Hold me tight

#1987 | 𝙎𝙪𝙣𝙞𝙫𝙖𝙡𝙚ㅤ🎧Bright Blue Berlin Sky – The shutes ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ ⋘ ──── ∗ ⋅◈⋅ ∗ ──── ⋙ Тэхён резко вскочил на месте, тело отозвалось тупой болью, будто его долго и методично избивали. Муть в глазах не проходила сразу: она расползалась по зрению, медленно отступая, уступая место реальности. Так же постепенно затихал и звон в ушах, не резкий, а тягучий, будто кто‑то вдалеке бил в колокол, отдаваясь в черепе глухими ударами. Яркое солнце слепило даже сквозь приоткрытые веки. Тэхён щурился, прикрывая глаза ладонью, пытаясь защититься от безжалостных лучей. Под пальцами чувствовалась мягкая, чуть влажная трава, она цеплялась за кожу тонкими усиками, будто пыталась удержать. Он глубоко вдохнул, и в лёгкие ворвался запах земли, нагретой травы и чего‑то ещё, сладкого, цветочного, почти приторного. Он не сразу расслышал громкие детские голоса. Не тот отчаянный вопль ужаса, который слышал в последний раз, а звонкий, беззаботный смех, чистый, пронзительный, режущий слух своей ненормальной жизнерадостностью. Постепенно мир обретал чёткость. Перед глазами возникла старая детская площадка, ветхая, заброшенная временем. Качели, висевшие, казалось, не один десяток лет, противно скрипели ржавыми петлями, но на них задорно катался мальчик. Его смех звучал слишком громко, слишком фальшиво. Песочница рядом была завалена сломанными игрушками: потрескавшаяся лопатка, машинка без колёсиков, кукла с оторванной рукой, уставившаяся в небо пустыми глазницами. С горки скатилась девочка в ярко‑розовом платье в горошек, она смеялась, запрокинув голову, и её волосы развевались на ветру. Тэхён поднялся на ватных ногах. Они дрожали, предательски подкашивались, но всё же позволили сделать пару шагов. Пальцы судорожно вцепились в шершавую кору дерева, под которым он, видимо, лежал. Солнце светило невыносимо ярко, обжигало кожу, но дети на улице бегали в шортах и майках, смеялись, кричали, играли. Воздух был пропитан запахом цветов, сладким, удушающим, будто кто‑то разлил вокруг тонны приторных духов. Где‑то вдалеке женщина звала ребёнка на обед. Всё выглядело слишком хорошо. Слишком идеально. Слишком… неправильно. Это было похоже на картинку из забытого сна, яркая, красочная, но мутная к концу. И именно в этот момент Тэхёну отчаянно захотелось остаться здесь, застыть во времени, никогда не возвращаться в ту жестокую реальность, где… где что‑то пошло не так. Момент детства. Момент, который хотелось сохранить, а не потерять навсегда. — Ты кого‑то ищешь? — неожиданно раздался голос снизу. Тэхён опустил голову и замер. Перед ним стояла маленькая девочка, её лицо было розоватым, почти прозрачным, глаза слишком большими, тёмными, бездонными. Она смотрела на него так, будто видела насквозь. Он кивнул, откашлялся, пытаясь прогнать ком в горле, и не сразу проговорил: — Да… Ты не знаешь… Есть ли тут мальчик? С чёрными волосами, большими глазами… Чонгук зовут? — Это единственное, что сейчас имело значение. Чонгук… Маленький, невинный, до чёртиков красивый. Мысль проскользнула слишком резко, обожгла изнутри, и он поспешно отогнал её. — Чонгук мёртв, — грубо выдала девочка сухим, безжизненным голосом. Её губы растянулись в улыбке, неестественной, кукольной. Тэхён покачнулся на месте. — Ч‑что? — прошептал он, с силой сжимая кору дерева. От его хватки посыпалась труха, обнажая гниль внутри. Ноги отказывались держать, а дыхание сбилось, будто кто‑то сдавил горло невидимой рукой. — Он проиграл! — задорно проговорила девочка, обнажая свои детские молочные зубы. В её глазах вспыхнул странный огонёк, холодный, жестокий. — Его поймали, теперь он стал мертвецом! Её смех зазвенел в воздухе, высокий, пронзительный, ликующий. — Где он? — голос Тэхёна дрожал, срываясь на надрывный шепот. В этом вопросе слышалось почти животное отчаяние, граничащее с безумием. Он был готов сорваться с места, разнести всё вокруг, лишь бы найти Чонгука. Девочка, стоявшая рядом, не успела даже разомкнуть губ, как из-за массивной горки, словно призрак, возник силуэт. Это был мальчик, но он не был похож ни на кого из тех, кого Тэхён видел прежде. На нём была растянутая футболка в красно-серую полоску и короткие шорты, которые даже не пытались скрыть ужасающую картину: его коленки были разбиты в кровь, кожа вокруг ссадин была воспаленной и багровой, словно он бесконечное время падал и пытался встать. Ким бросился вперед, не контролируя свои движения. Он спотыкался о