет отсмотрели. Что дальше? — спросил Цугэ, но ответ дал архивариус. Подойдя забрать перепись, он сказал: — Управа закрывается. Напарники переглянулись. — Последний вопрос, — сказал Цугэ. — Мне нужно найти семью Го, это потомки художника. Архивариус молча открыл перепись и ткнул пальцем в страницу. Тайсэн же поспешил отойти к карте Тихой Излучины, которая висела за конторкой. — Скажите, господин архивариус. Улица Пескаря — это от управы налево, ведь так? Старик шумно вздохнул, но ответил: — Лучше дойдите до площади, а уже там сворачивайте. Цугэ, наведя свои справки, тоже подошёл к карте: — А мне, значит, на улицу Ивовых Прутьев. Архивариус стремительно приблизился к ним и ткнул пальцем в нужное место на карте: — Это здесь. К северу. Запоминайте и отправляйтесь, мне ещё нужно убрать все эти дела. Тайсэн предложил было помочь, но его слова были встречены с крайним возмущением. Архивариус не доверил бы расставлять документы в своей вотчине даже самой Черепахе Тайцзи, покровительнице чиновников. Тайсэн и Цугэ вышли за ворота управы. Мимо спешили домой дознаватели, писцы и чиновники самых разных рангов. Солнце клонилось к закату, заливая небо расплавленным золотом. Этот вечерний свет был таким насыщенным и тёплым, что наводил на мысли о лете — ждать его было ещё долго, но это обещание долгих солнечных дней грело само по себе. — Что тебе на улице Пескаря? — спросил Цугэ. — Личное дело, — ответил Тайсэн, и его напарник не стал задавать вопросов, боясь, что, чего доброго, заставит его передумать. — Угу, — сказал он как можно небрежнее. — Сейчас пойдёшь? Давай потом на площади встретимся. Это предложение застало Тайсэна врасплох. Идти на улицу Пескаря он боялся до дрожи в коленях, но откладывать на потом теперь, после слов Цугэ, было бы неловко, а неловкость для него была страшнее самого страха. Поэтому он кивнул и расстался с напарником на перекрёстке. Денег у него оставалось немного, но он зашёл в несколько лавок и обзавёлся всеми положенными по традиции подарками, а после этого решительно отправился на улицу Пескаря и отыскал там нужный дом — небольшой и неприметный в ряду других домов, но вполне уютный. Покрашенные зелёной краской ворота так и блестели, в небольшом садике росли вишни. Тайсэн быстро прошёл по тропинке от незапертых ворот к двери дома, но постучать смог не сразу. Его одолело опасение, что где-нибудь на нём осталась пыль из архивов, так что он тщательно протёр платком руки, проверил лицо и волосы, внимательно осмотрел рукава и воротник, пытаясь убрать с одежды даже невидимые пылинки. Когда он понял, что делает это уже по десятому разу, то усилием воли остановил себя и всё-таки постучал. Ему открыла женщина, которой он не видел много лет. Он помнил её блестящей красавицей, и она до сих пор сохранила следы былой красоты. Её необычно серые глаза, такие же, как у Тайсэна, смотрели прямо и смело. Скулы — такие же высокие, как у него. Волосы, в которых чёрные пряди перемежались с седыми, она убрала просто, но заколола их изящной коралловой шпилькой. Она приподняла было брови, и с её губ уже был готов сорваться вопрос, но уже в следующее мгновение она узнала его. Это заставило Тайсэна совсем растеряться. Растерялась и она, не зная, что сказать. К счастью, для любого момента жизни существуют положенные ритуалы, и Тайсэн последовал ритуалу: поставив на порог свёрток с подарками, он низко поклонился женщине, подняв руки выше бровей, и сказал: — Недостойный сын почтительно приветствует благородную мать. Губы женщины дрогнули. Наконец, она посторонилась и просто сказала: — Заходи. Её дом был обставлен просто, но с удобством и вкусом: каллиграфический свиток на