Карусель для двоих

Глава 10. Корень

Это случилось ночью. Макото лежал на спине, уставившись в потолок. Толстовка Такумы висела на стуле — он так и не вернул её. Просто не мог заставить себя снять её с того места, где она висела уже три дня. Она пахла уже не Такумой, а этой комнатой — пылью, дешёвым стиральным порошком и почему-то страхом. Спать не хотелось. Вернее, хотелось, но организм отказывался. Что-то грызло изнутри — какая-то мысль, которую он отгонял годами, а теперь она лезла наружу, потому что рядом появился человек, который заставлял чувствовать. А когда начинаешь чувствовать одно — лезет всё остальное. Макото сел на кровати, обхватил голову руками и выдохнул. — Блядь, — прошептал он в тишину. Он не любил думать о прошлом. Не любил копаться в себе. Психология для него была привилегией тех, у кого есть время и деньги на то, чтобы платить незнакомцам за выслушивание их проблем. У него не было ни того, ни другого. И он всегда считал, что сильный альфа должен справляться сам. Но сейчас он не справлялся. Всё началось с того грёбаного пончика. С того момента, как Такума протянул ему сладкую булку с корицей и сказал: «Сладкое делает всех добрее». Макото тогда хотел послать его куда подальше. Но не послал. Взял. Съел. И с тех пор что-то сломалось в механизме, который позволял ему не чувствовать. И теперь все старые раны, которые он заклеил грубостью и агрессией, начали кровоточить. Первая память. Ему пять лет. Он стоит посреди гостиной, сжимая в руках рисунок — солнце, дом, три фигурки: мама, папа и он. Он нарисовал его в детском саду, и воспитательница сказала, что это очень красиво. Он бежал домой, чтобы показать маме. Мама сидит на кухне с сигаретой. Она всегда с сигаретой. Дым плывёт к потолку, и Макото кажется, что в комнате туман. — Мама, смотри! — он протягивает рисунок. Она берёт его двумя пальцами, как что-то грязное, смотрит секунду, а потом рвёт пополам. — Что это? — её голос холодный, как лёд. — Солнце? Солнце не бывает зелёным. Ты идиот? Деревья не растут из крыши. Ты вообще умеешь рисовать или только воздух тратишь? Макото смотрит на разорванный рисунок. Он не плачет. Он уже научился не плакать. Плакать нельзя — мама бьёт, когда плачешь. За то, что «позоришь семью своими соплями». — Иди в свою комнату, — говорит мать, затягиваясь. — И не выходи, пока не нарисуешь нормально. Он идёт в свою комнату. Закрывает дверь. Садится на пол и смотрит на белый лист перед собой. Он никогда больше не нарисует солнце. Макото сжал простыню в кулаке и зажмурился. — Хватит, — сказал он себе. — Не надо. Но память не слушалась. Она текла как река, которую он пытался перегородить годами, а теперь плотина рухнула. Вторая память. Ему восемь лет. Он пришёл из школы с четвёркой по математике. Четыре балла из пяти — это хорошо. Учительница сказала, что он молодец. Мать сидит за тем же столом, с той же сигаретой. Она не работает. Она никогда не работала. Отец приносит деньги, а мать тратит их на сигареты и жалобы на жизнь. — Четыре? — переспрашивает она, когда он показывает дневник. — Почему не пять? У соседского мальчика пять. Он альфа, как и ты. Почему он лучше? — Я старался, — тихо говорит Макото. — Старался? — мать выдыхает дым ему в лицо. — Знаешь, что бывает с теми, кто просто старается? Они становятся никем. Они работают за копейки и дохнут в одиночестве. Ты хочешь быть никем? — Нет, — шепчет он. — Тогда иди и учи. Пока не будет пять, не выйдешь из комнаты. Он уходит в свою комнату. Сидит за столом три часа, пока за окном не темнеет. Он не понимает, как сделать из четвёрки пятёрку. Но он сидит и смотрит в учебник. Потому что если он выйдет без пятёрки, мать скажет, что он слабак. Скажет, что он не настоящий альфа. Отец приходит поздно. Он заглядывает в комнату Макото, видит его за столом, вздыхает и закрывает дверь. Никто не говорит: «Иди спать». Никто не гладит по голове. Макото засыпает за столом в половине первого ночи. Пятёрки не появляется. Утром мать ставит ему двойку за поведение. Потому что он «позволил себе уснуть, не сделав домашку». Макото открыл глаза. Он не заметил, как сжал кулак так сильно, что ногти впились в ладонь. Кровь не пошла, но остались глубокие красные полумесяцы. Он посмотрел