собственные ноги, задыхаясь от внезапного прилива надежды и ужаса. В следующее мгновение он рухнул на колени перед мальчиком, с силой прижимая его хрупкое, почти прозрачное тело к себе, словно пытаясь заслонить его от всего мира своим телом. — Чонгук... — Тэхён с надрывом уткнулся носом в мягкую кожу его шеи, жадно вдыхая запах. От мальчика пахло дешевым стиральным порошком и чем-то приторно-сладким, напоминающим запах увядающих цветов на кладбище. Этот контраст чистоты и тления ударил в голову. Тэхён сжал его тело настолько сильно, почти до хруста в костях, что мальчик издал короткий, испуганный писк. — Ай! Ты кто?! — взвизгнул мальчик, пытаясь оттолкнуть Кима. Тэхён медленно, с бесконечной осторожностью отстранился. Перед ним был Чонгук, но что-то изменилось. Он выглядел старше, лет на пятнадцать или шестнадцать. Его черты лица стали более точными, но в глазах всё еще жил тот самый первобытный, детский ужас. Огромные, «зайчьи» глаза смотрели на Кима с глубоким, искренним недоумением, и страхом, который этот ребенок нес в себе. — Чонгук... ты живой... — прошептал Ким так, словно умоляет того о чём-то. Он медленно поднялся на ноги, не выпуская мальчика из своего поля зрения. Его горячая, дрожащая ладонь накрыла мягкую щеку Чонгука. Кожа была прохладной, почти лихорадочной. Тэхён замер, прижимая его лицо к своей руке, и в этот момент его сердце с силой ударило о ребра, вызывая почти физическую боль. Вглядываясь в эти испуганные глаза, Тэхён почувствовал, как внутри него что-то окончательно надламывается. Осознание пришло не сразу: он готов пойти на любое преступление, сжечь весь мир дотла и принести в жертву самого себя, лишь бы этот мальчик больше никогда не дрожал от страха. И это испугало ещё больше. — Тэхён, очнись, — голос прозвучал резко, вырывая его из тягучего марева видения. Чонгук сжал его плечо. Мальчик чуть наклонил голову, и пряди темных волос мягко упали на лицо, создавая интимный, почти сакральный занавес вокруг их лиц. — Тэхён, ну же... проснись, — повторил он заботливо, но теперь это был едва слышный, обжигающий шепот прямо в ухо. Он начал медленно, мучительно сокращать расстояние между ними. Воздух вокруг стал наэлектризованным, густым. Их пухлые губы оказались в миллиметре друг от друга; Тэхён чувствовал чужое дыхание, и его сердце забилось в бешеном, рваном ритме, отдаваясь пульсом в самых кончиках пальцев. В порыве отчаянного желания Тэхён потянулся навстречу, но не успел он почувствовать чужое тепло, как реальность под ногами с треском лопнула. Он провалился в бездну, в ледяную пустоту, где не было ни звуков, ни света. Резкий, судорожный вдох вернул его к жизни. Тэхён очнулся в мрачном, удушливом помещении. Он резко схватился за сердце, которое неистово колотилось о ребра, разрывая грудную клетку изнутри от смеси нежности и невыносимого ужаса. Первым делом в нос ударил тяжелый, тошнотворный запах: гниль, застарелая сырость и едкий аромат запекшейся крови. Тьма вокруг была непроглядной, и Тэхёну потребовалось несколько секунд, чтобы сфокусировать взгляд хотя бы на том, что освещала тусклая лампа жёлтого цвета. И тогда он увидел его. Чонгук. Живой. Настоящий. Но этот образ был далек от той чистоты, что только что была в его сне. Перед ним лежал маленький мальчик, чье тело было превращено в жуткое полотно для чужой жестокости. Он был изуродован настолько, что его с трудом можно было узнать. Под опухшими, воспаленными веками, в которых еще теплились красные от лопнувших сосудов глаза, красовались глубокие, иссиня-черные синяки, застилавшие половину лица. Из носа и уголков рта размазались темные, почти черные дорожки засохшей крови, пачкая бледную кожу и воротник свитера. Тело мальчика находилось в неестественном, ломаном положении; он находился полусидя, привалившись спиной к склизкой, заплесневелой стене, которая казалась ледяным саваном. Одна рука судорожно прижималась к ребрам, пытаясь удержать внутри то, что было повреждёно и раздроблено ударами. Другая, дрожащая и слабая, отчаянно пыталась дотянуться до Тэхёна, словно в последней надежде на спасение. Ноги мальчика были поджаты почти к самой груди, но даже через ткань было видно, что они подогнуты неправильно, под неестественным углом. Кожа на лице была в кровоподтеках разных стадий: от свежих багровых ссадин до желто-зеленых пятен старых побоев. Каждый его вдох сопровождался хриплым, булькающим звуком, свидетельствующим о том, что легкие были будто залиты кровью. Он