Hold me tight

#1987 | 𝙎𝙪𝙣𝙞𝙫𝙖𝙡𝙚ㅤ🎧 Back To School – Deftones. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ ⋘ ──── ∗ ⋅◈⋅ ∗ ──── ⋙ – Юнги, стой! – Чимин плёлся лёгким бегом, пытаясь успеть за удаляющейся фигурой. Его лёгкие горели, но он не мог позволить себе остановиться. Воздух был тяжёлым, влажным, пропитанным запахом прелой листвы. Где-то над головой встревоженно застрекотала сорока, и Чимин на мгновение замер, но тут же рванул вперёд. Юнги шёл, даже не оборачиваясь. Твёрдые шаги, сжатые кулаки, напряжённая спина, на которой под тонкой тканью рубашки проступали мышцы. Он нёс в себе грозу, и Чимин чувствовал её каждой клеткой. Вскоре высокая ива распахнула свои плаксивые объятия, и Юнги скрылся за зелёными ветвями. Пак, чуть ли не задыхаясь, нырнул внутрь. И мир изменился. Воздух был плотным, прохладным, насыщенным запахом сырой коры, мха и увядающих цветов. Сквозь густую листву пробивались редкие, но ослепительно яркие лучи солнца, которые гуляли по зелёной траве золотыми зайчиками, высвечивая то травинку, то насекомых, то край ботинка. Тень здесь была густой, и она обнимала их обоих, скрывая от посторонних глаз. Где-то в вышине запела птица. Юнги стоял, облокотившись спиной о шершавый ствол дерева. Кора была старой, покрытой глубокими трещинами и зелёным лишайником, и она, казалось, впитывала его напряжение. Он поджигал дрожащими руками табак, пальцы выдавали его с головой. Щелчок зажигалки прозвучал оглушительно громко в этой тишине. Дым пополз вверх, лениво, но стремительно, растворяясь в листве. Запах табака смешался с сыростью и чем-то горьковатым, терпким. Чимин тяжело вздохнул. Он встал рядом, будто пародируя позу юноши, и аккуратно забрал сигарету из чужих рук, как бы невзначай касаясь тёплыми пальцами чужой руки. Кожа к коже, и по телу пробежала дрожь, которую невозможно было скрыть. Земля под ногами была мягкой, пружинистой от мха и прелых листьев. Юнги ничего не ответил. Он выдохнул остатки дыма из лёгких, опустил голову вниз, складывая руки на груди. В тени его ресницы отбрасывали длинные тени на бледные скулы. – Ты сказал, что никому не дашь меня в обиду... Почему? – полушёпотом пробубнил Пак. Его голос дрожал. Ветви ивы тихо шелестели над ними. Их никто не должен был видеть. Никто не должен был знать, что происходит за этим зелёным занавесом. Даже солнце, казалось, светило здесь приглушённо, стыдливо. Юнги ничего не ответил. Он неожиданно выпрямился, громко вздохнул, и в этом вздохе слышалась целая вечность борьбы с самим собой. Он начал перебираться с ноги на ногу, разглядывая сквозь густые ветви, будто высматривая, нет ли лишнего глаза. Муравей полз по его ботинку, но Юнги не замечал. Он слушал тишину, слушал, как ветер играет с листвой, как далеко смеются дети, как где-то лает собака за школьным забором. И когда он убедился, что они одни, в его взгляде мелькнуло что-то дикое, голодное, то, что он так долго прятал за маской равнодушия. Неожиданно резко он схватил Чимина за талию, прижимая к себе. Ветвь под их ногами хрустнула, податливо принимая вес двух тел. Между ними осталось катастрофически маленькое расстояние, горячее дыхание смешивалось, сердца колотились в унисон, заглушая шум листвы. И не успел Пак ничего сообразить, как их губы соприкоснулись. Это не был нежный поцелуй. Это был голод. Звериный, дикий, годами сдерживаемый. Юнги вжимался жадно, как зверь, прижал тело к дереву, крепко