Владыка тварей

Прорыв в деле выглядит совсем не так, как ожидалось; Цугэ попадает в беду

Цугэ проснулся ранним утром, когда свет едва сочился сквозь оконную бумагу. Он медленно зашевелился, пытаясь припомнить, где он и кто спит рядом с ним. Но ещё до того, как продрать глаза, он ощутил запах жасмина — и мгновенно пришёл в себя. Да, Тайсэн спал рядом с ним, закинув руку ему на плечо и уткнувшись лицом в подушку. Постель была в полном беспорядке. Цугэ ночью каким-то образом лишился одеяла и завернулся в простыню. Подвеска со шпильки отпечаталась у него на щеке. Распущенные волосы Тайсэна разметались, кажется, по всей постели, а собственные волосы лезли Цугэ в лицо. Когда он приподнялся на локте, Тайсэн почувствовал это движение, зашевелился, поднял голову. У ледяного дознавателя был такой мирный, сонный вид, что его можно было и не узнать. — Доброе утро, — пробормотал он, убирая прядь с лица. Цугэ подумал, что, может, теперь-то всё будет иначе. Он и сам чувствовал, что с его сердца сошла ледяная корка. Непривычно было чувствовать себя настолько раскрытым, но он решил рискнуть. — Доброе утро, — он бережно притянул Тайсэна к себе и поцеловал. Его губы были такими мягкими и тёплыми, и он ответил на поцелуй с таким ленивым удовольствием, что Цугэ почувствовал в себе силы свернуть горы. Но это продлилось ровно до момента, когда Тайсэн, расслабленный, ещё ни о чём не думающий, погладил Цугэ по спине и коснулся клейма. Он поспешно прервал поцелуй, выпутался из одеяла и пробормотал: — Пора вставать. Сегодня сложный день. Он торопливо нашёл на полу и набросил на плечи нижнее одеяние. Цугэ сел в постели, растерянно глядя, как Тайсэн умывается из кувшина, одевается и убирает волосы. Казалось, что тот Тайсэн, которого он видел только что, ему померещился. Этот человек снова был холоден и невозмутим. Выражение его глаз скрывала занавесь густых ресниц. Он расчёсывал волосы, зажав шпильку в зубах, и казалось, что больше ничто его не занимает. Цугэ закрыл лицо ладонью и с трудом перевёл дыхание. Его не волновало, что он сидит в постели совершенно голый — ему казалось, что на нём и кожи нет, не только одежды. “Хотя чего я ожидал?”, сказал он себе. Тайсэн вчера дал понять, что даже невиновным в поджоге его до сих пор не считает. И то сказать, родные мать с сестрой считают его убийцей, с чего судейский станет ему доверять. Это не помешало ему покувыркаться с Цугэ в постели, но, похоже, на стихи в стиле Му Каньши его твердокаменные принципы не распространяются: можно переспать и с убийцей. Но просто сказать “я на твоей стороне” — никогда, это против правил. Да и заслуживает ли Цугэ чего-то иного? Может, мой мудрец и был прав насчёт прошлого, подумал он. Но ты не учёл, старик, что, поворачивайся к нему хоть лицом, хоть спиной — оно само тебя догонит и огреет палкой по голове. Станет настоящим, а потом и будущим. Начнёт изводить сводящими с ума противоречиями. Оно убеждает тебя, что можно раскрыться и довериться, а в следующий момент уже бьёт под дых. Ему не снились кошмары этой ночью. Но легче от этого не становилось. Цугэ молча поднялся с постели и, не трудясь одеваться, сперва собрал разбросанные повсюду вещи, потом отправился чистить зубы размочаленной ивовой веточкой, умываться… Ему почти хотелось, чтобы Тайсэн лишний раз увидел все позорные метки до единой. Но Тайсэн даже не смотрел в его сторону. Цугэ не догадывался, что, тщательно убирая волосы в пучок, а затем одеваясь, Тайсэн пытался обуздать два чувства. Ощутив под своими пальцами клеймо, он вспомнил, как вчера жадно гладил шрамы, которые он сам и нанёс — напрямую или нет, не так важно. Тогда чувство вины вспыхнуло так внезапно и сильно, что его прошила дрожь. А за виной пришло отвращение к себе. Он отлично помнил и то, как вчера просил Цугэ дать ему кончить. Как он опять