белёной стене одобрил бы и сам судья Ран, а в подушках, на которые она усадила Тайсэна, можно было утонуть. Рядом примостилась жаровенка, а на ней булькал чайник — правда, он был предназначен только для одного человека, так что хозяйка поставила другой, побольше, и принесла блюдо, на которое Тайсэн выложил традиционные дары: рис — символ процветания, рыбу, означающую богатство, ростки бамбука, призванные принести в дом непрестанный рост благосостояния и радости, и яйца — знак духовного совершенства. — Ты есть хочешь? — спросила она. — У меня осталась лапша и паровые булочки. Тайсэн, покраснев, поклонился, поблагодарил и отказался. Они, как положено, отведали риса, рыбы, яиц и ростков бамбука. Тайсэн подарил матери свёрток с гребнем и шпилькой — на большее не хватило денег, и ему было куда как неловко вручать такие ничтожные подарки. Чувствуя облегчение от того, что с этой частью покончено, он, как полагается, спросил её: — Как поживаете, матушка? Всем ли довольны? — Всем довольна, — ответила она традиционными словами одобрения. — Мой сын кормит меня, поит, одевает и почитает. Как я живу… — она пожала плечами. — Скучно. Но мирно. Это уже немало. Ты пьёшь чай с розовыми лепестками? Когда чай был разлит по чашкам, настала очередь матери спрашивать о жизни сына, и теперь даже ритуал не помогал. — Ваш недостойный сын старательно трудится в надежде соответствовать своему посту, — заученно сказал Тайсэн, чувствуя, как сухие слова обдирают горло, и толком не смог продолжить. Дальше полагалось сказать, что трудится он в неизменном почтении к своим достойным предкам, но он не видел матери двадцать с лишним лет — какой из него почтительный потомок? А его предки — можно ли назвать их достойными, если он даже не знает, кто они? Зачем я всё это затеял, с тоской подумал Тайсэн, глядя чашку. В нежно-жёлтом чае плавал розовый лепесток. Хозяйка дома потёрла переносицу — точно так же, как делал её сын. — Ты можешь рассказать по-человечески, — сказала она. — Почему ты вообще оказался в Тихой Излучине? Тайсэн поднял глаза — и вдруг почувствовал неодолимое желание рассказать матери всё. — Из-за расследования, — начал он хрипло и неуверенно. — Дело в том, что несколько лет назад я… судя по всему, отправил на каторгу невиновного. И он рассказал всю историю, начиная с пожара на постоялом дворе и заканчивая встречей с Цугэ в Белой Реке. Единственное, о чём он умолчал — это о природе своих странных отношений с беглым каторжником. Рассказывать матери, с кем он спит, было всё-таки выше его сил. Она слушала молча, подперек подбородок кулаком, — её маленькие руки были по-прежнему изящны, хотя кольца и браслеты больше не звенели на них, — и лишь изредка переспрашивала или уточняла что-нибудь. Когда Тайсэн закончил и сделал глоток изрядно остывшего чая, она достала из рукава трубку и, набивая её, заметила: — Знаешь, я думаю, ты прав в своём подозрении. — Я же ничего не сказал, — пробормотал Тайсэн. — А всё и так понятно. — Его мать чиркнула огнивом. — Ты думаешь, что убийца связан с советником Ваном и его закрытыми празднествами. И я тоже считаю, что вам нужно поискать среди тех, кто крутился возле Вана, но смог пересидеть его падение. — Она запыхтела, раскуривая трубку. — Только это опасно, Луковка. Очень опасно. Тайсэн даже слегка вздрогнул. Он много лет не слышал своего детского имени. — Я всегда хотел спросить, — тихо произнёс он. — Почему вы меня так назвали? Женщина глубоко затянулась и выдохнула отдающий запахом вишни дымок. — Плакал всё время, — сказала она с печальной улыбкой. — И заставлял плакать меня. Тайсэн почувствовал, что его всегдашняя невозмутимая маска дала трещину. Его мать