выглядел не как ребенок, а как обломок человека, выброшенный в этот сырой угол, чтобы медленно гнить заживо в своем бесконечном кошмаре. — Блять... — этот звук, больше похожий на надрывный, животный скулеж, прорезал удушливую тишину помещения и многократным эхом отразился от сырых стен. В этот миг для Тэхёна перестал существовать весь остальной мир. Исчез страх перед тем, кто мог их найти, где они находятся, исчезла собственная тупая боль, и даже этот тошнотворный запах гнили перестал его беспокоить. Ослепленный отчаянием, он буквально приполз на коленях через грязь и слизь к изломанному телу, нависая над Чонгуком. Его пальцы, дрожащие и холодные, с предельной осторожностью обвили ледяную руку мальчика. Тэхён бережно, почти благоговейно, убрал её в сторону, чтобы осмотреть повреждения. Чонгук, в чьих глазах застыл ужас, на мгновение замер, а затем, словно почувствовав в Тэхёне единственную нить спасения, подался навстречу. Этот простой жест сопровождался тихим, раздирающим душу скулежом, от которого у Кима сжалось всё внутри. — Тише... тише, маленький... Я сейчас помогу, всё будет хорошо. Чонгук, я обещаю, я всё исправлю, — шептал Тэхён, и его голос постепенно срывался чуть ли не на вой. Внутри него бушевал настоящий шторм. Он чувствовал, как в груди сталкиваются две противоположные стороны: иррациональный, почти первобытный страх перед этим мальчиком, перед изломанным обликом, который пугал Тэхёна до дрожи, и неистовое, сжигающее желание защитить его любой ценой. Тэхён осторожно приподнял край грязного свитера и едва не вскрикнул, подавив возглас в горле. На бледном боку Чонгука зияла глубокая, рваная рана, словно от удара ножом или острого обломка. Края раны были неровными, багровыми, и из них всё еще сочилась темная, густая кровь. Ким с трудом сдержался, чтобы не запаниковать и не напугать ребенка еще сильнее. Дрожащими руками он сорвал с себя ветровку. Попытка приподнять Чонгука, чтобы добраться до раны и перевязать её, превратилась в настоящую пытку для обоих. Мальчик хрипел, его сухие, потрескавшиеся губы то и дело приоткрывались, выпуская мучительные стоны, которые отзывались в Тэхёне физической болью. В памяти всплыли обрывки лекций занудного учителя по оказанию первой помощи, информация, которая казалась бесполезной мусором, вдруг стала единственным, что имело значение в этой дыре. « I C Sky – The shutes » — Тебе лучше, Чонгук? — с робкой, почти безумной надеждой спросил Тэхён, плотно прижимая кусок ткани к ране, чтобы остановить кровотечение. Чонгук смотрел на него сквозь пелену боли; его брови были болезненно сдвинуты, рот приоткрыт в попытке поймать воздух, но он всё же слабо, едва заметно кивнул. — Не умирай, пожалуйста... Гуки, я умоляю, только живи... — слова полились из Тэхёна сплошным потоком, неконтролируемые и искренние. Он не заметил, как уткнулся лицом в смолистые, спутанные волосы мальчика, вдыхая запах крови и пыли. В этот момент Тэхёна прошила вспышка осознания. Он почувствовал, как внутри него что-то с треском ломается. Это было пугающее, темное чувство, не просто жалость, а какая-то болезненная привязанность, граничащая с желанием спасти мальчика. Он осознал, что готов стать щитом для этого человека, готов принять на себя любой удар, готов сгореть в аду, лишь бы Чонгук продолжал дышать. «Какой же бред...», — попытался он заглушить этот голос внутри себя, ощущая, как щеки обдает легким румянцем. Он отчаянно пытался отрицать эту внезапную, всепоглощающую преданность, но сердце, колотившееся о ребра, говорило об обратном. Ему было страшно. Но больше не за свою жизнь. Теперь единственной ценностью в этом проклятом мире стал избитый мальчик в его руках. Он боялся не за себя, а за Чонгука. Боялся, что любой хриплый вздох может стать последним. ㅤ ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ *** Сколько прошло времени. Час, два, целая вечность? Жёлтая лампа под потолком противно мигала, с мерзким жужжанием выхватывая из тьмы то заплесневелые стены, то груду старого хлама в углу, то бледное лицо Чонгука. На доли секунды комната погружалась в полный, абсолютный мрак, и в эти мгновения Тэхёну казалось, что он слышит, как время сочится сквозь пальцы. Он не отходил от Чонгука ни на шаг. Крепко сжимал его холодные, почти ледяные руки, пачкая собственные пальцы в чужой, уже начавшей подсыхать крови. Она липко застыла под ногтями, въелась в складки кожи, и Тэхён чувствовал её металлический, тошнотворный запах, смешанный с