Холодные Узы (БенцГарфилд)

‎Тем временем на импровизированной королевской кухне Топтен пытался открыть банку предварительно упакованных замороженных питательных кубиков церемониальным ножом для писем. ‎ ‎— Майкл, дорогой, — заныл Топтен, борясь с металлом, — клянусь, Высшее Командование Аэтерии создаёт всё так, чтобы это мог открыть только Альфа со встроенной насадкой-открывашкой. ‎ ‎Майкл, который аккуратно сортировал медицинские принадлежности принца, даже не поднял взгляда. ‎ ‎— Топтен, используй мультитул, который я упаковал. И прекрати жаловаться. Мы живы, относительно в тепле, и у нас достаточно винтажного синт-вина как минимум для трёх праздничных, пусть и преждевременных, ужинов. ‎ ‎— Но я планировал глубоко печальный трагический монолог о своей неминуемой гибели! — Топтен драматично взмахнул ножом для писем. — Он включает исчезновение в тенях, забытую банку икры и мои последние слова в виде пассивно-агрессивного замечания о плохой вентиляции. ‎ ‎Гарфилд, вернувшийся после оценки конструкции с решительным блеском в глазах, прислонился к дверному косяку, наблюдая за ними. ‎ ‎— Можешь оставить мелодраму на потом, Топтен. Моральный дух — высокий приоритет в моей повестке. ‎ ‎— Итак, инвентаризация завершена? ‎ ‎— Да, Ваше Высочество, — доложил Майкл. — Достаточные медицинские запасы, отличные личные пайки и, к счастью, ваш сундук с личной библиотекой прибыл. А ещё две полные сумки принадлежностей для вязания. Не знаю зачем. ‎ ‎— Для снятия стресса, — просто ответил Гарфилд. ‎ ‎— Мои предки верили, что повторяющиеся движения успокаивают инстинктивное трение Альфы и Омеги. ‎ ‎— А я думал, это просто хобби, — пробормотал Топтен, наконец открывая банку. Он закинул в рот питательный кубик со вкусом "Пряная ледниковая ягода." — Фу. Теперь мне грустно. Видите? Атмосфера идеально подходит для трагедии! ‎ ‎Гарфилд не смог сдержать тихий, искренний смешок. Это был мимолётный, печальный звук, быстро подавленный. ‎ ‎— Нам нужно отвлечься, — решил Гарфилд. Он посмотрел на двух своих помощников, своих верных друзей. — Что-то, что напомнит нам, что мы не просто замороженные активы. ‎ ‎Гарфилд ушёл в свою личную гостиную — небольшое помещение с тяжёлым резным деревянным столом. Ему нужно было побыть одному. Волнение от кризиса угасало, уступая место глубокой внутренней боли, всегда сопровождавшей изоляцию. ‎ ‎Он сел, положив руку на гладкую поверхность стола. ‎ ‎Холод убивает эмоции. ‎ ‎Но холод не убивал их; он лишь замораживал их. И постоянное давление подавления было источником его глубочайшей печали. ‎ ‎Он был принцем, будущим режима, построенного на эмоциональной стерильности. Его предназначением было быть символом контроля. Но под тяжёлым плащом своего долга он оставался Омегой, жаждущим связи, которую ему было запрещено иметь. Он жаждал хаотичного, живого, тёплого чувства настоящего влечения и желания — чувства, которое всё его общество считало слабостью. ‎ ‎Подавление не останавливало чувства; оно лишь загоняло их внутрь, где они гноились, словно скрытая рана. ‎ ‎Я стану королём, и я буду один. Он опустил голову, глубоко дыша. ‎ ‎Запах его подавителя был резким и медицинским. Он ненавидел его. Он хотел — хотя бы на мгновение — сбросить слои льда и почувствовать что-то настоящее, даже если это было опасно. ‎ ‎Опасность, осознал он, находилась прямо за соседней дверью. ‎ ‎Он поднялся и бесшумно подошёл к соединяющей двери, ведущей в помещения охраны. Камень был холодным под его рукой. Он прижал к нему ухо. Он не слышал ничего, кроме слабого, ритмичного звука тяжёлых ботинок по камню — Бенц ходил взад-вперёд. Хищник, удерживаемый в клетке. ‎ ‎Ощущение возбуждения вернулось — острое и опьяняющее, прорезающее печаль. Это был не просто страх; это было ужасающим, непреодолимым магнитным притяжением. Бенц был воплощением всего, чего требовала Аэтерия: холодный, дисциплинированный, Альфа. Гарфилд был всем, чего Аэтерия боялась: эмоциональный, инстинктивный, Омега. ‎ ‎И они были заперты вместе в разрушающейся, забытой Крепости, пока шторм запечатывал их судьбу. ‎ ‎Гарфилд закрыл глаза и позволил себе одно мгновение чистого, запретного желания — вспышку жажды, от которой его руки задрожали. Он хотел почувствовать тепло рук этого альфы, сломать дисциплину этого мужчины, увидеть, как лёд в его глазах тает. ‎ ‎Это была безрассудная, самоубийственная фантазия. ‎ ‎Он отступил, заставляя маску вернуться на место. Он был принцем. Ему нужно было обеспечить безопасность Крепости. ‎ ‎Позже тем же