Карусель для двоих

Глава 12. Пустота

Это не было спонтанным решением. Макото думал об этом три недели. Каждый вечер, лёжа на продавленном матрасе и глядя в потолок с сырым пятном. Каждое утро, когда открывал глаза и понимал, что ему снова нужно прожить день. Каждую ночь, когда не мог уснуть без сигарет, а сигареты уже не помогали. Три недели без Такумы. Три недели тишины в телефоне. Три недели, как он заблокировал единственного человека, который смотрел на него так, будто он чего-то стоил. Школа превратилась в туман. Макото перестал ходить на уроки. Учителя звонили, но он не брал трубку. В какой-то момент пришло письмо от классного руководителя: «В случае пропуска ещё трёх занятий вы будете отчислены». Макото прочитал и сжёг письмо, чиркнув зажигалкой над раковиной. Он не хотел больше ничего. Ни школы, ни работы, ни парка с его дурацкими огнями и дурацким смехом. Он хотел, чтобы всё закончилось. В тот день он проснулся в три часа дня. Не потому, что выспался — он уже не помнил, что такое высыпаться. Просто его тело больше не различало день и ночь. Он сел на кровати, обвёл взглядом комнату. Серую. Пустую. Вонючую. Пепельница на столе была переполнена — он уже неделю не выносил окурки. Пол был усыпан крошками и грязными носками. На стуле всё ещё висела толстовка Такумы. Он смотрел на неё долго. Потом встал, снял со стула, понюхал. Запаха уже не было. Только дешёвый порошок и пыль. — Пора, — сказал он вслух. Голос был хриплым. Он не разговаривал ни с кем несколько дней. Он оделся. Не знал, зачем. Может быть, привычка. Может быть, не хотел, чтобы его нашли в трусах. Натянул чёрные джинсы, серую футболку — ту самую, с дырочкой на вороте. Поверх накинул куртку, которую не стирал уже месяц. В кармане лежала пачка сигарет. Семь штук. Он выкурил одну, стоя у окна. Дым смешивался с сырым воздухом, врывающимся через форточку. За окном моросил дождь. Осень въелась в город, как болезнь. Он докурил, затушил о подоконник, положил окурок в карман — не хотел оставлять следов. Потом сел за стол, взял ручку и лист бумаги. Думал долго. Что писать? «Простите»? Кому? Матери? Отцу? Ему было плевать, что они подумают. Такуме? Но Такума не увидит. Он в чёрном списке. Навсегда. Макото написал одно слово: «Хватит». Без подписи. Без объяснений. Он вышел из комнаты, когда стемнело. Хозяйка была в своей половине дома — он слышал, как там гремит телевизор. Прошёл мимо её двери бесшумно, как тень. Не хотел, чтобы она запомнила его лицо в последний раз. На улице было холодно. Дождь моросил в лицо, но Макото не чувствовал. Он сунул руки в карманы и пошёл в сторону парка. Не в парк. В переулок за парком. Туда, где они иногда курили с технарями. Там была старая заброшенная котельная — железная будка с заколоченными окнами, куда никто не ходил. Он знал это место. Знал, что там никого не будет. Он зашёл внутрь через дыру в стене. Внутри пахло ржавчиной, мочой и сыростью. Темно. Только слабый свет с улицы просачивался сквозь щели в досках. Макото сел на холодный бетонный пол, прислонился спиной к стене и достал пачку. Пять сигарет. Он закурил одну, глядя в темноту. В голове было пусто. Не больно, не страшно. Просто пусто. Как и должно быть. Когда человек решает умереть, он перестаёт бояться. Или должен перестать. Макото не боялся. Он уже умер внутри. Оставалось только сделать тело таким же пустым. Он уже всё придумал. Не прыгать с крыши — слишком много шансов выжить и остаться калекой. Не резать вены — он боялся крови. Не таблетки — денег на упаковку не хватило бы. Он повесится. Купит верёвку в хозяйственном магазине. Привяжет к балке под потолком. Есть одна комната в старом доме на окраине, куда никто не заходит. Он проверил. Там высокий потолок, крепкая балка. Всё продумано. Всё просто. Он просто должен встать и пойти. Магазин работает до десяти. Успеет. Но он сидел в