запахом сырости и старой плесени. Иногда он перебирал спутанные, смолистые волосы мальчика, осторожно, боясь причинить боль, распутывая колтуны дрожащими пальцами. До этого он бездумно обошёл помещение. Поднялся по скрипучим деревянным ступенькам, вцепился в холодную металлическую ручку двери, дёрнул что было сил, но дверь даже не шелохнулась. Только глухо ухнула. Он бил по ней кулаками, пока костяшки не стёрлись в кровь, пока голос не сорвался в хриплый, бессильный вой. А затем вернулся вниз и в углу, возле груды старого тряпья, нашёл плюшевого медведя Чонгука, того самого, что выпал из рук парня в момент падения и закатился в самый тёмный угол, покрытый слоем пыли и паутины. Тэхён сжал игрушку в руках, чувствуя, как вылезает наружу синтепон, как пахнет она сыростью и чем-то сладковатым, гнилостным. Он положил её рядом с Чонгуком, и мальчик, даже в полузабытьи, потянулся к ней пальцами, сжимая лапу медведя в своей ладони. — Тэхён... — голос Чонгука прорезал тишину неожиданно, хрипло, едва слышно. Словно треснувшее стекло в пустом доме. Тэхён вздрогнул, подался вперёд, осторожно поправляя свою ветровку, пропитанную кровью, на ране мальчика. Ткань набухла, отяжелела, и каждое прикосновение к ней отдавалось липким, влажным звуком. Он смотрел на Чонгука так, словно тот был последним, что он хотел бы видеть перед смертью, и, возможно, так оно и было. — Мама говорит, что у всех есть друзья, — Чонгук осторожно опустил голову, откашливаясь с невероятной, раздирающей болью. Кашель вырывался из груди с хрипом, с бульканьем, и на губах выступила розовая пена. Он поёрзал на месте, пытаясь устроиться удобнее, и Тэхён закусил губу, внимательно слушая мальчишку. Глаза щипало от слёз, но он сдерживался, боясь, что Чонгук увидит его слабость. — Есть, конечно есть, — прошептал Тэхён, и голос его дрогнул. — Конечно есть, Гук-и. — Ты будешь моим другом? — Чонгук поднял на него глаза — огромные, тёмные, с детской, трогательной надеждой. — У меня никогда не было друзей... Мама сказала, что ты бы мог стать мне им. Она говорит, что ты помог ей починить моего Эни. Он сжал в руке плюшевого медведя, прижимая его к груди, и улыбнулся. Чёрт возьми. Улыбнулся. С разорванной раной на животе, с посиневшими губами, с дыханием, которое с каждым разом давалось всё тяжелее. Улыбался. Сколько ещё тепла оставалось в этом ребёнке, Тэхён не знал, но видел, как оно угасает, как меркнет свет в его глазах. — Буду, обязательно буду, Чонгук, — Ким закусил губу, чувствуя, как солёная влага всё-таки пробивается сквозь ресницы. Он оглянулся по сторонам, на серые стены, на запертую дверь, на лужицу крови, расползающуюся по бетонному полу. Понадеялся, что это был очередной сон, но боль в теле говорила об обратном. — Как выберемся, я обязательно свожу тебя в кафе, куплю тебе самый большой и вкусный коктейль. Только держись, хорошо? — Я никогда не пил коктейли... — голос Чонгука зазвенел восторгом, и он попытался приподняться, опираясь на локти. Тэхён мягко, но настойчиво уложил его обратно, чувствуя, как под пальцами хрустит ткань ветровки, присохшая к ране. — Правда? Чонгук-и... — Тэхён прошептал, поднимая лицо мальчика за подбородок, заставляя смотреть на себя. Если бы он мог, если бы только мог, забрал бы всю его боль, всю его кровь, весь его страх. Перелил бы в себя, как яд, и выпил до дна. Но он мог только сидеть рядом и смотреть, как чужая жизнь утекает сквозь. — Да! А это очень вкусно? — Чонгук улыбнулся снова, и эта улыбка разрывала Тэхёну грудь острее любого ножа. — Очень вкусно, Чонгук, — Ким натянул едва заметную, дрожащую улыбку. Он осторожно приподнял край ветровки, чтобы взглянуть на рану, и лучше бы он этого не делал. Кожа вокруг раны покрылась чернотой, расползающейся, как паутина. Кровь засохла коркой, припеклась к ткани, и когда Тэхён попытался отодрать край ветровки, она отошла с неприятным, влажным хрустом. Запах гниющей плоти ударил в нос, смешиваясь с металлическим привкусом крови, и Тэхёна вывернуло наизнанку, но он сдержался, сжав челюсти до скрежета зубов. Маленькие пальцы Чонгука крепко вцепились в его плечо, и Тэхён почувствовал, как дрожит мальчик, мелко, часто, как загнанный зверёк. Он закрыл глаза, и с его губ сорвался дрожащий, надломленный вздох. — Ты умничка, Гук-и, ты большой молодец, — проговорил он совсем тихо, почти шёпотом, медленно прикрывая рану обратно. Его пальцы дрожали, оставляя на ткани ветровки алые отпечатки. — Ты справляешься так хорошо, малыш. Я