вечером, после скудного ужина из холодных пайков, Бенц пришёл в гостиную принца для последнего отчёта по безопасности. ‎ ‎Он постучал один раз — точный, резкий звук — и вошёл, не дожидаясь ответа. ‎ ‎Гарфилд читал за своим столом; перед ним лежал тяжёлый том в кожаном переплёте. Единственная светосфера создавала ореол вокруг его головы, подчёркивая чёткие линии челюсти и элегантное напряжение в плечах. ‎ ‎Бенц остановился в трёх шагах от входа в комнату. ‎ ‎— Финальный патруль завершён, Ваше Высочество. Все внутренние двери забаррикадированы. Единственный открытый проход — туннель снабжения, который находится под наблюдением Павла. Пу несёт дежурство у ваших покоев. ‎ ‎Гарфилд медленно заложил страницу и закрыл книгу. Название, вытисненное потускневшим золотом, гласило: "Разрушение Королей." ‎ ‎— Благодарю, Командир, — ровно сказал Гарфилд. — Подробный отчёт. Но мне нужна более детальная оценка структурных проблем. ‎ ‎Он указал на большую древнюю карту, разложенную на боковом столе. ‎ ‎— Покажите мне, где камень наиболее слаб. Я хочу знать, где произойдёт следующий обвал. ‎ ‎Бенц почувствовал всплеск профессионального восхищения, смешанный с чисто альфа-инстинктивным желанием просто сказать омеге, что безопасно. Он подавил и то, и другое. ‎ ‎Он подошёл к карте, положив свою большую мозолистую руку на холодный пергамент. Расстояние между ними резко сократилось. ‎ ‎— Здесь, Ваше Высочество, — Бенц указал на участок возле центрального шпиля. — Камень в этом секторе — песчаник, а не гранит. Постоянные циклы замерзания и оттаивания нарушили его целостность. Если внутреннее отопление выйдет из строя, этот участок разрушится первым. ‎ ‎Гарфилд наклонился ближе, и его плечо коснулось тяжёлого форменного пальто Бенца. Контакт был электрическим — острым и мгновенным, словно вспышка статического разряда. ‎ ‎Гарфилд едва заметно вдохнул. Он чувствовал запах альфы — аромат резкого озона, холодного металла и глубоко подавленного запаха чистого доминирования. Это опьяняло. ‎ ‎Бенц застыл; каждая мышца его тела напряглась. Запах принца, даже под тяжёлым химическим удушением, внезапно стал сильнее, ближе. Это был мягкий мускус и зимние цветы, и это было разрушительно. Его Альфа рвался изнутри. Слишком близко. Слишком тепло. Опасность. ‎ ‎— И генераторы находятся ближе всего к песчанику, — заметил Гарфилд низким, хрипловатым шёпотом. Он смотрел не на карту. Он смотрел на горло Бенца, на слабую пульсацию в мощной колонне мышц. ‎ ‎Бенц опустил взгляд. Близость принца была почти невыносимой. Он чувствовал подавленную потребность, исходящую от Омеги — не сексуальную потребность, а первобытную, жизненно важную срочность. ‎ ‎— Да, Ваше Высочество. Нам придётся переместить основной блок, если температура продолжит падать. ‎ ‎Голос Бенца был хриплым. ‎ ‎— Опасная задача, — сказал Гарфилд, наконец встречаясь взглядом с Бенцем. В тусклом свете его глаза казались тревожно-серыми, пронизывающими и понимающими. — Задача, которую, полагаю, вы оставите для себя, командир. ‎ ‎— Это мой долг, принц. ‎ ‎— Долг, — повторил Гарфилд, и это слово прозвучало как вызов. ‎ ‎Он выпрямился, наконец отстраняясь. Потеря контакта стала для Бенца физическим ударом. ‎ ‎Гарфилд вернулся к своему столу, поднимая закрытую книгу. Он повернулся и посмотрел на Бенца взглядом, в котором смешались насмешка и глубокая, бездонная печаль. ‎ ‎— Командир, в Аэтерии нас учат, что долг — единственное, что удерживает нас в живых. Но я обнаружил, что долг — это просто красивое слово для клетки, которую мы строим сами для себя. ‎ ‎Он сделал паузу, его взгляд был печальным и прямым. ‎ ‎— Мы находимся в последнем месте на земле, где можем притворяться, что у нас нет чувств. Я предлагаю, командир, чтобы мы оба постарались помнить, кем должны быть, а не тем, кем этот шторм может соблазнить нас стать. ‎ ‎Это было предупреждением, печальным вызовом и первым выстрелом в личной войне, которая должна была разгореться между ними. ‎ ‎Бенц понял, что это был знак уходить, восстановить дистанцию, укрепить лёд. ‎ ‎Он выполнил идеальное, чёткое приветствие, его челюсть была напряжена. ‎ ‎— Понял, Ваше Высочество. Доброй ночи. ‎ ‎Он развернулся и быстрым шагом вышел, его сердце билось о рёбра не из-за страха перед штормом, а из-за внезапного, ужасающего осознания: Омега-Принц не просто увидел его контроль — он бросил ему вызов. И Бенц уже проигрывал эту борьбу. ‎ ‎Шторм бушевал снаружи, но настоящее тепло уже начинало нарастать внутри холодных каменных стен Крепости.