Карусель для двоих

Глава 13. Чужие колёса

Дождь не прекращался третьи сутки. Макото стоял под козырьком технического корпуса, сжимая в пальцах сигарету, и смотрел, как вода стекает с крыши мутными струями. Он не должен был быть здесь. Сегодня у него выходной. Но он пришёл, потому что дома стены давили сильнее, чем обычно. Он не заметил, как рядом остановилась машина. Чёрный седан. Дорогой. Макото не разбирался в марках, но эта выглядела так, будто стоила больше, чем вся его жизнь. Стекло опустилось. — Садись, — сказал Йошо. Макото повернул голову. Йошо сидел за рулём, в чёрной водолазке, с красными волосами, собранными в низкий хвост. Его черные глаза смотрели спокойно, без обычной враждебности. — Иди нахуй, — ответил Макото и затянулся. — Садись, я сказал. Не хочу, чтобы ты торчал здесь и пугал детей. Макото хотел послать его ещё раз, но почему-то не послал. Может, потому что замерз. Может, потому что внутри всё равно было пусто. Он затушил сигарету о стену, сунул окурок в карман (привычка, чтобы не оставлять следов) и открыл заднюю дверь. — На переднее, — сказал Йошо. — С хуяли? — Потому что я не таксист. Макото скрипнул зубами, но пересел на переднее сиденье. Хлопнул дверью сильнее, чем нужно. Машина качнулась. Йошо ничего не сказал. Просто включил поворотник и выехал с парковки. В машине пахло кожей и дорогим освежителем. Чисто. Стерильно. Макото чувствовал себя грязным пятном на идеальном сиденье. Он достал новую сигарету. — В машине не курят, — сказал Йошо, не глядя. — А я курю. Йошо помолчал секунду, потом опустил стекло с его стороны. — Дуй в окно. Но если пепел упадёт на обшивку — выкину тебя на хер прямо на трассе. Макото усмехнулся. Не потому, что было смешно. Просто потому, что Йошо впервые говорил с ним не как начальник с подчинённым, а как... равный? Макото не знал. Ему было плевать. Он прикурил, выпустил дым в открытое окно. Ветер задувал капли дождя в салон, но Йошо не закрыл стекло. Они ехали молча минут десять. Макото курил, смотрел на серое шоссе и чувствовал, как привычная злоба поднимается из груди, как кислота из желудка. — Зачем ты меня посадил? — спросил он, не глядя на Йошо. — Хочешь прочитать нотацию? Сказать, что я плохо влияю на Такуму? — Нет, — ответил Йошо ровно. — Тогда нахуя? Шеф? Контроль? Решил проверить, не спиздил ли я что из реквизита? Йошо не ответил. Это бесило. Макото всегда бесило, когда люди молчали. Молчание напоминало ему мать. — Ты, блядь, такой же, как все, — продолжил Макото, глядя в окно. — Альфа с деньгами, с тачкой, с баблом. Смотришь на такого, как я, и думаешь: «Ещё один неудачник, который не справился с жизнью». Угадал? — Не угадал. — А что тогда? Жалеешь? — Макото выпустил дым в потолок, специально, чтобы Йошо заёбался. — Не надо меня жалеть. Я не калека. Я альфа. У нас всё пиздецки, просто мы не нюним. Йошо молчал. Машина ехала по мокрой дороге. Дворники ритмично шуршали по стеклу. — Ты знаешь, в чём проблема альф? — сказал Макото, не ожидая ответа. — Нам нельзя. Вот просто нихуя нельзя. Нельзя плакать — ты баба. Нельзя просить о помощи — ты слабак. Нельзя сломаться — ты позоришь свою грёбаную природу. А если ты всё-таки сломался, то ты не альфа. Ты хуйня с горы, которую надо спрятать, чтобы никто не увидел. Он затянулся. Сигарета почти догорела. — Моя мать вбила это мне в голову с пелёнок. «Альфы не плачут. Альфы не жалуются. Альфы не показывают слабость. Ты альфа — будь мужиком, твою мать». И я был. Сраным мужиком. Дрался, ломал носы, терпел, не ныл. А теперь я сижу в твоей тачке, курю в окно и чувствую, что внутри всё сгнило. Потому что нельзя всё это держать в себе. Потому что рано или поздно ты лопнешь. Как гнилой мешок. Он затушил сигарету о внешнюю сторону двери (пепельницы в машине не было, а кидать бычок на дорогу не позволяли остатки воспитания) и сунул окурок в карман. — И знаешь, что самое забавное? — он повернулся к Йошо. — Такума — омега. Ему можно. Он может плакать, может жаловаться, может просить о помощи. Ему все простят. А мне — нет. Потому что я альфа. Потому что я должен быть камнем. А камни не выёбываются, что им больно. Он замолчал. В