Восхитительный скандал: сила удара.

Комната Тодороки находилась на четвёртом этаже общежития. Дверь была самая обычная. Табличка с именем, никаких наклеек, никаких украшений. Соседи давно привыкли, что из-под двери иногда тянет холодом или, наоборот, жаром - в зависимости от настроения хозяина. Никто не стучал без необходимости. Никто не заходил. Поэтому, когда Шото повернул ручку и вошёл, он ожидал увидеть привычную картину: минималистичный футон на полу, низкий столик с недопитой чашкой чая, книжную полку без единой лишней вещи, холодный свет луны из окна. Вместо этого он увидел Бакуго. Кацуки Бакуго сидел на его футоне. По-турецки. В домашней чёрной футболке с черепом и свободных серых штанах. Босой. С абсолютно невозмутимым видом листал какой-то журнал, который явно взял с полки Шото - что-то про теорию боя на ближней дистанции. Рядом на полу стояла открытая банка газировки и лежала горсть карамелек в разноцветных фантиках. — ...Ты перепутал мою комнату со своей? — спросил Тодороки, застыв в дверях. Ладонь всё ещё лежала на ручке. Мозг пытался обработать входящие данные, но картинка отказывалась складываться. Бакуго поднял глаза от журнала. Медленно. Лениво. С тем самым выражением, которое он обычно приберегал для особо наглых противников перед тем, как разнести их в щепки. — Нет, — сказал он и перевернул страницу. Шото моргнул. Закрыл дверь за спиной - щелчок замка прозвучал неестественно громко в тишине комнаты. Прислонился спиной к двери, скрестил руки на груди. Попытался оценить ситуацию с точки зрения логики. Логика молчала. — Твоя комната этажом выше, — заметил он. — Дверь с табличкой «Бакуго». Ты там живёшь. — Без тебя знаю. — Тогда почему ты здесь? Бакуго захлопнул журнал, отбросил его в сторону и наконец посмотрел на Шото прямо. Взгляд был колючим, но не злым. Скорее вызывающим. Таким, каким смотрят на человека, с которым собираются играть в очень опасную игру. — Потому что ты опять ушёл, — произнёс он серьёзно. Голос был ниже обычного. Без привычного рыка. — После раздевалки свалил. После тренировки свалил. Я ждал в гостиной, а ты не пришёл. Решил, что ты опять в своей долбаной подсобке. Проверил - нет. Тогда пошёл сюда. А ты шлялся где-то ещё битый час. — Я гулял, — Шото чуть нахмурился. — В парке. Думал. — О чём? — О тебе. Слово повисло в воздухе. Бакуго замер. Его пальцы, которые до этого крутили карамельку, сжались в кулак. Фантик хрустнул. — Ты... — он осёкся. Потом резко выдохнул через нос, и из ноздрей чуть не пошёл дым. — Ты вообще фильтруешь, что говоришь, или как? — Нет, — спокойно ответил Шото. — Зачем? Он отлепился от двери и прошёл вглубь комнаты. Сел на футон напротив Бакуго - не вплотную, но достаточно близко, чтобы их колени почти соприкасались. Взял одну из карамелек, развернул фантик, закинул в рот. Яблочная. Он не любил сладкое, но карамельки Бакуго были исключением. Потому что сам Бакуго для него был исключением. — Ты вломился в мою комнату без разрешения, — констатировал он, посасывая конфету. — Сидишь на моём футоне. Читаешь мой журнал. Ешь свои карамельки. Ждёшь меня. Это что-то значит? — Это значит, что ты задолбал, — выпалил Бакуго. Но уши уже горели. И он не отодвинулся, когда Шото сел ближе. — Ты вечно исчезаешь. То в подсобке спишь, то в парке бродишь. Я не могу... — он запнулся, подбирая слово, но нужного не нашлось. — Просто не могу, блядь, сидеть и ждать, пока тебя опять кто-нибудь табуреткой по башке огреет. Шото медленно наклонил голову. Свет луны из окна падал на его