Холодные Узы (БенцГарфилд)

‎Сырая энергия запретного поцелуя всё ещё висела в покоях принца, словно грозовой фронт, делая воздух ещё холоднее. Жёсткое отвержение Бенца — немедленное объявление поцелуя "ошибкой" — оставило болезненную, ноющую пустоту в груди Гарфилда. Он знал, что реакция альфы не была личной; это был рефлекторный срыв человека, чья личность полностью построена на дисциплине, столкнувшегося с полным системным крахом. ‎ ‎Но понимание причины не делало боль менее острой. ‎ ‎Гарфилд подошёл к окну, прижимаясь лбом к ледяному стеклу. Он чувствовал холод на коже, но тепло губ Бенца всё ещё горело под поверхностью. Он намеренно спровоцировал тот второй поцелуй, проверяя силу Связи, и проверка прошла с ошеломляющим успехом. Связь была не просто физическим принуждением; это был разрушительный усилитель эмоций. ‎ ‎Он устал от этой игры. Он устал от холода. ‎ ‎— Ваше Высочество, — мягко произнёс Майкл, входя в комнату со свежим термо-пледом. — Запах командира… ослабевает. Но ваш повышен. Вам нужно успокоить свой организм. ‎ ‎Гарфилд не двинулся. ‎ ‎— Я не могу успокоить свой организм, Майкл. Он только что заклеймил меня своими руками, а затем сбежал, словно я был чумой. Моя омега знает разницу между защитным инстинктом и настоящим, личным отвержением. ‎ ‎— Командир — альфа высшего порядка, — заметил Майкл, кладя плед на кресло. — Его жизнь буквально определяется его контролем. Потерять его хотя бы на секунду — катастрофа для его личности. Он отверг не вас; он отверг Связь и то, что она означает для его долга. ‎ ‎— Связь — это и есть я, — пробормотал Гарфилд, отворачиваясь от окна. — А его долг убивает его. И ещё делает его опасно высокомерным. Нам нужна информация, которую он не даст, а он слишком занят попытками притвориться, будто последних двенадцати часов никогда не было. ‎ ‎Взгляд Гарфилда стал жёстче. ‎ ‎— Мы дадим ему дистанцию. Но бездействовать не будем. Крепость сейчас стабильна, но мы не знаем, насколько надолго. Машина питается Волей, а Бенц пытается морить её голодом. ‎ ‎Пока Бенц и Гарфилд боролись со своими внутренними демонами, недавно назначенная патрульная группа — Павел (Альфа) и Майкл (Бета) — готовилась к своей миссии по проверке внешних вентиляционных шахт. ‎ ‎Они встретились в центральном коридоре — пространстве, теперь освещённом несколькими спасёнными фонарями, создающими длинные движущиеся тени. ‎ ‎— Командир Бенц выразился ясно, — заявил Павел, застёгивая утеплённое пальто. Его лицо было мрачным. — Проверка структурной целостности. Никаких несанкционированных отклонений. Держаться подальше от крыла принца, если только не объявлена чрезвычайная ситуация. ‎ ‎Майкл, столь же тепло одетый, кивнул. ‎ ‎— Принц Гарфилд тоже выразился ясно: найти внешние вентиляционные шахты, оценить ущерб от Шторма и сообщить о любых признаках древней инженерии у поверхности. ‎ ‎— Итак, у нас противоречивые приказы, резкое падение температуры и долгий запах двух крайне нестабильных высокоприоритетных персон, пропитавший воздух, — сухо заключил Павел. — Обычный вторник, значит. ‎ ‎— Хуже, — вздохнул Майкл, поправляя шарф. — От тебя пахнет чистой, сдерживаемой тревогой, Павел. А от меня — трёхдневным застоявшимся синтетическим чаем и нарастающим ужасом. Мы прекрасно экипированы. ‎ ‎Они двинулись вперёд, и их шаги эхом разносились по холодным тихим коридорам. ‎ ‎Павел обычно был стоиком, но напряжение последних суток истощило его. ‎ ‎— Что они делают, Майкл? ‎ ‎— Они борются со Штормом, Крепостью, всем