оказался совершенно беззащитен перед ним. А то, что произошло в темнице столичной управы, и вспоминать не надо было. И это лишало его сил. Он не знал, как заговорить о своей огромной вине, но даже вина не могла заставить его снять с себя кожу на глазах у Цугэ. К тому же, он действительно до сих пор не знал, кто убийца. Как бы он ни хотел оправдать Цугэ раз и навсегда, он не мог сделать это до конца расследования. В конце концов, этот человек врал ему в лицо несколько месяцев подряд. Как же он мог целоваться с ним, будто ничего этого не было, да ещё при свете дня? Тайсэн понимал, что его поведение противоречиво, но что он мог с этим поделать? А затем он ощутил и третье чувство: гнев. Гнев на Цугэ, который своей унизительной выходкой закрыл для него путь покаяния. И гнев на себя — за то, что он не может выкинуть из памяти хотя бы что-то из случившегося между ними. Наконец, оба, полностью одетые, повернулись друг к другу. Молчание, теперь не заполненное повседневными делами, повисло между ними. — Давай напоследок позавтракаем в чайной Ю, — наконец, сказал Тайсэн. — И заодно подумаем, как быть. — Давай, — бросил Цугэ. Утро было совсем ещё нежным, словно клейкий, едва распустившийся листок. Прозрачный свет пятнами падал на стены домов и деревянный настил улицы. Где-то впереди шуршала метла подметальщика. То и дело хлопали, открываясь, ставни. Протяжно заголосил точильщик: — Ножи, ножницы точим, починяем! Тайсэн и Цугэ шли молча, но боль постепенно притуплялась — какой бы острой она ни была, вечно так длиться не может, если что-нибудь её не заточит. — Я тебя ночью не пинал? — спросил Цугэ как ни в чём не бывало. — Нет. Я отлично спал. А что, тебе снова снились кошмары? — На этот раз нет. — Часто бывает? — Случается. В последнее время как будто покойник сны наводит. Снится, что я Владыка Тварей. — Говорят, — сказал Тайсэн, чувствуя, что всё тёмное, что всколыхнулось между ними этим утром, оседает до поры, но не исчезает до конца, — что сны — это отражение того, что происходит с нами днём. Ты много думаешь о нашем Владыке Тварей. — Не знаю. — Цугэ вспомнил, как разрушил чёрный камень в палатке художника, и неуютно повёл плечами. — Есть одна… а, ладно. Не буду сейчас тебе голову забивать. Расскажу, когда здесь закончим. — Как скажешь, — бесстрастно ответил Тайсэн. В любой другой момент он спросил бы Цугэ, что происходит, и тряс бы его, как кошка крысу, пока тот не рассказал всё о своих кошмарах, но сейчас стена отчуждения была слишком высока. Хозяйка чайной встретила их уже не так радостно, как вчера. На её миловидное лицо набежала такая мрачная тень, что Цугэ даже спросил: — Что, красавица, не с той ноги встала? Или неприятности? — Ох нет, господа, — она тут же широко заулыбалась, — всё замечательно в это замечательное утро. Прошу, садитесь. Пирожки, “черные улитки” и “серебряный лотос”, как и вчера? — Угадала, — Цугэ сел за стол. За завтраком, когда первый глоток чая в полной мере вернул обоим умственные способности, он спросил: — Надумал что-нибудь? — Предлагаю выбрать срединный путь, — предложил Тайсэн самым осторожным своим тоном. — Сегодня — отправиться в управу и ещё раз покопаться в документах, но на этот раз мы будем искать всё, что сможем найти о советнике Ване. — Вряд ли выгорит. Они тут скрытные ребята, в Тихой Излучине. — Да, но попытаться стоит. А завтра отправимся в столицу, а там будем действовать в зависимости от обстоятельств. Найти что-то о советнике Ване там будет гораздо проще, и, если мы нападём на след убийцы, то посмотрим, под силу ли нам окажется его свалить. Если нет — мы всегда можем перейти к твоему плану и залечь на дно. Цугэ, подумав, кивнул: — Разумно. Знаешь, я сегодня попробую погулять по здешним притонам, расспросить народ. — Тебя уже видели со мной. — Как ты сам сказал — попытаться