улыбнулась ему, наклонилась вперёд и потрепала его по щеке. Так же, как делала в детстве. Тайсэн на миг вспомнил видение, напугавшее его в Ивовом павильоне, и ощутил такой стыд, что ему пришлось закрыть глаза. — Ну, ну, будет, — строго сказала она. — Давай-ка лучше к делу. Напиши мне, когда что-то прояснится или если у тебя возникнут сложности. Мои связи уже порядком истёрлись, но, если повезёт, я ещё смогу ими тряхнуть. — Она хохотнула в ответ на его удивлённый взгляд: — А ты думал? В своё время каждый знал красавицу Серебряный Лотос. Меня вожделели люди при больших деньгах и власти, если хочешь знать. Конечно, о красавицах быстро забывают, но попытаться стоит. Да и твой отец был большой человек. Этим можно воспользоваться. Тайсэн даже отставил чашку. Одно только предложение воспользоваться именем отца, а не тем, что дали ему в монастыре, вызвало у него тошноту. — Я не хочу, — поспешно сказал он. — Не хочу пользоваться именем, которое не принадлежит мне по праву. Мне противно это делать. Да и связей тоже не надо. Я привык действовать не через знакомства, а по закону. — Одно другому не мешает. Тайсэн упрямо покачал головой: — Я не хочу ни капли мутной воды в этом деле. Оно и без того достаточно мутное. Серебряный Лотос покачала головой: — Что за соломенная голова. Мою красоту ты унаследовал, а вот мозгов не досталось. А знаешь как говорят — красота счастья не приносит. Ладно. Тогда просто возьми с собой кое-что. Она поднялась с циновки и вскоре вернулась с футляром. Достав оттуда длинную шпильку, она воткнула её в причёску Тайсэна. — Пообещай мне, что будешь держать её под рукой, а если у тебя начнутся неприятности с придворными, достанешь её и покажешь. — Я не… — Просто пообещай. Приказы матери надо выполнять. Тайсэн вздохнул и послушно поклонился: — Обещаю. Длинная подвеска щекотала ему ухо — это, конечно, была женская шпилька. Но, уходя, Тайсэн не без удовольствия коснулся её. Всё-таки это был подарок от матери. И то, что она приняла такое участие в его делах, радовало его. Может, кто-то другой ожидал бы на его месте объятий и слёз. Кто-то другой захотел бы услышать мольбу о прощении за то, что она отдала его монахам и забыла на много лет. Кто-то захотел бы и сам покаяться за годы молчания. Но сухость и деловитость, с которой она помогла ему, грели его душу сильнее любых слёз и любых слов. Неторопливо шагая, он вернулся на площадь, но не нашёл там Цугэ, и прошёлся до улицы Ивовых Прутьев, надеясь встретить напарника там. Здесь жили художники, резчики и каллиграфы, и Тайсэн оглянулся на пару красочных вывесок. Хозяин одной мастерской выставил на улицу ширму своей работы — с пышным рисунком, изображающим императорский выезд, летящих журавлей, драконов и небесных владык, которые наблюдали с облаков за всем этим великолепием. Надпись на ширме гласила, что она стоит здесь в любую погоду с самой смерти императора Мунцзуня, а краски-де по-прежнему остаются яркими. Рядом в забранном редкой бамбуковой решёткой окне красовался длинный свиток: красавицы играли в прятки в бамбуковой роще, и казалось, что они прячутся за перекладинами решётки. А вдали слабо трепетал на ветру простой кусок промасленной льняной ткани, натянутый на раму, и на нём был написан всего один иероглиф: “Го”. Тайсэн ускорил шаг. Когда он уже подходил к мастерской, оттуда вышли двое — Цугэ и молодая женщина. Вместо шпильки в её причёску была воткнута кисть. Кажется, они уже прощались, но напоследок женщина вдруг закрыла лицо ладонями и расплакалась. Цугэ неловко стоял рядом, опустив руки. — Столько лет… он ждёт столько лет, — всхлипнула художница. — Ну, будет, — Цугэ, помедлив, обнял её. — Не реви. Для него время не идёт, он же призрак. Ты просто приезжай. Тайсэн остановился, глядя на них. Художница отстранилась, вытерла лицо и вытащила из рукава несколько смятых листков: — Забирай. — Я их зря, что ли, сюда тащил? — Дедушка сделал их для тебя. Думаю, это справедливо. Цугэ молча забрал рисунки. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, потом женщина поцеловала его в изуродованную ожогом щёку и ушла обратно в мастерскую. Цугэ прижал ладонь к месту, которого коснулись её губы. Его обожжённой щеки никто не касался очень давно. Последний раз это было задолго до того, как он свёл с неё описание резни в “Тысяче журавлей”. И тем более никто её не целовал. Ничего удивительного: даже заживший ожог выглядит весьма неприятно, и Цугэ отлично помнил, что натянутая, похожая на растаявший, да так и застывший воск кожа вовсе не ласкает взор. Тайсэн тоже этого места ни разу не коснулся. Цугэ подумал, что тут удивляться нечему вдвойне. Он не заметил, что Тайсэн в это время стоял в десятке шагов от него и смотрел, как свет заходящего солнца золотит его кожу, придавая ей оттенок липового мёда. И чуть не подпрыгнул, когда, будто в ответ на его мысли, раздался голос: — Она навестит дом Го Цинкая? — Девять преисподних! Предупреждай в следующий раз. Я чуть не поседел. — Цугэ торопливо отнял руку от щеки, обернулся и увидел, что солнце запуталось в волосах Тайсэна и золотит его ресницы. Он посмотрел на эти искорки и понял, что забыл, как разговаривать. Вспыхнула золотом и подвеска шпильки в причёске Тайсэна — изящное украшение в виде женской фигурки. — А это что такое? — нашёлся Цугэ. — Я первый спросил. Цугэ бережно свернул и убрал в рукав рисунки Го Цинкая: — Конечно, навестит и принесёт поминальные жертвы. Я не знаю, пожелать ей или нет, чтоб она в последний раз его увидела. Но маяться старикан перестанет. Пошли? Тайсэн задумчиво кивнул, и они двинулись в сторону постоялого двора. Солнце заливало светом всё, как будто спешило расплатиться за зимнюю темноту. Уличная грязь радостно блестела. Небо переливалось всеми оттенками жёлтого и оранжевого. То и дело огненный всполох отражался от начищенного кувшина, медного чайника или шлема проходящего мимо стражника. Но Цугэ предпочитал любоваться золотистыми искрами в волосах Тайсэна. Они заставляли его чувствовать одновременно тоску, которая с каждым шагом только росла, и странное умиротворение. — Как прошло? — Хорошо. Не хочу рассказывать подробно на ходу, но хорошо. Ты был прав: мне стоило это сделать. — Подумав, Тайсэн прибавил: — Спасибо, — и получил в ответ невнятное ворчание. Он шагал легко: с его плеч сняли груз, который давил на них годами. И то, что сейчас рядом был Цугэ, делало этот вечер только лучше. Правда, ненадолго. Пропустив стайку детей, с криками и визгом гнавших через улицу мяч, Цугэ сказал: — Пора признать, Тайсэн. — Получив в ответ полный досады взгляд, он развёл руками: — Что? Ты сам дал нам три дня. Третий день заканчивается, а мы нихрена не нашли. — Моя мать… — сказал Тайсэн и на мгновение замолчал, одновременно удивлённый и довольный тем, что сказал эти два слова, — моя мать считает, что убийца — человек из окружения советника Вана. — А с каких пор она так разбирается в поджогах и убийствах? — Ты просто с ней не знаком. Впрочем, дело не в ней. Я тоже так считаю. Они вышли на площадь, в этот час уже почти безлюдную. Щедрый золотой свет начал меркнуть, и только защитные узоры, выложенные металлом на плитке, ещё ловили последние солнечные лучи. Если бы, как в древние времена, на город напали орды тварей, испуганные люди собрались бы на площади за этим спасительным кругом. Цугэ вдруг очень ясно