своим обществом и друг с другом, — честно ответил Майкл. — И проигрывают. Бенц пытается решить духовную проблему военными методами. Гарфилд пытается использовать желание как политическое оружие. ‎ ‎— И феромоны, — пробормотал Павел, потирая затылок. — Настоящий запах альфы Бенца раньше… это было нечто пугающе прекрасное. Он был настолько сильным, что Пу едва не сбило с ног. ‎ ‎Майкл остановился, прислонившись к холодной каменной стене. ‎ ‎— Думаю, именно поэтому Бенц отреагировал так резко. Он всю жизнь отрицал силу такого уровня. Позволить ей вырваться наружу — даже ради спасения Крепости — для него равносильно смерти. Он должен убить Связь, прежде чем она уничтожит его личность. ‎ ‎Павел посмотрел на Майкла, и его альфа-взгляд смягчился. ‎ ‎— У нас нет такой проблемы, ведь так? ‎ ‎— Нет, — мягко улыбнулся Майкл; это был редкий момент искреннего спокойствия. — Мы сами это выбрали. Никакого политического приказа, никакой смертельной ситуации, вынуждающей к связи. Просто два человека, выбравшие комфорт и здравый смысл. ‎ ‎Павел протянул руку и мягко сжал плечо Майкла. ‎ ‎— Спасибо тебе за здравый смысл. Сейчас он мне очень нужен. Альфа во мне крайне встревожен состоянием моего командира. ‎ ‎Они продолжили обход — тихое, простое дежурство поддержки и товарищества, резко контрастирующее с разрушительной страстью, бушующей по соседству. ‎ ‎Тем временем Топтен и Пу — двое оставшихся помощников — занимались совместным снабжением. Им поручили достать аварийный запас высококачественного довоенного синт-шоколада принца из запертого шкафа в служебной кладовой. ‎ ‎Пу, вооружённый одним ненадёжным фонарём, пытался вскрыть замок согнутой скрепкой. ‎ ‎— Это просто смешно, — пожаловался Топтен, прислоняясь к холодной каменной стене; синяя пряжа всё ещё была запутана вокруг его запястья. — Принц рискует своей жизнью и сердцем, альфа-командир переживает экзистенциальный кризис, а мы застряли здесь, пытаясь освободить жиро-содержащие сладости. ‎ ‎— Но, Топтен, — прошептал Пу, высунув язык от сосредоточенности, — подумай о морали. Это не просто шоколад. Это символ цивилизации! Разница между тем, чтобы есть спрессованный гравий, и тем, чтобы получить один роскошный кусочек горького какао — это разница между тем, чтобы сдаться, и тем, чтобы устроить успешную контрреволюцию. ‎ ‎Наконец замок щёлкнул. Пу осторожно открыл шкаф и достал маленькую украшенную жестяную коробку. ‎ ‎— Успешная контрреволюция, работающая на тяге омеги, — сухо прокомментировал Топтен. ‎ ‎Пу широко улыбнулся. ‎ ‎— Именно! Мы, Беты, — настоящие герои. Бенц и Гарфилд застряли в изматывающем цикле А ‎альфа-доминирования и омега-сопротивления — весь этот жар, подчинение и украденные поцелуи. ‎ ‎Пу театрально вздрогнул. ‎ ‎— Слишком много усилий! Мы занимаемся практичностью. ‎ ‎Он поднял банку с шоколадом. ‎ ‎— Вот это практичность. Никаких первобытных порывов. Никакого краха общества. Только хороший замок и вкусная награда. ‎ ‎Топтен не смог сдержать смех; звук был тонким, но настоящим в холодном воздухе. ‎ ‎— Ты прав, Пу. Наша миссия проще: быть заземляющей силой. ‎ ‎Поддерживать юмор. И следить за тем, чтобы у принца было достаточно кофеина и какао, чтобы справляться со своим трагически красивым альфой. ‎ ‎Пу мудро кивнул, убирая банку. ‎ ‎— Мы — якори, Топтен. Благородный, высокофункциональный фоновый шум для их глубоко болезненной, великолепной драмы. ‎ ‎Вернувшись в помещения охраны, Бенц пытался запустить диагностику военного коммуникационного