стоит. Оба были такими спокойными и разумными, разговор шёл так легко. Никого из них это, конечно, не обманывало; напряжение никуда не ушло. Но каждый понимал, что следует думать головой и заниматься делом, не отвлекаясь на обиды, которые никто из них даже не мог назвать по имени вслух. Кроме того, сегодня им подали пирожки с рыбой. Не сказать, чтобы это залечило душевные раны, но сделало их немного терпимее. Они уже перешли на сладкое рисовое печенье, и Цугэ потихоньку придвинул мисочку поближе к Тайсэну, когда в чайную вошла целая компания. Их было четверо, но в крошечном зальчике сразу стало тесно. Все — молодые, жилистые, а двигались они с той почти обезьяньей небрежностью, которую Цугэ сразу узнал. — Госпожа Ю, нальёте нам по чашке чая? — Слушай, Юань, а куда потом? — Да к сому, есть дела. — Переться ещё туда… — Да не стопчешь ножки-то, — отрезал Юань. – Тебе, что, лень четыре ли пройти? Их грубые голоса, однако, совсем не напугали хозяйку чайной. Она улыбнулась им, словно шаловливым детям, и налила по чашке чая. Все четверо выпили, вежливо поблагодарили её и подошли к столу, за которым сидели расслабленно откинувшийся назад Цугэ и напряжённо выпрямившийся Тайсэн. — День добрый, — заговорил тот из них, что не хотел лишний раз стаптывать ноги. Он казался чуть помоложе и побойчее остальных. — И вам не хворать, — ровно ответил Цугэ. — Вы ж не местные? — Ну. — Тогда вы, наверное, заплутали немного? — дружелюбно заговорил парень по имени Юань. Он из всех четверых был самый невысокий и худой, но по возрасту старший, да и держался начальником. — Для приезжих простительно. Вы ж города не знаете. Тайсэн хотел было заговорить, но Цугэ коснулся его рукава. — Давайте я вам немного расскажу о нашем городе, — продолжал Юань. — Вы тут девушек пугаете, в старых делах копаетесь. Может, в столице так и принято. Но у нас здесь такое не любят. Не надо тут вынюхивать. И сюда ходить больше не надо. Цугэ молча слушал. Тайсэн бестрепетно допил чай. — А ещё лучше — уезжайте нахер из города, — прибавил ещё один член компании, лысый здоровяк. — Знаешь, — сказал Тайсэн, ставя чашку обратно на поднос, — теперь, когда ты это сказал, мне особенно хочется здесь задержаться. Самый молодой из компании беспокойно поправил амулет у себя на груди — рыбацкий узел. В рукаве у него блеснул металл. Цугэ оглядел остальных. Рукав Юаня тоже знакомо оттопыривался. У здоровяка за поясом был большой нож, а третий член шайки, до сих пор не сказавший ни единого слова, заложил правую руку за спину — на ней наверняка был ручной самострел. — Слушай, братец-рыбка, — терпеливо сказал Юань. — Я с тобой вежливо разговаривал. Тебе же лучше, если мы разойдёмся друзьями. Я вежливо поговорил, ты вежливо уехал. — Я не собираюсь вежливо общаться с преступниками, — сказал Тайсэн и поднялся с места, прежде чем Цугэ успел его остановить. — Не говоря уж о том, чтобы уезжать по вашему слову. Я подчиняюсь судье столичной управы, господину Рану Ришапи. У вас есть скреплённый его печатью указ? — Он вскинул брови в притворном удивлении. — Нет? Тогда ваши слова для меня ничего не значат. — Слышь, рыбка… — прорычал лысый здоровяк, выходя вперёд. Ладонь молодого нырнула в рукав, но Юань перехватил его за руку: — Погоди. В тот же миг Цугэ встал между напарником и четырьмя молодчиками: — Тайсэн, не надо. — И посмотрел на Юаня: — Мы вас услышали. Сейчас мы отсюда уйдём. Мы не хотим неприятностей. И вы их тоже не хотите. Когда он сдобрил своё послушание угрозой, на лицах молодчиков отразилось смутное облегчение, будто с ними наконец-то заговорили на родном языке. Они посмотрели в лицо Цугэ, переглянулись друг с другом. Пальцы Цугэ стиснули запястье Тайсэна, не давая ему вырваться вперёд. Наконец, ладони выскользнули из рукавов, и сами молодчики расслабились: — Добро. Тайсэн в ярости