горжусь тобой. Он слышал, как хрипит Чонгук. С каким трудом ему даётся каждый вздох, каждое слово. Понимал, как ему больно, как тяжело, как страшно. И продолжал говорить; о коктейлях, о школе, о глупых, пустых вещах, лишь бы отвлечь, лишь бы удержать его в этом мире ещё на минуту, ещё на секунду. Чонгук замолчал. Его дыхание стало поверхностным, прерывистым, каждый вдох давался с хрипом, с бульканьем, с тихим, едва слышным стоном, который он пытался сдержать, но не мог. Тэхён чувствовал, как под его ладонью вздымается и опадает грудь мальчика, как неравномерно бьётся сердце под рёбрами, то учащённо, то замирая на несколько секунд, заставляя Тэхёна задерживать дыхание в ожидании следующего удара. — Тэхён... — голос Чонгука стал тише, слабее, словно доносился из глубокого колодца. — А коктейли... они сладкие? — Самые сладкие, Гук-и, — ответил Тэхён, сглатывая ком в горле. Он провёл ладонью по лбу мальчика, убирая прилипшие пряди волос. Кожа была горячей, сухой, с восковым отливом. — С клубникой, с бананом, с шоколадом. Ты сможешь попробовать все, какие захочешь. — А можно... с мятой? — Чонгук приоткрыл глаза, и в тусклом, мигающем свете лампы Тэхён увидел, как они стекленеют, как зрачки расширяются, заполняя радужку чернотой. — Мама говорила, что мята... она пахнет летом... — Можно с мятой, — голос Тэхёна сорвался, и он замолчал, стиснув зубы. — Всё, что захочешь, Гук-и. Я куплю тебе всё. Чонгук улыбнулся, той же детской, светлой улыбкой, которая сейчас казалась насмешкой над реальностью. Его пальцы ослабли на плече Тэхёна, и плюшевый медведь выскользнул из руки, глухо стукнувшись о бетонный пол. — Эни... — прошептал мальчик, и его взгляд устремился куда-то в пустоту, за спину Тэхёна. — Эни упал... Тэхён подхватил игрушку, вложил её обратно в руки Чонгука, сжимая холодные, посиневшие пальцы вокруг мягкого тела медведя. — Я держу его, Гук-и. Он здесь. Он с тобой. Но Чонгук, кажется, уже не слышал его. Его губы шевелились, беззвучно произнося слова, и Тэхён наклонился ближе, чувствуя запах крови и разложения, исходящий от раны. — Мама... — выдохнул мальчик, и в его голосе послышалась детская, трогательная тоска. — Мама ждёт меня... Она сказала, что я могу идти... — Нет, — вырвалось у Тэхёна резче, чем он хотел. Он сжал плечи Чонгука, встряхнув его, осторожно, но настойчиво. — Нет, Чонгук, слышишь? Ты не можешь идти. Ты должен остаться. Ты должен бороться. Чонгук моргнул, и на мгновение его взгляд прояснился, сфокусировался на лице Тэхёна. В тёмных глазах мелькнуло что-то, то ли удивление, то ли благодарность, то ли прощание. — Ты плачешь, Тэхён... — прошептал мальчик, и его холодные пальцы коснулись щеки Кима, оставляя на ней алый след. — Не плачь... Мама говорит, что когда плачут по друзьям — это значит, что любят... Тэхён не выдержал. Слёзы хлынули потоком, застилая глаза, и он прижался лбом к груди Чонгука, чувствуя, как слабеет сердцебиение под ухом, как с каждым ударом оно становится тише, реже, словно уходящий поезд в ночи. — Держи меня крепче, Чонгук, — выдохнул он в пропитанную кровью ткань. — Ты слышишь? Не отпускай меня. Но Чонгук уже не отвечал. Его грудь вздымалась всё реже, и хриплое дыхание сменялось тишиной, той страшной, звенящей тишиной, что заполняет комнату, когда уходит жизнь. Где-то наверху заскрипели шаги. Тяжёлые, размеренные, приближающиеся к двери подвала. Тэхён поднял голову, вытирая слёзы окровавленной рукой. Он посмотрел на Чонгука, на его бледное, спокойное лицо, на полуоткрытые губы, на плюшевого медведя, прижатого к груди. И почувствовал, как внутри закипает что-то тёмное, холодное, беспощадное. Он медленно поднялся на ноги, сжимая кулаки. Кровь Чонгука запеклась под его ногтями, въелась в кожу, и он чувствовал её вкус на губах, солёный, металлический, горький. Шаги затихли у двери. Лязгнул засов. Тэхён повернулся к лестнице, и в его глазах не осталось ничего, кроме тьмы. Той самой тьмы, что рождается, когда терять уже нечего. — Заходи, — прошептал он в тишину, и голос его звучал низко, хрипло, как рык загнанного зверя. — Заходи, сука. Я тебя жду. Лампа мигнула в последний раз и погасла, погружая подвал в абсолютную, непроглядную тьму. И в этой тьме Тэхён слышал только своё дыхание, запах крови и скрежет открывающейся двери. Металлический скрежет пронзил тишину подвала, и дверь с протяжным, надрывным скрипом распахнулась. В проёме появился силуэт, женский, тонкий, залитый тусклым жёлтым светом из коридора. Она