ухватился второй рукой за плечо, впиваясь пальцами в ткань, словно боялся, что Чимин исчезнет. Кора царапала спину Чимина даже через рубашку, но он не чувствовал боли, только жар, только это безумие. Чимин ответил не сразу, на мгновение замер, словно проверяя реальность происходящего, но затем расплылся под напором, словно позабыв про все обиды, про все «нельзя» и «стыдно». Сигарета выпала на землю, зашипев на влажной траве, и дотлевала, оставляя горький шлейф. А их дыхание слилось воедино, влажное, горячее, отчаянное. Чимин кусал, оттягивал губы Юнги, оставляя солоноватый привкус крови, смешанный с табаком и чем-то терпким, запретным. Юнги застонал ему в рот, глухо, сдавленно, словно зверь, попавший в капкан. До момента, пока Юнги неожиданно не повалил обоих на землю. Только вот у него не получилось быть сверху. Пак моментально вжал тело Мина в траву, нависая сверху, не давая ему даже малейшей возможности пошевелиться. Колено Чимина упёрлось между бёдер Юнги, и тот выгнулся, не в силах сдержать дрожь. Земля под ними была влажной, пахла грибами и перегноем, трава щекотала открытые участки кожи. Вокруг них кружились мошки, привлечённые жаром тел. – Стой... Я не... – Попытался проговорить Мин, но горячие губы Чимина уже жадно терзали его шею. Язык скользил по пульсирующей жилке, зубы смыкались на нежной коже, оставляя влажные, горячие следы, которые тут же выступали красным на бледной коже. Юнги запрокинул голову, открывая горло, словно в безмолвной капитуляции. Солнечный луч упал на его лицо, высветив влажные ресницы и припухшие, искусанные губы. – Что? Юнги, хватит лгать. – Через сбитое, хриплое дыхание ответил Пак. Его голос был низким, вибрирующим, полным торжества и желания. Мин покрылся лёгким румянцем, брови свелись в гримасе злости, он хотел возразить, хотел разозлиться, хотел сбросить с себя наглеца. Но тихий полустон, сорвавшийся с его губ, решил сказать об обратном. Он вырвался в моменте, когда рыжеволосый стиснул его бедро под своими пальцами, сжимая плоть до боли, до сладкого предела. Трава под ними смялась, образовав подобие гнезда. – Стой, Чимин... – Сорвался Мин на полушёпот. Но это прозвучало не как приказ, а как мольба. И в следующее мгновение он вновь жадно вцепился в Чимина, сминая его губы, притягивая за затылок, углубляя поцелуй до головокружения. Чимин чуть ли не улёгся на парня, держась лишь на одном колене, второй ногой обхватив бедро Юнги. Трава холодила разгорячённую кожу, а пальцы путались в волосах, сминали рубашки, искали кожу под тканью. Где-то рядом упала шишка, и они оба вздрогнули, но не разомкнули объятий. Время потеряло свой ход. Оно растеклось вязкой смолой, застыло в каждом вздохе, в каждом ударе сердца, в каждом движении тел, сплетённых в тени плакучей ивы. Чимин всё ещё нависал над Юнги, но его хватка стала иной, не грубой, а собственнической, жадной, словно он боялся, что стоит ему отпустить, и Мин исчезнет, растворится в этом зелёном сумраке, оставив после себя только запах табака и горькое послевкусие несбывшегося. Пальцы Чимина скользнули под рубашку Юнги, касаясь разгорячённой, влажной кожи. Он провёл ладонью вверх, по животу, по рёбрам, считая каждую косточку, каждую впадинку. Юнги выгнулся под ним, запрокинув голову, и его горло открылось для новых поцелуев, беззащитное, пульсирующее, солёное от пота и желания. Чимин склонился, прикусывая кожу на кадыке, и Юнги