стиснул зубы, но Цугэ крепко приобнял его за плечи: — Идём. Чай мы всё равно допили. Тайсэн не стал сопротивляться и пререкаться на глазах у разбойников, но, едва они оказались на улице, вывернулся из хватки Цугэ: — Поджал хвост и меня выставил трусом! — Когда их четверо, а вас двое — это не трусость, — заметил Цугэ, подхватил его под локоть и повёл прочь, подальше от чайной Ю. Тайсэн вырвал руку, но всё же пошёл рядом с ним. — И это деловые люди, — продолжил Цугэ. — Не шелуха уличная. Слышал, они потом собирались “к сому”? Это значит в омут, в заводь. Так говорят контрабандисты о своём логове. А у контрабандистов здесь много людей. Ноздри Тайсэна раздулись. — Я императорский чиновник, — процедил он. — Я представляю государство. Я не могу, не хочу и не буду отступать перед преступниками. — Даже если они тебя убьют? — Конечно, — даже удивился Тайсэн. — Я знал, что жизнь дознавателя бывает опасна, когда пошёл служить. Цугэ почти задумчиво оглядел его: — Ты что, вообще ничего не боишься? — Но уважение в его голосе сменилось насмешкой, когда ему пришла на ум мысль: — Ах да. Ты боишься только одного — сделать что-то неправильно. — Да, — запальчиво ответил Тайсэн. — И то, что мы ушли из чайной, было неправильно. — Знаешь что действительно неправильно? — прорычал Цугэ, и они остановились посреди улицы. — Что? Цугэ мгновение смотрел ему в лицо и уже открыл рот для ответа, но вовремя взял себя в руки. — Ничего, — сказал он и провёл ладонью по лицу. — Оставим. У Тайсэна дрогнули губы, с которых уже готовы были сорваться резкие слова, но, по примеру Цугэ, он перевёл дыхание и кивнул: — Да. И ты прав. Положение правда было опасное. — И я попытался уйти с достоинством, — сказал Цугэ примирительным тоном. — Да, верно. Сперва небольшое движение сделал один, потом другой — и вот оба уже снова шли по улице. Мимо прогромыхала подвода с дровами. От реки тянуло холодом. На воде покачивалось несколько рыбацких лодок. Этот мирный вид не допускал даже мысли о разбойниках и контрабандистах. — Сейчас в управу, — сказал Тайсэн. — Я хочу рассказать о том, что нам угрожали. Цугэ ответил как можно мягче: — Дорогой мой, — он уже второй раз назвал Тайсэна так, и это уже начало вызывать неловкость, — кто напел им про нас, если не кто-то в управе? — Госпожа Мэ? — Госпожа Мэ не знает, что мы копаемся в старых делах. И ты видел амулет у молодого парнишки? Рыбацкий узел? Я видел такой же у стражника. — Мы обратимся сразу к делопроизводителю, — возразил Тайсэн. — Не может же вся управа быть куплена контрабандистами. Нынешняя судья весьма сурово преследует взяточников. С этим Цугэ согласился. Да и вообще Тайсэн был прав: если кто их и защитит, так это управа. Хоть Цугэ и не нравилась эта мысль. Однако к тому, что их ждало, не был готов даже он. — Господин Тии уверен, что ему не показалось? — спросила делопроизводительница с вежливой улыбкой. Это была женщина средних лет, круглолицая, с ясным и дружелюбным взглядом. — У нас очень мирный город, а вы в нём человек чужой. — Не показалось, — сухо ответил Тайсэн. — Я не стал бы беспокоить вас без веской причины. А когда императорскому чиновнику угрожают посреди бела дня — это более чем веская причина. — Я думаю, если они правда вам угрожали… — Если? — …то просто не знали, что господин Тии — чиновник. Вы ведь здесь по частному делу, не так ли? Вы не носите бирку на поясе. — Я одет в синее платье дознавателя, — отчеканил Тайсэн. — Оно прямо сейчас на мне. Он уже прекрасно понимал, что происходит, но должен был хотя бы попытаться. У Цугэ дёрнулась щека. Делопроизводительница пожала плечами: — Как я уже сказала, у нас мирный город. — Я хочу поговорить с судьёй. — Судья уехала в инспекционную поездку. — Кто её замещает? — А у вас есть доказательства, что всё это вообще произошло? — прямо спросила