представил эту картину. — Предположим, ты прав, — сказал он. — Что тогда? — След ведёт в столицу, — ответил Тайсэн. — Надо изучить дело Вана и поискать связи между… — Тайсэн, — перебил Цугэ. — Если убийца — настолько большой человек, дело тухлое. — Напротив, — Тайсэн даже повысил голос и опомнился, только когда мимо прошла продавщица чая, катившая перед собой тачку с пустым котлом и дребезжащими чайниками. — Напротив, — повторил он потише, — Если настолько высокопоставленный чиновник совершил подобное преступление, усилия следует удвоить. Нельзя допустить, чтобы подобные люди управляли империей. Цугэ вздохнул и напомнил себе, что не хочет задевать Тайсэна. — Дорогой мой, — сказал он тоном, который сам считал ласковым и терпеливым. Любой, кто его слышал, с ним бы не согласился. — Все настолько высокопоставленные чиновники — преступники. Иначе они не добились бы такой власти. Но это ещё ладно. Главное — нам до него не добраться. У Тайсэна дрогнули ноздри. Ему было что на это сказать, но тут они как раз подошли к постоялому двору. В молчании они миновали стойку, где им поклонился управляющий, свернули в коридор, добрались до отведённой им комнаты, и лишь внутри Тайсэн заговорил: — Я готов выслушать твоё предложение. Цугэ сел на циновку, скинул куртку и пожал плечами: — Я уже предлагал. Бросить это дело. Я отлично жил “между полосок тигра”, поживу ещё. — Нет. — Тайсэн. Не выйдет по-другому. Тайсэн так и не нашёл себе места в комнате — он прошёлся туда-сюда, поправил циновку на окне, даже не сняв верхней одежды. — Разве ты сам не хотел выяснить, кто убийца? — спросил он наконец. — Хотел. Но надо стоять ногами на земле. Нам не сковырнуть мизинчиком императорский дворец. — Просто оставить всё как есть? — Тайсэн так стиснул зубы, что на щеках заиграли желваки, и покачал головой. — Нет. Цугэ вздохнул и повторил: — Тайсэн. — А, когда тот обернулся, бледный от ярости, тихо сказал: — Мне достаточно, если ты просто будешь на моей стороне. — Зато мне недостаточно. Цугэ помолчал немного и спросил: — Ты ведь веришь мне? Настала очередь Тайсэна молчать. Остановившись посреди комнаты, он скрестил руки на груди и, наконец, не глядя на Цугэ, проговорил: — Я до сих пор не знаю, кто убийца. Говорят, что, когда получаешь по-настоящему страшную рану, сперва не чувствуешь боли. У Цугэ такое было один раз, но с ожогом на руке, а более опасные раны, что он получал, сразу болели с силой девяти преисподних. Но, может, они просто не были по-настоящему страшными? Сейчас он понял, почему так говорят. Сперва он ничего не почувствовал, только вдохнуть не смог. А вот потом стало больно. Но, прежде чем он успел сделать что-нибудь глупое, Тайсэн, который по-прежнему смотрел в сторону и даже не видел, что происходит, прибавил: — Но я не могу сдаться, понимаешь? Не могу это так оставить. Я не могу снова предать тебя. Цугэ, который уже хотел вскочить на ноги, помедлил. Неторопливо поднялся. Подошёл к Тайсэну, уже не понимая, что чувствует: ярость, нежность, боль, признательность, обиду или что-то ещё. Возможно, для этого чувства, подумал он, следует придумать отдельное название. Тайсэн сказал словно в ответ на его мысли: — Всё это безумно сложно. Он имел в виду то, что им, по выражению Цугэ, нужно сковырнуть мизинцем императорский дворец, но не только это. Тайсэн не покривил душой: он не знал, кто убийца, и по-прежнему не мог доверять беглому каторжнику, пока не найдёт истинного виновника. И, хотя его душило желание помочь, не просто восстановить справедливость, а именно помочь Цугэ, он не мог отступиться от верного порядка вещей. И сейчас, когда виновник всех сложностей стоял прямо возле него, стало