застонал, низко, гортанно, почти по-звериному, и этот звук разорвал тишину, смешался с шелестом листвы и ушёл ввысь, к небу, которое равнодушно смотрело на них сквозь редкие просветы в кроне. – Тише, – выдохнул Чимин ему в шею, горячо, влажно, и его голос дрожал от напряжения. – Кто тут ещё педик, а? Но Юнги, казалось, уже было всё равно. Он вцепился пальцами в плечи Чимина, сминая ткань рубашки, притягивая его ближе, ещё ближе, пока между ними не осталось ни миллиметра воздуха. Он хотел чувствовать вес чужого тела, жар чужой кожи, биение чужого сердца, как единственное доказательство того, что это реальность, а не сон, который развеется с первым лучом рассвета. Чимин понял это без слов. Он опустился ниже, прижимаясь бедром к бедру Юнги, и тот выдохнул сквозь зубы, впиваясь ногтями в спину Пака. Трава под ними была мятой, влажной, пахла землёй и соком раздавленных стеблей. Пак начал крепко прижиматься к чужому паху своим, создавая лишнее трение, словно нарочно дразнил. Чимин оторвался от губ Юнги, чтобы посмотреть на него. В полумраке, прорезанном золотыми лучами, лицо Мина казалось высеченным из мрамора, острые скулы, влажные ресницы, припухшие, искусанные губы, на которых блестела слюна. Но глаза… глаза горели. В них больше не было той привычной холодности, той маски, за которой он прятался всё это время. В них была оголённая, пугающая, прекрасная в своей отчаянности страсть. – Ты долго этого хотел, – прошептал Чимин, проводя большим пальцем по скуле Юнги, стирая дорожку пота. – Скажи мне. Юнги дёрнулся, словно от пощёчины. Его взгляд на мгновение стал колючим, защищающимся, но Чимин не отвёл глаз. Он ждал. Он знал, что этот момент настанет, момент, когда стены рухнут, и Юнги больше не сможет прятаться за своей бронёй. И Юнги сдался. – Да, – выдохнул он, и это слово прозвучало как признание в смертном грехе. – Да, Чимин. Чёрт возьми, да. Я хотел тебя. Каждый день. Каждую ночь. Каждую минуту, когда ты смотрел на меня своими глазами. Я хотел… – он запнулся, сглотнул, и его голос сорвался на хрип. – Я хотел видеть тебя. Снова и снова. Пока не забуду, как дышать. Чимин замер. Слова Юнги падали в тишину, как камни в воду, расходясь кругами. А затем Пак улыбнулся, медленно, хищно, довольно, и в этой улыбке было столько нежности и торжества, что у Юнги перехватило дыхание. – Тогда не молчи, – прошептал Чимин, наклоняясь к его уху, касаясь губами мочки, обжигая дыханием. – Покажи мне. И Юнги показал. Он толкнул парня, опрокидывая Чимина на спину, и теперь уже он нависал над ним, тяжёлый, горячий, дрожащий от напряжения. Трава впивалась в спину Чимина, но он не чувствовал боли, только этот вес, только этот жар, только эти руки, которые жадно шарили по его телу, задирая ткань, оголяя кожу. Солнечный луч упал на живот Чимина, высвечивая дорожку пота, и Юнги проследил за ним взглядом, а затем наклонился, проводя языком по влажной коже, оставляя мокрый, горячий след. Чимин выгнулся, вцепившись пальцами в волосы Юнги, притягивая его ближе, заставляя его углубить поцелуй, заставляя его оставлять засосы на ключицах, на груди, на рёбрах. Каждое прикосновение губ Юнги отдавалось электрическим разрядом, и Чимин кусал губы, чтобы не закричать, чтобы не привлечь лишнее внимание. Юнги поднял голову, всматриваясь в зелёную стену листвы, и Чимин видел, как напряглись его плечи, как он готовился к бегству, к защите, к тому, чтобы снова спрятаться. – Нет, – Чимин схватил его за подбородок, заставляя посмотреть себе в глаза. – Смотри на меня. Юнги смотрел на него долго, очень долго. А затем его лицо расслабилось, и он выдохнул, долго, прерывисто, словно сбрасывая с плеч груз, который нёс слишком долго. – Я тебя ненавижу, – прошептал он, и в этом шёпоте была будто клятва. – Педик. И он снова наклонился, целуя его, медленно, глубоко, смакуя каждое мгновение, словно у них впереди была вечность. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ *** Звонок на урок прозвенел пятнадцать минут назад, но школа ещё гудела голосами, кто-то задерживался на факультативах, кто-то прогуливал. Чимин тащил Юнги за руку по пустому коридору второго этажа, и их шаги гулко отдавались от кафельного пола, смешиваясь с далёкими голосами из спортзала. — Чимин, да подожди ты… — Юнги пытался вырваться, но его голос звучал неуверенно, почти испуганно. — Нас же увидят. — Никто не увидит, — отрезал Пак, не оборачиваясь. Его пальцы крепко сжимали запястье Мина, не давая шанса на побег. — Ты заебал. Он толкнул дверь туалета на втором этаже, того самого, что был ближе к кабинету химии и куда редко кто заходил. Дверь со скрипом отворилась, и они ввалились внутрь, в прохладный полумрак, пропахший хлоркой, сыростью и дешёвым освежителем воздуха. Свет был тусклым, желтоватым, он выхватывал из темноты грязный кафель, облупившуюся краску на стенах и трещину в зеркале над раковиной. Юнги стоял, прислонившись спиной к двери кабинки, и его дыхание сбивалось. Глаза бегали по сторонам, словно он искал путь к отступлению, но Чимин преграждал дорогу, стоя между ним и выходом. — Что ты делаешь? — голос Юнги дрожал, но в нём уже не было прежней уверенности. — Наш великий Юнги дрожит при виде парнишки... Вы посмотрите. — Чимин шагнул вперёд, сокращая расстояние между ними до нескольких сантиметров. — А где мне сделать это? В парке? В твоей машине? В подсобке? Сколько ты ещё можешь стебаться надо мной, а дома убиваться как последний щенок. Он положил ладонь на грудь Мина, чувствуя, как бешено колотится сердце под тканью школьной формы. Пальцы скользнули вниз, к поясу брюк, и Чимин расстегнул замок. Медленно. Не отводя взгляда. Юнги сглотнул. Его кадык дёрнулся, и он опустил руки, сжимая край раковины позади себя. Фарфор был холодным, шершавым, и этот холод хоть немного отрезвлял. — Кто-нибудь может войти, — прошептал он, но это прозвучало не как предупреждение, а как последняя слабая попытка сохранить видимость приличий. — Это единственное, что тебя сейчас волнует? — Чимин вскинул бровь, сглатывая ком в горле от накопившейся обиды за все года. Юнги удивлённо вскинул бровь, и Чимин усмехнулся, хитро, довольно, словно кот, поймавший канарейку. Но в глазах читалась прежняя боль. — Я... Я никогда не... — выдохнул Мин, и в его голосе послышалось нечто среднее между восхищением и обречённостью. — Я устал от этого, — повторил Чимин, и его пальцы легли на щеку Юнги. — Когда тебе надоест гонять меня? Ты — Трус. Юнги молчал. Его грудь вздымалась под рубашкой, и Чимин видел, как напряжены его плечи, как сжаты челюсти, как блестят глаза в тусклом свете лампы. А затем Мин выдохнул, долго, прерывисто, словно сбрасывая груз, который нёс слишком долго. — Да, — прошептал он, и это слово прозвучало как признание в чём-то очень откровенном. — Да, я знаю. Чимин не дал ему времени передумать. Он рванул вперёд, впиваясь