на свои руки. Руки альфы — большие, сильные, способные убить. Но в детстве они были маленькими. И никто не взял их в свои. Десять лет. Макото ломает нос однокласснику. Не потому, что хотел. А потому что тот сказал: «Твоя мать — алкашка, да? Она вечно орёт на весь двор». Это была правда. Но правду говорят только враги. Его вызывают к директору. Отец не приходит — он на работе. Приходит мать. Она орёт на директора, что её сын не мог этого сделать, что это всё клевета. Но в машине, по дороге домой, она поворачивается к нему и её глаза — пустые, холодные — смотрят без капли жалости. — Ты опозорил меня, — говорит она. — Ты должен был сделать так, чтобы никто не узнал. А теперь вся школа будет говорить, что у Танаки Макото мать — истеричка. Они правы, но они не имеют права это говорить. Это моя репутация. Ты понял? — Понял, — говорит Макото. Он не понимает. Ему десять. Но он говорит «понял», потому что так легче. Дома мать не разговаривает с ним три дня. Она проходит мимо, как сквозь пустое место. В школе одноклассники шарахаются от него — он сломал нос альфе, он опасен. Он один. Совсем один. Отец приходит, садится на диван, включает телевизор и ничего не говорит. Он никогда ничего не говорит. Макото сидит в своей комнате и смотрит в стену. Он решает, что больше никогда не будет показывать слабость. Никогда не будет просить о помощи. Никогда не будет надеяться, что кто-то его поймёт. Он выстраивает стену. Кирпич за кирпичом. И ему кажется, что она нерушима. — Идиот, — шепчет Макото в темноту. — Грёбаный идиот. Стена пала. Её разрушил какой-то мелкий омега с розовыми глазами, который купил ему пончик и сказал, что у него красивые глаза. Макото встал с кровати, подошёл к маленькому окну и упёрся лбом в холодное стекло. На улице было темно. Ни одной звезды. Только мокрый асфальт и далёкие фонари. — В чём твоя проблема? — спросил он себя, и голос прозвучал хрипло, будто он не пользовался им несколько дней. — Ты боишься, что кто-то войдёт внутрь? Или ты боишься, что кто-то увидит, что внутри? Он знал ответ. Он боялся, что Такума увидит ту дыру, которая зияла у него в груди. Дыру, которую прожгла мать своими словами и своим молчанием. «Ты никто». «Ты не настоящий альфа». «Ты позоришь семью». Альфа должен быть сильным. Альфа не должен плакать. Альфа должен всё контролировать. Альфа должен добиваться. Альфа должен. Должен. Должен. Должен. А кто сказал? Мать. Она вдалбливала это в него с пелёнок. Каждое её слово было как удар. И когда он вырос и стал сильным — физически, — внутри всё равно остался тот пятилетний мальчик с разорванным рисунком, который не понимает, почему мама его не любит. — Она не любила меня, — сказал Макото в стекло. — Никогда. Сказать это вслух оказалось одновременно страшно и освобождающе. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как бетонные плиты. Но они были правдой. Правдой, которую он игнорировал четырнадцать лет. Четырнадцать лет. Макото заканчивает младшую школу. У него хорошие оценки (в основном четвёрки и пятёрки), он выиграл районные соревнования по бегу, и его хвалят учителя. Мать сидит на родительском собрании с каменным лицом. Потом, дома, она говорит: — Ты бы мог быть первым. Но ты был третьим. Третий — это ничто. Первых помнят, третьих — забывают. — Я сделал всё, что мог, — говорит Макото. — Всё, что мог? — мать усмехается, и в этой усмешке столько яда, что он чувствует, как горит кожа. — Если бы ты делал всё, что мог, ты бы был первым. Ты просто ленивый. Как твой отец. Упоминание отца — самый страшный яд. Потому что Макото не хочет быть как отец. Отец — слабый. Отец терпит её годами и ничего не говорит. Отец — альфа, который позволяет омеге командовать собой. — Я не он, — цедит Макото сквозь зубы. — Докажи, — говорит мать. — Стань кем-то. А пока ты просто мальчик, который приносит третьи места и думает, что этого достаточно. Макото уходит в свою комнату и бьёт стену кулаком. Гипсокартон проминается, но не ломается. Он бьёт снова и снова, пока костяшки не начинают кровоточить. Он не плачет. Альфы не плачут. Но он ненавидит её. Так сильно, что ненависть заполняет всё естество, не оставляя места ни для чего другого. — Я ненавижу тебя, — шепчет Макото в темноту