ворвалась внутрь, тяжело дыша, в халате, накинутом поверх ночной рубашки, с растрёпанными волосами и безумным, испуганным взглядом. В руках она сжимала небольшой пакет. — Чонгук! — голос её сорвался на крик, когда она шагнула вниз по лестнице, спотыкаясь на последней ступеньке. — Чонгук, мальчик мой, я здесь, я пришла, прости меня, прости... Она замерла на полпути, когда глаза привыкли к полумраку. Увидела лужу крови, расползающуюся по бетону. Увидела бледное, неподвижное лицо Чонгука, его разорванную рубашку, пропитанную алой влагой ветровку, прижатую к животу. Увидела плюшевого медведя, выпавшего из ослабевших пальцев. А затем её взгляд метнулся выше, и остановился на Тэхёне. Он стоял в углу, сливаясь с темнотой, и его силуэт казался частью этого проклятого подвала. Руки его были по локоть в крови, лицо залито слезами и грязью, глаза горели холодным, мертвенным огнём. Он сжимал кулаки, и с костяшек капала кровь, его собственная, въевшаяся в содранную кожу. — Ты... — выдохнула женщина, и голос её дрогнул. Она отшатнулась, прижимая ладонь ко рту. — Тэхён... Что ты здесь делаешь? Как ты... Откуда ты знаешь... Она перевела взгляд с него на Чонгука, и ужас исказил её черты. Она рухнула на колени рядом с мальчиком, трясущимися руками прикасаясь к его лицу, к шее, пытаясь нащупать пульс. — Нет, нет, нет... Чонгук, сыночек, очнись, пожалуйста, очнись... — её голос срывался на всхлипы, она прижала мальчика к груди — Я не успела... Я не успела, прости меня, прости... Тэхён не двигался. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде не было ни жалости, ни сострадания. Только пустота. Но он не ушёл. Он стоял, вросший в этот проклятый пол, и ждал. — Ты знала, — произнёс он тихо, и голос его звучал глухо, как из могилы. — Ты знала, что он здесь. Ты знала, что он делает с ним. И ты ничего не делала. Женщина замерла. Она подняла на Тэхёна заплаканное лицо, и в её глазах мелькнула тень вины, смешанной с отчаянием. — Я не знала... Я думала... — она запнулась, сглатывая слёзы. — Я думала, он просто наказывает его за непослушание. Я не знала, что он заходит так далеко. Я не знала, что он... — Ты лжёшь, — оборвал её Тэхён, и в голосе его звякнула сталь. — Ты всегда знала. Ты слышала крики. Ты видела синяки. Ты закрывала глаза! Женщина всхлипнула, прижимая Чонгука к себе сильнее, раскачиваясь в такт беззвучным рыданиям. Но в этот момент мальчик слабо пошевелился. Его веки дрогнули, и из горла вырвался тихий, едва слышный стон. — Мама Элис... — прошептал он, и голос его был тонким, дрожащим. Женщина вздрогнула, отстраняясь, и заглянула в его лицо. Глаза Чонгука приоткрылись мутные, стеклянные, но живые. Он смотрел на неё, и в его взгляде теплилась та самая детская, трогательная надежда, которая разрывала сердце. — Чонгук! — выдохнула она, и слёзы хлынули с новой силой. — Чонгук, мальчик мой, ты жив, ты жив... Она быстро, лихорадочно разорвала пакет, рассыпая по полу бинты, антисептик, мазь. Её руки дрожали, но она действовала решительно, с умелостью, будто делала это сотни раз. — Тихо, тихо, сейчас будет больно, но ты потерпи, пожалуйста, потерпи, — бормотала она, смачивая вату антисептиком и прикасаясь к краям раны. Чонгук дёрнулся, и из его горла вырвался сдавленный, полный муки крик. Он выгнулся дугой, вцепившись пальцами в плечо матери, но боль была невыносимой, и он закричал снова, громче, пронзительнее, раздирая тишину подвала. — Тэхён! — вырвалось у него сквозь слёзы и боль. — Тэхён, мне больно... Тэхён, помоги... Тэхён дёрнулся, делая шаг вперёд, и в его глазах мелькнула паника. Он опустился на корточки рядом с Чонгуком, сжимая его свободную руку в своей. — Я здесь, Гук-и, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Я здесь. Смотри на меня. Держи крепче... Только дыши, умоляю. Чонгук вцепился в его руку мёртвой хваткой, и его глаза, полные слёз, встретились с глазами Тэхёна. Он пытался дышать в такт, но каждый раз, когда мать касалась раны, он вздрагивал и сжимал пальцы Тэхёна до хруста. — Тэхён... Тэхён, не уходи... — бормотал он сквозь слёзы, и голос его срывался на детский, жалобный всхлип. — Не оставляй меня... — Я никуда не уйду, — ответил Тэхён, прижимаясь лбом к его лбу. — Я здесь. Я с тобой. Терпи, малыш. Ты сильный. Ты справишься. Женщина работала быстро, но аккуратно, промывая рану, накладывая мазь и туго перевязывая её стерильным бинтом. Она бросила быстрый взгляд на них, на то, как Тэхён держит её сына за руку, как шепчет