делопроизводительница. В её взгляде не осталось ни капли дружелюбия. — Может, кто-то это наблюдал? — Я всё видел своими глазами, — не выдержал Цугэ. — Какого ещё рожна тебе надо? — Кто-то, кроме вашего невоспитанного помощника, — сказала делопроизводительница, не моргнув глазом и даже не глядя на Цугэ. — А то, знаете, у нас мирный город, а вы… — …человек чужой, да, я уже слышал, — прорычал Цугэ. — Пошли отсюда. Тайсэн покачал головой. Настоящий страх заставил его мышцы заныть, поселился в костях. “У нас вообще нет союзников”, подумал он. Они стояли в самом обычном кабинете делопроизводителя. Тайсэн сам работал в таком. Часто заходил и в кабинет старика Ляня в столичной управе. Здесь на доске тоже висели портреты разыскиваемых преступников, громоздились стопки бумаг. Под локтём у делопроизводительницы лежали кисти и стояли наготове две тушечницы: с красной и обычной тушью. Пальцы на её правой руке почернели от постоянной письменной работы. Всё это было таким знакомым, таким обычным. Кажется, будто сходишь с ума. Как хорошо он понимал теперь ту чиновницу, покончившую с собой из-за советника Вана. — Пойдём, — тихо согласился он. — Погодите, — улыбнулась делопроизводительница и нашла сложенный листок бумаги в одном из многочисленных ящиков. — В управу пришло письмо на имя господина Тии. Тайсэн молча забрал письмо и вышел. Уже во внутреннем дворе управы Цугэ заглянул ему через плечо: — Вот оно что. — Твоих рук дело? — Ну. Я назвал твоё имя и сказал писать в управу, чтобы точно не разминуться с ответом. — Кто такая Линь Ниэниэ? — Моя знакомая, которой я отправил письмо из Белой Реки. Тайсэн развернулся к нему. Теперь он был по-настоящему взволнован: — Она работала в “Цветке жимолости”. — Именно. Взгляд Тайсэна метнулся к письму, а руки уже начали вскрывать его, но Цугэ коснулся его рукава: — Лучше не здесь. — Ты прав. В мирном городе у чужаков что-то слишком много недоброжелателей. Лучше вернуться на постоялый двор. В дороге их обоих снедало нетерпение, но Тайсэн делал первые выводы как мог: — Она запечатала письмо, — отметил он. — Конечно, не печатью, а каким-то украшением, но всё же. — Способы вскрыть незаметно всегда есть, — жизнерадостно отозвался Цугэ, и Тайсэн ответил ему мрачным смешком. Едва они вернулись на постоялый двор и вошли в комнату, Цугэ запер дверь, а Тайсэн вскрыл письмо и принялся читать вслух: — “Дорогой братец Цугэ! Как ты поживаешь? У нас всё хорошо. Ли с постоялого двора передавал привет. Он к нам часто захаживает. Ты спросил, знавала ли я Белую Орхидею. Я была с ней знакома. Не знаю, кто ходил у неё в покровителях… — Цугэ беззвучно воздел руки к небу, — но вот что я могу рассказать. Вспомню всё, что знаю, вдруг тебе пригодится. Во-первых, она пользовалась большой славой. Красавица, прекрасно играла на пипе и пела. Помнишь такого советника Вана?” — Тайсэн поднял взгляд на Цугэ: — Кто не помнит советника Вана. — И вернулся к чтению: — “Его осудили за огромные взятки и всякое такое. Так вот, госпожа Мэ поставляла ему девушек — и певиц, и танцовщиц, и просто греть постели его гостям. Он устраивал у себя в поместье праздники для избранных друзей. Вот с одним-то из них и закрутила интрижку Белая Орхидея. Большая шишка. К нему она и убежала. Я слышала один разговор. У Белой Орхидеи была подруга по имени Снежный Ирис. Так вот, я подслушала, как она спрашивает у Белой Орхидеи: “А что если твой покровитель тебя не ждёт?”