машине стало тихо. Только шум дождя и дворников. Йошо не смотрел на него. Смотрел на дорогу — спокойно, сосредоточенно. Макото ждал ответа. Нотации. Проповеди. Хотя бы «соберись, тряпка». Вместо этого Йошо сказал: — Пиздеж. Одно слово. Тихим, ровным голосом. Без эмоций. Макото замер. — Чего? — Пиздеж, — повторил Йошо, перестраиваясь в другой ряд. — То, что ты сказал. Полный пиздеж. Он замолчал. И продолжил вести машину, будто ничего не произошло. Макото смотрел на него, приоткрыв рот. Этот высокомерный, холодный альфа, который всегда смотрел на него свысока, только что сказал мат. Не в смысле «выругался». А в смысле — сказал одно слово, короткое, ёмкое, и заткнулся. Макото привык к мату. Он сам матерился через слово. Но Йошо... Йошо был из тех, кто говорил правильно, чисто, без сленга. Йошо был из благополучных. Из тех, у кого всё есть. Из тех, кто не имеет права материться. И этот мат прозвучал как пощёчина. Как признание. Как: «Я тебя слышу. Я не согласен. Но я здесь». — Ты... — начал Макото. — Я сказал, — перебил Йошо. — Думай. Макото отвернулся к окну. Дождь стучал по стеклу. Он достал ещё одну сигарету, но не закурил. Просто крутил её в пальцах, чувствуя, как внутри что-то скребётся. Пиздеж. Всё, что он сказал — пиздеж. Или не всё? Или часть? Или Йошо просто не хочет с ним спорить? — Ты считаешь, что альфы могут плакать? — спросил Макото в окно. — Считаю, что альфы могут всё, что могут люди, — ответил Йошо. — Потому что мы не инопланетяне. Мы те же самые. С мясом и кровью. — Но общество... — Общество не живёт твою жизнь. Оно не просыпается в твоей постели. Ебать общество, Макото. Макото вздрогнул. Йошо назвал его по имени. Впервые. — Ты поэтому не плачешь? — спросил Макото. — Потому что похуй на общество? Йошо промолчал. Но его пальцы на руле чуть сжались. — Я не плачу, потому что у меня нет причин плакать, — сказал он наконец. — Не потому, что я альфа. — Врёшь, — выдохнул Макото. — Может быть, — Йошо не отводил взгляда от дороги. — Но это моё дело. Как и твоё — решать, плакать тебе или нет. Машина остановилась у светофора. Дождь усилился. В салоне стало темно и тесно. — Я не могу, — сказал Макото. — Даже если захочу. Сломано что-то. Внутри. Не текут слёзы. Только злоба. — Злоба — это тоже слёзы, — сказал Йошо. — Просто другие. Загорелся зелёный. Машина поехала дальше. Макото не знал, куда они едут. Ему было всё равно. Он смотрел на профиль Йошо — прямой нос, жёсткая челюсть, красные волосы, выбивающиеся из хвоста. И впервые за всё время не чувствовал к нему ненависти. — Ты зачем меня посадил? — спросил он снова, тише. Йошо помолчал. Потом сказал: — Такума просил. Макото сжал сигарету в пальцах так, что она сломалась. Табак посыпался на колени. — Ему не надо обо мне беспокоиться. — А ему похер, что надо, а что нет. Ты же знаешь. — Я заблокировал его. — Знаю. Он плакал три дня. Потом перестал. Сказал, что ты вернёшься, когда будешь готов. Макото закрыл глаза. В голове гудело. Плакал. Такума плакал. Из-за него. — Я не заслуживаю, — сказал он. — Это не тебе решать, — ответил Йошо. Они въехали в какой-то район. Макото не смотрел. Он сидел, уставившись в свои колени, и чувствовал, как внутри всё сжимается и разжимается, как больной орган. — Высади здесь, — сказал он, когда машина остановилась на очередной светофор. — Мы не доехали, — сказал Йошо. — Высади, я сказал. Йошо посмотрел на него. Долго. Потом открыл замок дверей. Макото вышел под дождь. Сразу промок до нитки. Он наклонился к открытому окну. — Спасибо, — сказал он. Слово далось с трудом, будто он выплёвывал кость. — Не за что, — ответил Йошо. — Сигареты брось. Воняешь как бомж. Машина уехала. Макото стоял под дождём, сжимая в кармане пачку, и смотрел вслед удаляющимся красным огням. Он не заплакал. Конечно, нет. Альфы не плачут. Но внутри что-то сдвинулось. Он достал сигарету, посмотрел на неё, потом раздавил пальцами и выбросил в лужу. — Пиздеж, — сказал он вслух, передразнивая Йошо. Голос дрогнул. Он пошёл пешком. Не домой. К парку. К тому месту, где колесо обозрения светилось даже сквозь дождь. Нужно было кое-что сделать. Конец тринадцатой главы.