ему что-то успокаивающее, как Чонгук смотрит на него с такой доверчивостью и болью, что у неё сжалось сердце. — Всё, Чонгук, всё, — выдохнула она, закрепляя бинт. Чонгук всхлипнул, ослабляя хватку на руке Тэхёна, и его тело обмякло, прижимаясь к холодной стене. Он был бледен, как полотно, но дышал, неровно, прерывисто, но дышал. — Теперь нужно выбираться отсюда, — произнесла женщина, вытирая слёзы и кровь с рук. — У нас есть время, пока он не вернулся.. Тэхён поднял голову, встречаясь с ней взглядом. В его глазах горела решимость. — Я вынесу его, — сказал он твёрдо. — Ты открывай дверь и следи, чтобы никто не вошёл. Она кивнула, поднимаясь на ноги. Тэхён осторожно, бережно подхватил Чонгука на руки, чувствуя, как тот весит почти ничего, кожа да кости, пропитанные кровью и болью. Мальчик обхватил его за шею слабыми руками, прижимаясь щекой к его груди. — Мы выберемся, Гук-и, — прошептал Тэхён, шагая к лестнице. — Я обещаю. Ты получишь свой коктейль. И в тусклом свете коридора они двинулись вверх. Но шаги наверху раздались внезапно, тяжёлые, уверенные, неспешные. Скрип половиц под весом мужского тела. Звяканье ключей, брошенных на тумбу в прихожей. И следом низкий, прокуренный голос, от которого у женщины кровь застыла в жилах: — Ну что, сучка, накормила своего щенка? Или мне самому спуститься и проверить, как там мой мальчик? Женщина замерла на нижней ступеньке лестницы, вцепившись в перила побелевшими пальцами. Тэхён остановился позади неё, чувствуя, как Чонгук в его руках напрягся всем телом, как мелкая дрожь пробежала по его израненному телу. Мальчик зарылся лицом в плечо Тэхёна, пытаясь стать невидимым, раствориться в его объятиях. — Тэхён... — прошептал он одними губами, и в этом шёпоте было столько ужаса, что у Тэхёна свело скулы. Сверху послышался звук шагов, теперь уже направляющихся к двери подвала. Медленно. Размеренно. Сапоги отбивали ритм по деревянному полу, и каждый шаг отдавался эхом в тишине дома. — Я знаю, что ты там, Элис, — голос стал ближе, и в нём зазвенела сталь. — Я знаю, что ты взяла аптечку. Думаешь, я не заметил? Думаешь, я не чувствую запах страха за милю? Женщина попятилась, вжимаясь спиной в стену подвала, и её лицо исказилось гримасой животного страха. Она посмотрела на Тэхёна, в её глазах плескалась паника, смешанная с отчаянием. — Он не должен нас видеть, — прошептала она, хватая Тэхёна за рукав. — Если он узнает, что ты здесь... Если он узнает, что ты ему помогал... — Поздно, — ответил Тэхён тихо, и в его голосе не было страха. Только ледяная, спокойная решимость. — Он уже знает. Он всегда всё знает. Дверь наверху распахнулась с грохотом, и в проёме показался силуэт. Джоуи, крупный с грубыми чертами лица, тяжёлой челюстью и глазами, в которых не было ничего, кроме холодной жестокости. Он был в майке, открывающей татуированные руки, и в джинсах, испачканных машинным маслом. В руке он держал ремень, широкий, кожаный, с тяжёлой металлической пряжкой. — Ты, маленькая дрянь, — произнёс он, глядя на Тэхёна, и в его голосе послышалось удивление, смешанное с яростью. — Тебя учили не совать нос в чужие дела!? Тэхён не ответил. Он стоял, прижимая к себе Чонгука, и смотрел на Джоуи в упор, не отводя взгляда. — Отдай мне мальчика, — произнёс Джоуи, делая шаг вниз по лестнице. Каждая ступенька скрипела под его весом, и звук этот был похож на предсмертный хрип. — Отдай, и я, может быть, не сломаю тебе позвоночник. — Нет, — ответил Тэхён, и голос его прозвучал тихо, но твёрдо. Джоуи остановился на полпути, и на его лице мелькнула тень удивления. Он не привык, чтобы ему перечили. Тем более мальчишки. — Что ты сказал? — переспросил он, и в голосе его зазвенела угроза. — Я сказал нет, — повторил Тэхён — Не смей его трогать. Джоуи рассмеялся,низко, хрипло, и смех этот эхом разнёсся по подвалу, отражаясь от бетонных стен. — Слышишь, Элис? — обратился он к женщине, которая вжалась в угол, закрывая лицо руками. — Твой щенок нашёл себе защитника. Маленького, тощего, но с яйцами. — Он перевёл взгляд на Тэхёна, и улыбка сползла с его лица. — Только вот проблема в том, что яйца эти я тебе сейчас отрежу. Он сделал шаг вниз, и в этот момент Чонгук дёрнулся в руках Тэхёна. Мальчик поднял голову, и его глаза, мутные, залитые слезами, но полные какой-то отчаянной решимости, встретились с глазами отчима. — Не трогай его, — прошептал Чонгук, и голос его дрожал, но в нём слышался намёк на уверенность. — Не трогай Тэхёна. Джоуи замер. Он смотрел