только сложнее. — Я знаю, как сделать всё проще, — тихо сказал Цугэ. Тайсэн поднял на него взгляд. — Иди сюда. Когда он за подбородок заставил его приподнять лицо и коснулся его губ, всё действительно стало очевидным и простым. Ненадолго — они оба это понимали. Но в таком положении и полчаса простоты были большой ценностью. Целуя Тайсэна, Цугэ скинул с него верхнее одеяние и распустил завязки нижнего. Впервые его ладони свободно блуждали по плечам, спине, груди и бёдрам, то легко касаясь, то сжимая, без спешки, без злости и борьбы. Пусть ненадолго, но сейчас этот человек принадлежал ему. Пусть ненадолго, но он отвечал на поцелуй с нежностью и желанием — и больше ничем. Тайсэн позволял ему касаться себя, и это само по себе могло бы свести с ума, а потом Цугэ почувствовал, как тонкие и сильные пальцы ложатся ему на затылок, гладят по шее… Он задохнулся, чуть не всхлипнул, когда с него стали стягивать одежду. Когда Тайсэн медленно провёл пальцами по его обезображенной щеке, он издал прерывистый, умоляющий стон. И толкнул его на постель. Одежда полетела на пол, штаны Цугэ зацепились за столбик кровати, да так и повисли. Шпилька из причёски Тайсэна оказалась на подушке. Они раздевались сосредоточенно, торопливо, не отвлекаясь даже на поцелуи, но, отбросив подальше последний кусок ткани, Цугэ отстранился. Он уже однажды видел Тайсэна без одежды, но это было совсем не то. Сейчас он хотел как следует всё рассмотреть: белую, нежную кожу, чуть выступающие рёбра, светлые соски, родинку на шее, сухие, жилистые мышцы… Обнажённый, с широко раскрытыми глазами, Тайсэн лежал под ним и в ответ скользил взглядом по телу Цугэ. Он хорошо помнил, как тот выглядит нагим — но в прошлый раз он видел его без одежды в холодной допросной, в первую ночь нового года. — Ты хоть представляешь, какой ты красивый? — хрипло спросил Цугэ и наклонился, чтобы поцеловать Тайсэна в шею. И больше на долгие взгляды не отвлекался. Он поцеловал его в плечо, потом под острую ключицу, затем спустился ниже, чтобы коснуться языком соска и тихо выдохнуть, когда Тайсэн ответил стоном на эту ласку. Наконец-то он мог не спешить. Тайсэн больше не пытался удержать его на поводке. Цугэ целовал, касался языком, прикусывал. Проверяя, пробуя. Он то и дело возвращался к губам Тайсэна, чтобы снова и снова ласкать их, заставляя кровь приливать к тонкой коже. Он провёл языком по шраму на его бедре — следу укуса пожирателя страха. И, прижимаясь к нему, чувствовал то животом, то бедром, что Тайсэну нравится то, что с ним делают. — Я тоже хочу… — Шшш, — прошептал Цугэ, касаясь губами его щеки. — Успеешь. Расслабься. Он уже хотел спуститься ниже, собираясь взять в рот, когда Тайсэн перехватил его за волосы и довольно решительным движением удержал на месте: — Нет. Я хочу, чтобы ты был рядом. — Я и так ближе не… — Цугэ не успел договорить, потому что горячие, влажные губы прижались к его губам. — Я хочу, — повторил Тайсэн, — чтобы ты был близко. Теперь уже его руки заскользили по телу Цугэ, осторожно касаясь рубцов на плечах — следов плети, которую держали эти же самые руки. Потом ниже — лаская клеймо, оставленное императорским палачом. Погладил выцветшую татуировку под ключицей. Сжал пальцы на заднице Цугэ. Провёл языком по старому шраму на плече, заставив застонать. Запустил пальцы в его растрёпанные волосы, прижимая к себе ближе, ещё ближе, как можно ближе. Цугэ смотрел на него растерянно. Он был беззащитен как никогда. Места, которые раньше не ощущали ничего, кроме боли, и напоминали о себе только болью, неожиданно отзывались удовольствием — странным, неровным. Когда Тайсэн нежно проводил пальцами по шраму, в одном месте