лицо, разрезая пополам - ледяную и огненную стороны. Карамелька перекатилась за щекой. — Ты беспокоился, — сказал он. — Заткнись. — Ты пришёл в мою комнату, потому что хотел убедиться, что я в порядке. — Я сказал - заткнись! — И взял с собой карамельки. На случай, если я проголодаюсь после прогулки. Бакуго рванулся вперёд и схватил его за ворот футболки - той самой, которую Шото надел в раздевалке. Притянул к себе. Их лица оказались на расстоянии вдоха. Красные глаза полыхали, челюсти сжаты так, что желваки проступили под кожей. — Ты невыносим, — прошипел он прямо в губы. — Ты знаешь это? Ты невыносим. Ты ходишь и делаешь вид, что тебе всё равно. А потом говоришь такие вещи, от которых я, блядь, не знаю, куда себя деть. Чего ты хочешь? А? Чего ты от меня хочешь?! Шото не отстранился. Он смотрел на Бакуго - на подрагивающие от напряжения ноздри, на капельку пота на виске, на искусанные губы. И чувствовал, как внутри, с левой стороны, разгорается что-то горячее и нежное одновременно. — Я хочу, чтобы ты не уходил, — сказал он тихо. — Ты спрашивал, что ты для меня делаешь. Ты делаешь так, что я не чувствую пустоты. Я не знаю, как это называется. Но когда тебя нет, я ищу тебя. Когда ты рядом, я чувствую тепло. Вот здесь. Он взял руку Бакуго - ту, что сжимала воротник - и медленно, осторожно, приложил её к своей груди. Слева. Туда, где билось сердце. Бакуго замер. Ладонь лежала на тёплой половине груди, прямо над сердцем, и он чувствовал его ритм. Быстрый. Неровный. Живой. Шото Тодороки, который никогда не показывал эмоций, сидел перед ним с сердцем, бьющимся как сумасшедшее, и прижимал его ладонь к своей груди, будто это было единственное доказательство, которое у него было. — Блядь, — выдохнул Бакуго. Это было единственное слово, которое он смог выдавить. Его пальцы дрогнули. Он не убрал руку. Вместо этого разжал кулак и распластал ладонь по груди Шото — по тёплой коже под тонкой тканью футболки. Почувствовал, как сердце бьётся прямо под его пальцами. Быстро. Как его собственное. Он сжал пальцы, не обращая внимания на то, что жамкает грудь Тодороки. — Я не уйду, — сказал он хрипло, глядя в сторону. — Дурак. Я уже.. Никуда не ухожу. Ты что, не заметил? — Заметил, — Шото чуть улыбнулся. Той самой улыбкой, от которой у Бакуго скручивало живот. — Поэтому ты здесь. Я рад этому. Бакуго фыркнул. Убрал он руку медленно, нехотя, будто отрывал от магнита - и рухнул спиной на футон, раскинув руки в стороны. Уставился в потолок. — Ты вообще понимаешь, что творишь? — спросил он у потолка. — Я Бакуго Кацуки. Я не обнимаюсь. Не жду никого в комнатах. Не таскаю карамельки на случай, если кто-то голодный. А с тобой я делаю всё это на автомате. Почему? Шото лёг рядом - на спину, плечом к плечу. Их руки соприкоснулись. Бакуго слегка сжал пальцы, переплетая, и Тодороки поднял их сплетённые руки, разглядывая. — Может, потому что я тебе нравлюсь? — предположил он спокойно, ощущая тёплые и шершавые руки Кацуки. — Может, — буркнул Кацуки, напрочь забыв про всё на свете, уставившись на их руки, — А может, ты просто действуешь мне на нервы. Я ещё не решил. — Хорошо, — Шото повернул голову и посмотрел на его профиль - на острый нос, на сжатые губы, на светлые ресницы, почти прозрачные в лунном свете. — У тебя есть время. Я никуда не тороплюсь. Они лежали на футоне, глядя в потолок, разделяя тишину и касание. И где-то между хрустом фантиков и мерным дыханием, граница между «бесит» и «нужно» окончательно истончилась. Но оба знали: это только начало.