котельной и курил. Третья сигарета. Четвёртая. Пятая. Пачка опустела. Он смял её в кулаке и отбросил в угол. — Вставай, — сказал он себе. — Иди. Не всталось. Ноги не слушались. Или слушались, но он не давал им команды. Что-то держало его на месте. Что-то липкое, тёплое, что росло в груди, несмотря на всю пустоту. «Он придёт», — подумал Макото. — «Если я не приду завтра в парк, он…» Он оборвал мысль. Такума не придёт. Макото заблокировал его. Такума не знает, где он живёт. Не знает, где эта котельная. Не знает ничего. «Руи знает», — всплыло в голове. — «Руи видел, как ты куришь. Руи сказал, что Такума переживает. Может, они ищут? Может, они…» — Это неважно, — прошептал Макото в темноту. Но это было важно. Потому что он всё ещё сидел на холодном полу, а не шёл в магазин за верёвкой. Потому что где-то глубоко, там, где он похоронил всё, что когда-то было живым, теплилась маленькая искра. «Завтра», — решил он. — «Завтра сделаю. Сегодня — слишком темно. Сегодня — дождь. Завтра…» Он врал себе. И знал это. Он вышел из котельной через час. Дождь усилился. Промок до нитки, но не чувствовал холода. Шёл медленно, глядя под ноги, чтобы не наступать в лужи. Механические движения. Тело работало само, пока голова была отключена. Дома он снял мокрую одежду, бросил на пол, рухнул на кровать. Смотрел в потолок. «Слабак», — подумал он. — «Даже это не можешь сделать как следует. Трусливый, никчёмный, жалкий альфа. Мать была права. Ты никто. Ты не способен даже…» Мысль не закончилась. Потому что в дверь постучали. — Мимиро-кун? — голос хозяйки. — Вам письмо. Принесли вечером, но вы не открывали. Макото не ответил. Письмо просунули под дверь. Белый конверт, без обратного адреса. Он лежал и смотрел на него долго. Потом сполз с кровати, взял конверт, разорвал. Внутри был листок. Почерк — аккуратный, с наклоном, чуть дрожащий. «Мимиро-кун. Я не знаю, что происходит. Ты заблокировал меня, и это было больно. Очень больно. Но я понял, что дело не во мне. Дело в тебе. В чём-то, что ты не можешь мне сказать. Я не буду лезть. Не буду писать ещё. Только одно: я здесь. Если захочешь говорить — я приду. Если захочешь молчать — я посижу рядом. Если захочешь, чтобы я ушёл — я уйду. Но я буду ждать. Сколько понадобится. Твой, Такума.» Макото перечитал письмо три раза. Потом ещё раз. Потом разорвал его пополам. Потом склеил скотчем. Потом положил на стол рядом с пепельницей. Он сел на кровать, обхватил голову руками и замер. Внутри что-то трещало. Стена, которую он строил годами, давала трещины. Не от агрессии и ненависти — от чего-то другого. От слов, написанных дрожащим почерком на дешёвой бумаге. «Твой, Такума». Он не плакал. Альфы не плачут. Но он сидел так до утра, глядя в одну точку, и не мог пошевелиться. За окном рассвело. Серое, мокрое, без надежды. Но Макото всё ещё был жив. И это было самое страшное. Утром он не пошёл в магазин. Не пошёл в старый дом на окраине. Не искал верёвку. Он сидел на кровати, курил (купил новую пачку по дороге домой вчера, когда возвращался с дождём) и смотрел на разорванное-склеенное письмо. В голове было пусто. Но теперь в этой пустоте брезжил маленький, слабый свет. Он не знал, что делать дальше. Не знал, как жить. Не знал, как смотреть в глаза Такуме после всего. Но он знал одно: он не пошёл в ту комнату. Не взял верёвку. Не закончил. Потому что кто-то написал: «Я буду ждать. Сколько понадобится». И этот кто-то верил в него больше, чем он сам. Макото достал телефон, разблокировал контакт Такумы и написал одно слово: «Живи.» Отправил. Выдохнул. Ответ пришёл через минуту. Такума: «Я жив. А ты?» Макото долго смотрел на экран. Пальцы дрожали, когда он набирал ответ. Макото: «Пока да.» Он не знал, будет ли завтра. Не знал, сможет ли встать с кровати. Но сейчас, в этот момент, он сделал маленький шаг. В сторону жизни. Конец двенадцатой главы.