массива. Это было бессмысленным занятием, так как остаточное электромагнитное поле машины всё ещё делало его бесполезным, но это хотя бы давало ему чем занять дрожащие руки. ‎ ‎Сосредоточенности у него не было вовсе. Слабый сладкий запах принца, теперь почти скрытый подавителями, всё ещё отпечатался в воздухе, а воспоминание о поцелуе бесконечно крутилось у него в голове. ‎ ‎Ошибка. Чудовищная ошибка. ‎ ‎Внезапно его накрыла сильная волна холода. Это была не окружающая температура; холод был глубже, острее, вызывая мурашки на руках под формой. ‎ ‎В тот же самый момент Бенц почувствовал отчётливый внутренний укол печали — волну глубокой тихой безнадёжности, которая не ощущалась как его собственная. ‎ ‎Он ударил рукой по столу, сердце бешено колотилось. ‎ ‎Он понял это: печаль принадлежала Гарфилду. Внезапный холод был внешним проявлением раненой омега-системы принца, реагирующей на отвержение. ‎ ‎Альфа Бенца взревел — на этот раз не от желания, а от защитной ярости. ‎ ‎Связь реальна. Ему больно. Я сделал это с ним. ‎ ‎Он бросил диагностические инструменты и быстрым шагом подошёл к соединяющей двери. Он не собирался её открывать, но ему нужно было убедиться, что принц в безопасности. ‎ ‎— Принц Гарфилд, — позвал Бенц низким, властным, едва контролируемым голосом. — Докладывайте о состоянии. Вы в порядке? ‎ ‎Тишина растянулась — мучительная и долгая. Бенц ждал, его рука зависла над замком. Если понадобится, он выбьет дверь. ‎ ‎Наконец голос Гарфилда ответил — ровный и холодный, звучащий невозможным образом близко несмотря на тяжёлое дерево между ними. ‎ ‎— Я совершенно в порядке, командир. Я просто размышляю о жестокости обстоятельств. ‎ ‎— Обстоятельства закончились, — настаивал Бенц, его голос был тяжёлым от вынужденного спокойствия. — Связь временная. Не зацикливайтесь на ней. Сосредоточьтесь на своём долге. ‎ ‎— Мой долг — обеспечить выживание Аэтерии, — резко ответил голос Гарфилда; теперь в нём звучало холодное неповиновение. — И если эта Крепость питается Связью, тогда моё выживание неразрывно связано с силой этой Связи. Ваше отвержение не помогает структурной целостности, командир. Оно активно её подрывает. ‎ ‎Гарфилд превратил Связь в оружие. Он использовал именно то, чего Бенц боялся больше всего, чтобы заставить альфу подчиниться. ‎ ‎Бенц прислонился лбом к холодному дереву двери, выпуская долгий мучительный выдох. Холод в комнате снова усилился — прямое отражение нарастающего неповиновения и боли Гарфилда. Он знал, что должен сделать. Он не мог поддерживать такой уровень подавления, пока Связь активно наказывала Крепость за это. ‎ ‎— Принц, — произнёс Бенц; его голос опустился до низкого, побеждённого шёпота — звука глубокого подчинения. — Завтра я пересмотрю логистические отчёты вместе с вашей командой. И я признаю необходимость Связи для структурной стабильности. Но мне нужно ваше обещание: никаких дальнейших физических контактов. ‎ ‎— Мы обсудим условия завтра, командир, — ответил Гарфилд; его голос всё ещё оставался холодным, но внезапный сильный холод в комнате начал отступать, сменяясь едва уловимым, опасным теплом. — Спокойной ночи. ‎ ‎Бенц ещё долго оставался прижатым к двери, слушая мягкий, ровный ритм дыхания омеги сквозь дерево. Он проиграл первую стратегическую битву. Связь и острый ум принца заставили его уступить. ‎ ‎Теперь перед ним стояла новая, пугающая реальность: вынужденная, постоянная близость с единственным человеком, способным растопить века льда, защищавшего его. ‎