. А та отвечает: “Конечно, ждёт. Он всегда мечтал о сыне, он сам мне говорил. И у него действительно большое сердце. Я до сих пор не убежала к нему только из-за проклятого Вана. Сама понимаешь, все его дела прочесали частым гребнем, искали взятки и прочее. Но теперь всё закончилось, и я могу приехать к нему вместе с ребёнком”. А больше я ничего не знаю. Белая Орхидея держала свою связь и тем более побег в большой тайне. Она ухитрялась даже письма своему покровителю отправлять через голову госпожи Мэ и не делиться с ней некоторыми его подарками. Надеюсь, это тебе поможет. Расскажи потом, чем дело кончилось! Твоя сестричка Ниэниэ”. Закончив чтение, Тайсэн умолк и задумался. Цугэ, сидевший на постели, разочарованно цокнул языком: — Ничего нового. — О нет, — сказал Тайсэн изменившися голосом. — Это письмо — ключ ко всему. — Да ладно. Тайсэн сел за столик и открыл свой походный письменный прибор. — Некий чиновник с огромным трудом избежал кары за свои общие дела с легендарным взяточником и казнокрадом, — сказал он, достав палочку туши. — Страшная угроза пронеслась в волоске от него. Ещё немного — и его голова красовалась бы на пике рядом с головой советника Вана. Но, стоило ему вздохнуть с облегчением, — продолжал он, пока его руки будто сами собой растирали тушь, — как приходит письмо от певички. Меж тем вся Тихая Излучина знает, что госпожа Мэ устраивала пирушки для Вана. Стоит известной красавице из “Цветка жимолости” появиться у него в доме, как подозрения вспыхнут с новой силой. А девушка даже не задумалась об этом. Она не подозревает, насколько опасна она для своего покровителя. — Тайсэн добавил воды в тушечницу и принялся размешивать. — Возможно, она даже написала в письме какие-то опрометчивые слова, которые он принял за угрозу. Ему нужно избавиться от опасной свидетельницы. Пока девушка ждёт его на постоялом дворе, надеясь на большое сердце своего любовника, он и не думает ехать туда сам. Он посылает своих людей, чтобы они убили её, убили его собственного ребёнка и погубили вместе с ними ещё тридцать три человека, а истинную причину преступления не заподозрил никто и никогда. Цугэ резко вдохнул. Его смуглое лицо посерело. — Думаю, он, как мы и предполагали, хотел изобразить несчастный случай. Не удалось, но ему улыбнулась удача — в поджоге обвинили единственного выжившего… Отложив палочку туши, Тайсэн поднял глаза на Цугэ. — Что же нам дальше делать? — выдавил тот. — Как узнать, кто это? — Поговорить со Снежным Ирисом, конечно. — Мы всё это время её ищем. — Но теперь мы знаем её имя, — улыбнулся Тайсэн. — Это же просто прозвище. Тайсэн впервые за всё время разговора немного смутился: — Цугэ, — сказал он, доставая лист бумаги и кисть, — мы были круглыми дураками. Это же очевидно. Всё это время подруга Белой Орхидеи была у нас под самым носом. Ирис — символ верности. Что ещё символизирует верность? — Ты сдавал императорский экзамен, а не я. — Нефрит. Что это за иероглиф… Он не успел договорить. Цугэ изменился в лице и вскочил с постели. — Верно, — кивнул Тайсэн. — “Ю”! И она совершенно этого не скрывает. В её чайной всё украшено изображениями ирисов, даже варенье из лепестков ириса! Более того. Все помнят, что к подруге Белой Орхидеи захаживал разбойник — а в её чайной ошиваются явные преступники. Сомнений нет. Это она. — Девять блядских преисподних, — восторженно выругался Цугэ. — Ты гений. Тайсэн смутился и предпочёл сменить тему: — Вопрос в том, как к ней подобраться. Эти четверо могут следить за чайной или за нами. — Наверняка следят. Послушай, Тайсэн. — Цугэ сел на пол напротив столика, подался вперёд и заговорил со всей убедительностью, на какую только был способен. — Давай я пойду туда. Я знаю, что это за люди. Я умею с ними говорить. — Ты опять хочешь играть по их правилам, — заметил Тайсэн. — Ну да. Но так и надо. В гости со своим чайным прибором не ходят. Помнишь, как вышло с госпожой Мэ? Тайсэн скрестил руки на груди: — Прошу заметить, что почерпнуть в весёлом доме хоть какие-то сведения удалось именно мне. — И сильно они нам помогли? — буркнул Цугэ. Эти слова были большой ошибкой. Тайсэн вскинул брови: — Что, прости? Ты сейчас говоришь мне, что я был совершенно бесполезен? — Нет, но с