тот был как мёртвый, а в другом — такой чувствительный, что Цугэ стонал и вздрагивал. Но дело было не только в этом. Никто и никогда не касался этих шрамов. Во всяком случае, не касался так, как Тайсэн. Не выдержав, Цугэ навис над ним, прижимаясь и потираясь — грудью о грудь, животом о живот, членом о член. Оба были уже сильно возбуждены, и Тайсэн протянул было руку для более ощутимой ласки, но Цугэ перехватил: — Погоди. Некуда спешить. Тайсэн прикусил губу, но не стал спорить. Неторопливые движения отдавались во всём теле, приятные, но недостаточные — совсем чуть-чуть, настолько, чтобы довести до стонов, до всхлипов и, наконец, до просьб. — Пожалуйста, — простонал Тайсэн. — Шшш. Расслабься. — Я больше не могу! — Можешь. Тайсэн закрыл глаза, пытаясь прижаться сильнее, его руки легли на бёдра Цугэ. — Небесные владыки… Цугэ, я больше не… я… — И тогда эти мучительно неторопливые движения достигли своей цели, глаза Тайсэна широко раскрылись, и он кончил, задыхаясь и дрожа. — Если это была месть за тот раз в гостинице, то она удалась, — пробормотал он, переведя дыхание. — Не ври, что тебе не понравилось. Тайсэн с трудом сосредоточил взгляд на лице Цугэ. — Очень понравилось. Твоя очередь. Цугэ собирался справиться без его помощи, но его мнения никто не спрашивал — Тайсэн толкнул его в плечо, заставляя упасть на постель, и оказался сверху. На его губах играла мстительная улыбка, когда он коротко поцеловал Цугэ в губы, в шею, ещё ниже, ещё… — Ох, твою мать, девять преисподних, — выдохнул Цугэ, когда эти губы, всё ещё изогнувшиеся в улыбке, коснулись головки его члена. Он мельком подумал, что опыт Тайсэна невелик, и ему наверняка будет неудобно — Цугэ не жаловался на размеры, и это было чаще плохо, чем хорошо. Но останавливать, конечно, не стал — и почти удивлённо застонал, когда губы мягко сжались на его члене и заскользили всё дальше и дальше, а головки сперва быстро коснулся язык, а потом — нежная, горячая поверхность щеки. Цугэ с трудом удержался от того, чтобы двинуть бёдрами навстречу, загоняя член глубже. — Тайсэн… — простонал он, и ответом ему был сдавленный полустон-полусмешок. Тайсэн утешающе погладил его по бедру, продолжая ласкать медленно, почти мучительно — и добился и новых стонов, и отчаянной ругани, и коротких, жадных толчков, прежде чем всё-таки сжать губы сильнее, помочь себе рукой и начать ласкать быстрее, и ещё быстрее, пока Цугэ не вскрикнул: — Я сейчас… Тайсэн отстранился, но семя брызнуло ему на лицо, и Цугэ широко раскрытыми глазами смотрел, как холодный, сдержанный, бесстрастный дознаватель столичной управы медленно облизывает губы. — Извини, — пробормотал он, и ответом ему была расслабленная улыбка: — Главное, что в глаз не попал. Тайсэн лениво, еле шевелясь, переполз повыше и упал на подушки. Какое-то время они лежали рядом — не обнимаясь, но совсем близко, так что Цугэ чувствовал дыхание любовника на своём плече. Всё по-прежнему было очевидно и очень просто, но этому вот-вот должен был настать конец. Однако за окном уже стемнело, работа в управе и ласки вымотали обоих, и Тайсэн, нащупав кончик одеяла, натянул его на себя. Цугэ, который закрыл было глаза и почти задремал, встрепенулся от этого движения. — Уже ухожу. Он собирался спать на циновке — вечер в “Цветке жимолости” уже не оставлял им возможности роскошествовать в отдельных комнатах. Тайсэн сонно приоткрыл глаза: — Оставайся. — Ты же мне не доверяшь. Цугэ почувствовал, как Тайсэн придвигается к нему ближе, прижимается вплотную и, прежде чем успел подумать хоть о чём-нибудь, уже обнимал его. — Тем более, — ответил Тайсэн, устроив голову у него на плече, — надо держать тебя поближе.