комнаты. — Думаешь, я забыл? Я ничего не забыл. Он говорит матери, которой здесь нет. Которая живёт в другом городе, возможно, сейчас курит ту же сигарету и жаловалась бы на жизнь, если бы он взял трубку. Он не берёт трубку уже два года. Она звонит иногда. В четыре утра. Чтобы напомнить, что он позорит семью своей стажировкой в парке. Чтобы сказать, что он «мог бы поступить в университет, но не захотел, потому что ты всегда был безвольным тюфяком». Чтобы добавить: «Не удивлюсь, если ты останешься один на всю жизнь. Кому ты нужен с таким характером?». Макото всегда молчит. Не даёт ей удовольствия слышать, как он злится или плачет. Но каждое её слово остаётся внутри. Застревает, как пуля в мягких тканях. И теперь, когда Такума говорит ему хорошие вещи, эти пули начинают болеть. Потому что он не верит хорошим вещам. Он привык к плохим. — Неужели она была права? — спрашивает он себя. — Неужели я никто? Он смотрит на свои руки — большие, в мелких шрамах от драк и работы. Он смотрит на комнату — ободранные обои, продавленный матрас, дешёвая рисоварка. Он вспоминает, как сегодня ел ужин палочками, потому что ложка сломалась, а новую он не купил. Никто. Бедный альфа, снимающий угол у старухи. Но потом он смотрит на стул, где висит толстовка Такумы. Вспоминает, как тот сказал: «Ты — это ты. Мне хорошо рядом с тобой». И это не укладывается в картину мира, которую построила мать. — Почему? — шепчет Макото. — Почему ты не боишься меня? Почему ты не видишь, какой я никчёмный? Почему ты вообще тратишь на меня время? Вопросы без ответов. Но они есть. И они значат больше, чем все мамины слова. Макото садится на пол, прислоняется спиной к стене и закрывает глаза. Он не психолог. Он не знает, как правильно «прорабатывать травмы». Всё, что он умеет — злиться, рычать и крушить. Но сейчас, сидя в темноте своей маленькой комнаты, он делает единственное, на что способен. Он признаёт факты. 1. Мать никогда его не любила. Возможно, она вообще никого не любила. Это не его вина. 2. Его агрессия — это не характер. Это броня. Которую он надел, чтобы никто не смог причинить ему боль так, как причиняла она. 3. Он боится быть слабым, потому что в его мире слабость наказывалась. А Такума... Такума не наказывает. И это пугает сильнее, чем любой крик. 4. Он не знает, как быть мягким. Он не умеет говорить «прости», «спасибо», «ты мне нравишься». Потому что эти слова прибиты к горлу гвоздями, которые заколотила мать. 5. Ему страшно. Очень страшно. Потому что если он позволит себе полюбить — а он уже позволяет, — то мать окажется права в том, что он слабый. Но если он не позволит, то останется один навсегда. — Я не хочу быть один, — говорит он вслух. Голос дрожит. Впервые за много лет голос дрожит. Он не плачет. Альфы не плачут. Но где-то глубоко внутри, там, где живёт тот пятилетний мальчик с разорванным рисунком, кто-то плачет. Кто-то, кого Макото прятал очень долго. — Я не буду как ты, — шепчет он матери, которой здесь нет. — Я не буду ломать то, что люблю. Я не буду превращать жизнь в ад для тех, кто рядом. Я не буду такой, как ты. Он открывает глаза. В комнате темно, но он видит толстовку Такумы на стуле. Она всё ещё там. Макото поднимается с пола, подходит к стулу и берёт толстовку в руки. Ткань мягкая, тёплая. Запаха уже почти нет, но он помнит его. — Я не знаю, что делаю, — говорит он толстовке. — Я не знаю, как быть с тобой. Я не знаю, как быть с... этим. Он замолкает. Потому что «это» — любовь. И это слово страшнее всех проклятий матери. Макото вешает толстовку обратно на стул и возвращается к кровати. Он ложится, натягивает одеяло до подбородка и смотрит в потолок. Он не решил ничего. Не понял, как жить дальше. Не нашёл ответов. Но он сделал первый шаг. Он посмотрел правде в глаза. И правда оказалась уродливой, как мамина сигарета на белой скатерти. — В следующий раз, когда она позвонит, я не возьму трубку, — говорит он себе. — Не возьму. Никогда. Он закрывает глаза и засыпает только под утро. И снится ему не мать. Снится колесо обозрения, усыпанное огнями, и кто-то маленький, тёплый смеётся рядом, перекрикивая ветер. Снится тот, ради кого он, возможно, однажды научится быть не идеальным альфой. А просто человеком. Конец десятой главы.