допросами в этом деле у тебя что-то плохо складывается! Эти слова задели Тайсэна только сильнее, но они разбудили в нём не обиду и не гнев, а чувство вины. — Так дай мне сделать хоть что-то полезное, — тихо сказал он. — Мы в полшаге от того, чтобы узнать имя убийцы. — Именно, — холодно отозвался Цугэ и поднялся на ноги. — И ты не хочешь, чтобы эти полшага сделал кто-то, кроме тебя. — Что? — прошипел Тайсэн и в одно мгновение вскочил. Тушечница опасно вздрогнула, и одинокая клякса расплылась на белом листе бумаги. — Я, по-твоему, настолько тщеславен? Цугэ издевательски развёл руками: — Кое-кто мне не доверяет и хочет быть единственным героем сказки. Тайсэн, бледный от ярости, подошёл к нему вплотную. — Я мог бы всю свою жизнь пользоваться славой дознавателя, который дважды поймал ужасного Дана Рэнке. И мне для этого нужно было только позволять ей растекаться во все концы империи. Вместо этого я рискую карьерой, жизнью и, что хуже всего, поступаюсь своими принципами ради попытки оправдать тебя. Где мне хоть капля пользы от этого дела? — Не знаю, но не пытайся меня убедить, что ты делаешь это ради меня, — процедил Цугэ, наклоняясь к нему. — Ты плюнул на меня всеми способами. Не надо хотя бы кормить меня ложью. — Я? Плюнул? Это ты плевал мне в лицо всё время нашей дружбы! Ты плюнул мне в лицо тогда, в темнице! — Тайсэн впервые на памяти Цугэ кричал по-настоящему, в полный голос. — Ты! Использовал! Меня! — Он толкнул его раз, другой, третий, будто пытаясь впечатать эти слова Цугэ в грудь. — А потом появился в Белой Реке как ни в чём не бывало, чтобы снова использовать меня и мои чувства! — У тебя вообще есть чувства? — рявкнул Цугэ. — Я думал, у тебя вместо сердца свод законов империи. — Не тебе обвинять меня в том, что я стремлюсь жить по закону. — Конечно. — Голос Цугэ упал почти до шёпота. Изуродованная щека дрожала, так что казалось, будто он злобно усмехается. — Я-то всё делаю неправильно. За исключением игры в колечко и свайку, конечно. Вот тогда ты не очень-то возражаешь против моего беззаконного поведения. — Да как ты смеешь, — выдохнул Тайсэн. Цугэ отступил назад и прошёлся по комнате. Его ярость достигла предела, за которым он чувствовал себя лёгким, почти невесомым. — Просто говорю правду, — весело отозвался он. — Ты же любишь правду. А правда заключается в том, что у тебя нет чувств. Ни ко мне, ни к кому-то другому. Мы отлично покувыркались пару раз. Из-за этого тебе немного неприятно вспоминать, что по твоей милости у меня клеймо во всю спину. Но на самом деле единственное, что тебя волнует, единственное, чего ты хочешь — это быть во всём идеальным и правильным. Быть лучше всех, ты сам сказал. Тайсэн молчал. Его сжатые в кулаки руки тряслись. А Цугэ продолжал: — Ни пятнышка на одежде! Ни пятнышка на репутации! Только вот в чём штука, Тайсэн. Ты не лучше всех. Ты такой же, как эти контрабандисты. Как твоя мать, которая тебя бросила. Даже почти такой же, как я. Такой же, как все в этом мире. А в этом мире… Я говорил тебе как-то, что мир – это хаос. Давай-ка объясню проще: в этом мире всем на всех насрать. — Фальшивое веселье постепенно исчезало из голоса Цугэ, и теперь он скрипел, как заржавленный ворот. Теперь, развернувшись к Тайсэну, он с трудом выплёвывал слова: — И не пытайся делать вид, что тебе не насрать на меня. Иди, наслаждайся славой. Будь чистым и непогрешимым. Только вот что я думаю о твоей чистоте и непогрешимости. И, схватив со столика тушечницу, Цугэ выплеснул тушь прямо Тайсэну на грудь, на его синее одеяние дознавателя. Чёрное пятно расплылось по ткани. Тайсэн был так поражён, что даже не пошевелился. Он молча смотрел на Цугэ широко раскрытыми глазами. Цугэ поставил тушечницу обратно на столик, бросил: — Я в чайную. Жди к часу лошади, — и вышел из комнаты. Но к часу лошади он не вернулся.