в губы Юнги жадным, голодным поцелуем, и Мин застонал ему в рот, вцепляясь пальцами в его плечи, притягивая ближе. Поцелуй был отчаянным, неаккуратным, они кусали друг друга, сталкивались зубами, задыхались, словно пытались наверстать все те годы, что потратили впустую. Чимин толкнул Юнги внутрь кабинки, и дверца с грохотом захлопнулась за ними, отрезая от остального мира. Пространство было тесным, унитаз, стены, покрытые надписями, и они двое, прижатые друг к другу так плотно, что между ними не осталось ни миллиметра воздуха. Руки Чимина скользнули вниз, не стягивая с Юнги брюк, и Мин запрокинул голову, ударяясь затылком о пластиковую стенку кабинки. Холодный воздух коснулся разгорячённой кожи, и он вздрогнул, но Чимин тут же прижался к нему, согревая своим телом. — Дай мне, — выдохнул Чимин ему в губы, и его голос сорвался на хрип. Мин замер, глядя на него сверху вниз расширенными глазами. Пластиковый пол был холодным, грязным, но Чимину было всё равно. Его пальцы сомкнулись вокруг органа Юнги, твёрдого, горячего. — Чимин… — Тш-ш, — Пак поднял на него взгляд, и в его глазах плескалась тьма. — Ты сам загнал себя. Он начал двигать рукой, медленно, растягивая каждое движение, проводя большим пальцем по головке, собирая выступившую смазку. Юнги закусил губу, чтобы не застонать, и его пальцы сжались в волосах Чимина, не больно, а скорее ища опору. — Быстрее, — выдохнул Мин, и его голос дрожал. — Пожалуйста… Чимин усмехнулся, но ускорил темп. Его рука двигалась ритмично, уверенно, и Юнги чувствовал, как мир плывёт перед глазами, как каждое прикосновение отдаётся электрическим разрядом в каждой клетке тела. — Я… я сейчас… — выдохнул Юнги, и его бёдра дёрнулись в такт движениям руки Чимина. — Давай, — прошептал Пак, и его голос звучал низко, возбуждающе. Юнги сорвался с глухим стоном, впиваясь пальцами в плечи Чимина, выгибаясь дугой. Он выпрямился, и Юнги потянулся к нему, расстёгивая его брюки с той же нетерпеливой дрожью. Чимин прислонился спиной к стене кабинки, и Мин опустился перед ним на колени, даже не думая о том, насколько грязный пол. Его пальцы сомкнулись вокруг члена Чимина, и Пак выдохнул, запрокидывая голову. Юнги двигал рукой медленно, мучительно медленно, дразня, сводя с ума. Чимин вцепился пальцами в его волосы, чувствуя, как внутри закипает жар. — Юнги… — выдохнул он, и это имя прозвучало как мольба. — Я знаю, — ответил Мин, и его голос был хриплым, возбуждённым. — Я знаю, Чимин. Он ускорил темп, и Чимин почувствовал, как мир сужается до этой точки, до этих пальцев, до этого ритма. Он закончил с глухим стоном, вцепившись пальцами в волосы Юнги, чувствуя, как тело сотрясает дрожь освобождения. Они стояли в тесной кабинке, тяжело дыша, покрытые потом, и Юнги всё ещё сжимал в пальцах член Чимина, словно не хотел отпускать. Чимин притянул его к себе, целуя в макушку, и Мин уткнулся лицом ему в грудь, вдыхая запах пота и школьной формы. Где-то за дверью снова послышались голоса, но теперь они казались далёкими, неважными, словно из другого мира. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ *** Вечер опускался на город липкой, тяжёлой душой. Фонари ещё не зажглись, ведь было всего четыре часа, и улицы тонули в серо-синих сумерках, когда Чимин остановился у двери своего дома. Он не оборачивался, но краем глаза всё ещё видел удаляющуюся фигуру Тэхёна, широкие плечи, расслабленная походка, темная макушка. — Выходи, придурок, — бросил Чимин негромко, почти равнодушно. Тишина. Шорох гравия. А затем из-за угла дома, из тени старого клёна, шагнул Юнги. Его щёки всё ещё горели алым, не то от вечернего холода, не то от того, что произошло пару часов назад. Губы припухли, и он то и дело проводил по ним языком, словно пытался стереть вкус чужого рта. Чимин скользнул в приоткрытую дверь, и Юнги нырнул следом. Они замерли в прихожей, вслушиваясь в тишину пустого дома. Где-то на кухне мерно гудел холодильник, и этот звук казался оглушительным в мёртвой тишине. — Избивал меня столько лет, а теперь стоишь в моём доме как забитый щенок... Забавно, — пробормотал Чимин, не оборачиваясь. Голос звучал глухо, сдавленно, словно слова застревали в горле. Юнги смотрел на его спину, на острые лопатки, проступающие сквозь тонкую ткань школьной рубашки, на линию позвоночника, на бледную шею, где пульсировала жилка. Он шагнул вперёд, и его ладонь легла на плечо Чимина. Тот вздрогнул, резко, болезненно, словно прикосновение обожгло. — Чимин, я... — Хватит, Мин Юнги, — выпалил Чимин сухо, откашливаясь. Голос сорвался, и он дёрнул плечом, сбрасывая чужую руку. Юнги стоял, не зная, куда деть руки, и чувствовал, как внутри закипает что-то тёмное, от чего хотелось бежать без оглядки. — Я не гей, — вырвалось у него грубо, почти зло. Слова прозвучали как пощёчина в тишине прихожей. Чимин замер. А затем рассмеялся, тихо, горько, с надрывом. Он медленно развернулся, и в полумраке прихожей его глаза блестели неестественно ярко. Он шагнул вперёд, сокращая расстояние, и его пальцы легли на лицо Юнги, осторожно, почти нежно, обводя линию скул, спускаясь к подбородку. — Не гей? — переспросил Чимин, и в его голосе звучала горькая усмешка. Он притянул Юнги к себе и поцеловал. Мягко, но настойчиво, вкладывая в этот поцелуй всю боль, всю злость, всё отчаяние, что копилось годами. Губы Юнги дрогнули, и с его губ сорвался тяжёлый, прерывистый вздох, он не ответил на поцелуй, но и не отстранился, застыв, как парализованный. Чимин оторвался первым. Его взгляд скользнул вниз, к ширинке Юнги, где отчётливо проступал твёрдый контур. Он усмехнулся, победно, но в этой усмешке не было радости. Только горечь и разочарование. — Не гей? — повторил он, и теперь в голосе звенелаю холод. Юнги дёрнулся, словно его ударили. Лицо вспыхнуло алым, и он отшатнулся, врезаясь спиной в дверной косяк. Руки дрожали, дыхание сбивалось, и он чувствовал, как мир рушится вокруг него. — Блять... Пожалуйста, забудь, — выдохнул он, и голос его сорвался на хрип. — Хватит, забудем об этом. Ничего этого не было, ясно? Он развернулся к выходу, нашаривая ручку двери, но замер, когда голос Чимина ударил в спину, как нож: — Я всё равно влюблен в другого, говна кусок! Слова повисли в воздухе. Чимин яростно пнул стоящий рядом стул, и тот с грохотом рухнул на пол, разрывая тишину дома. Входная дверь захлопнулась с такой силой, что задрожали стены. Юнги стоял на пороге, впуская в дом холодный вечерний воздух. Его руки всё ещё дрожали, губы горели, а в груди разрасталась пустота. Он не обернулся. Он просто шагнул, захлопнув за собой дверь. А Чимин остался стоять в прихожей, глядя на упавший стул, и чувствовал, как по щекам текут слёзы, злые, солёные, бессильные. Он вытер их рукавом, но они всё текли и текли, и остановить их было невозможно. Пак бессилено упал на пол, обнимая себя обоими руками.