на пасынка, и в его взгляде мелькнуло что-то странное, не то удивление, не то злорадство. — Ого, — протянул он, — а щенок-то заговорил. А я уж думал, ты онемел от страха. — Он шагнул ближе, и теперь между ними оставалось всего несколько ступенек. — Значит, ты нашёл себе дружка, да? Думаешь, он тебя спасёт? Чонгук сжал плечо Тэхёна, и его пальцы впились в ткань кофты с силой, которой, казалось, уже не осталось в его обессиленном теле. — Пожалуйста... — ответил Чонгук, и в его голосе прозвучала странная, почти пугающая уверенность. — Он ничего не сделал. Джоуи скривился, и его рука сжала ремень сильнее. Он сделал ещё шаг, и теперь он стоял на последней ступеньке, нависая над Тэхёном. — Глупый мальчишка, — процедил он сквозь зубы. — Ты не знаешь, с кем связался. — А ты не знаешь, с кем связался ты, — ответил Тэхён, и в его голосе прозвучало что-то такое, от чего у Джоуи на секунду дрогнула уверенность. В руке Тэхёна блеснуло лезвие. Он вытащил его из кармана незаметно, маленький, узкий нож, которым обычно режут картон, но заточенный до бритвенной остроты. Он держал его уверенно, и в его глазах не было ни тени сомнения. — Ты сделаешь шаг, и я перережу тебе сухожилия на ногах, — произнёс Тэхён спокойно, будто обсуждал погоду. — Ты не сможешь больше ходить. Ты не сможешь больше бить. Ты будешь ползать, как червь, и гнить в собственной грязи. Джоуи отшатнулся, и на его лице мелькнула тень страха, первого страха за многие годы. Он смотрел на нож, на руки Тэхёна, которые не дрожали, и понимал, что мальчишка не шутит. — Тебе конец — выдохнул он. — Возможно, — ответил Тэхён, и в его голосе прозвучала горькая усмешка. Он сделал шаг вверх, готовый пройти мимо Джоуи, готовый вырваться на свободу. Но Джоуи не отступил. Он стоял на лестнице, перегородив проход, и в его глазах мелькнуло что-то новое, не страх, а холодный, расчётливый интерес. — Нет, — произнёс он тихо, и в его голосе не было ярости. Только спокойная, ледяная властность. — Ты никуда не пойдёшь. Он не замахнулся ремнём. Он не сделал угрожающего движения. Он просто стоял, и его массивная фигура закрывала единственный выход из подвала. — Элис, — обратился он к жене, и его голос звучал ровно, будто он обсуждал планы на ужин. — Поднимись наверх. Женщина вздрогнула, и её глаза расширились от ужаса. — Но... Джоуи... — начала она, но он оборвал её, щёлкнув пальцами. — Я сказал поднимись. Немедленно. Она посмотрела на Тэхёна, на Чонгука, и в её взгляде плескалось отчаяние. Но страх перед мужем был сильнее. Она сделала шаг вверх, обходя Джоуи по стене, вжимаясь в перила, чтобы не коснуться его. — Мама Элис... — прошептал Чонгук, и в его голосе послышалась мольба. — Не уходи... Она замерла на мгновение, и слёзы хлынули из её глаз. Но она не обернулась. Она поднялась по лестнице, шаг за шагом, и когда достигла верха, Джоуи протянул руку, не глядя, и захлопнул дверь перед её лицом. Дверь с протяжным, надрывным скрипом закрылась, отрезая свет из коридора. Подвал снова погрузился в полумрак. Только тусклая лампочка под потолком отбрасывала жёлтые тени на бетонные стены. Джоуи медленно спустился по лестнице, остановившись возле Кима. Он не смотрел на нож. Он смотрел на Тэхёна, прямо в глаза, и в его взгляде не было страха. Только холодное, спокойное превосходство. — Ты никуда не уйдёшь, — произнёс он тихо. — Ты останешься здесь. С ним. Сколько понадобится. Он развернулся и медленно, неспешно поднялся по лестнице. Каждая ступенька скрипела под его весом, и звук этот отдавался эхом в тишине, как отсчёт секунд до неизбежного. Наверху он остановился, бросив последний взгляд вниз. — Не смей совершать ошибок, а то твоя мать случайным образом сдохнет в муках — произнёс он, и в его голосе звучала абсолютная, непоколебимая уверенность. — Ясно? Дверь захлопнулась. Тэхён стоял неподвижно, прижимая к себе Чонгука, и смотрел на закрытую дверь. В его руке всё ещё блестело лезвие ножа, но теперь оно казалось беспомощным против стали засова и бетонных стен. Ким осторожно опустил тело на ноги, мягким объятием прижимая к себе. Чонгук всхлипнул, уткнувшись лицом в его плечо, и его тело сотрясала мелкая дрожь. — Тэхён... — прошептал он, и голос его срывался. — Что нам теперь делать? Тэхён молчал. Он смотрел на дверь, будто сквозь. — Мы выберемся, — ответил он тихо, и голос его звучал твёрдо, как клятва. — Я обещаю. Мы выберемся. Но в подвале было темно, и дверь была заперта, и никто не знал, сколько времени у них осталось.