Hold me tight

#1987 | 𝙎𝙪𝙣𝙞𝙫𝙖𝙡𝙚ㅤ 🎧Posion Tree – grouper. (Slowed) ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ *** (Немного ранее) Время шло. Оно тянулось вязко, как патока, застывая в горле Джейс липким комом тревоги. Она не находила себе места. Каждый угол дома напоминал о Тэхёне, его куртка, висящая в прихожей, кружка, оставленная на столе, запах его шампуня, который всё ещё чувствовался в подушке. С каждым днём без него становилось всё хуже. Грудь сдавливало так, что невозможно было вздохнуть полной грудью. Она сидела на диване, уставившись в телевизор невидящим взглядом, когда экран мигнул и переключился на экстренный выпуск новостей. Диктор, женщина с напряжённым лицом и слишком серьёзным голосом, зачитала текст, который заставил сердце Джейс почти что замереть. — К срочным новостям: на прошлой неделе пропал мальчик 16 лет. Последний раз замечен в школе в пятницу, после чего бесследно исчез. Был одет в школьную форму, по некоторым данным с синей ветровкой. Если вы увидите или узнаете что-либо, обязательно сообщите по номеру... На экране замигала фотография Тэхёна. Его фото, ещё с того дня, когда он улыбался, когда в глазах был свет, а не эта затравленная, выжженная пустота, которая появилась в последнее время. Джейс снова взревела, глухо, надрывно. Она закрыла лицо руками, и плечи её затряслись от беззвучных рыданий. Мать Чимина, сидевшая рядом, бережно погладила её по плечам. Её ладонь была тёплой, но это тепло не могло проникнуть сквозь холод, который поселился внутри Джейс. Она не знала, что делать. Куда бежать. Где искать. Семья Пак решили остаться сегодня у неё, мать Чимина настояла, потому что Старшей Ким уже вызывали скорую на днях. Джейс потеряла сознание от истощения и нервного срыва, и врачи сказали, что ей нужен покой. Но какой покой, когда твой ребёнок пропал? Когда ты не знаешь, жив он или мёртв? В то же время Чимин наворачивал круги по комнате Тэхёна. Он не мог сидеть на месте, энергия, смешанная с отчаянием, гнала его вперёд, заставляя искать, копать, думать. Пол дня он провёл на улице, кружась возле соседского дома, но ничего не нашёл. Поэтому он решил обыскать комнату. Снова. В двадцатый раз. Он перебирал вещи, открывал ящики, заглядывал под кровать. Ничего. Пустота. Словно Тэхён исчез бесследно, не оставив после себя даже намёка на то, где его искать. Спустя час, когда Чимин уже готов был опустить руки, он открыл полку письменного стола. Тетради, листы, старые ручки,.всё как обычно. Но что-то зацепило его взгляд. На самом дне, под стопкой исписанных листов, торчал край ткани. Дрожащими пальцами он достал его. Бежевая ткань была вырезана овалом с двух сторон. Края неровные, будто их резали наспех, не заботясь об аккуратности. Чимин нахмурил брови, рассматривая находку. Что-то в ней было знакомое. Что-то, что не давало покоя. Он метнулся к шкафу. Руки двигались быстрее, чем мысли, выбрасывая вещи на пол, футболки, джинсы, свитера. Он не глядя отшвыривал их в сторону, пока не увидел то, что искал. Рубашка без рукава. Чимин схватил её и поднёс к ткани. Приложил. Цвет сошёлся идеально. Материал тот же мягкий хлопок. Края выреза совпадали с линией, где должен был быть рукав. Чимин обессиленно свалился на колени. Воздух вырвался из лёгких с хриплым, надрывным звуком. Он сидел так какое-то время, глядя на ткань в своих руках, и в голове крутилась только одна мысль: «Зачем? Зачем ты вырезал кусок своей рубашки, Тэхён?» Он запихнул вещи обратно в шкаф, кое-как, небрежно, и снова начал обыскивать комнату. Раз, два, три, он сбился со счёта. Но ничего не находил. Только пустота и тишина, которая давила на уши. Обессиленно он рухнул в кресло, откинув голову назад, и уставился в окно. Взгляд скользнул по соседскому двору, где весело бегала маленькая девочка. Она смеялась, кружилась, ловила солнечные зайчики, и этот смех казался таким неуместным, таким чуждым этому миру. И вдруг вспышка. — Эни... — выдохнул Чимин, и имя сорвалось с губ раньше, чем он успел осознать, что говорит. Он начал лихорадочно рыться в памяти, перебирая воспоминания, как старые фотографии. День, когда Чонгук ворвался в дом. Как он метался по комнате, как искал своего медведя, как сжимал его в руках, будто это было единственное, что держало его в этом мире. Чимин закрыл глаза, и перед ним всплыла картинка: лапа медведя, прошитая наспех куском бежевой ткани. Неровные стежки, торчащие нитки. И цвет тот самый, который он только что держал в руках. — Чёрт, Тэхён... — прошептал он, и голос его дрогнул. — С кем ты связался... Он вскочил с места, будто его ошпарили. Сердце колотилось где-то в горле, пульс стучал в висках, заглушая все остальные звуки. Он накинул на себя ветровку на ходу, путаясь в рукавах, и выбежал из комнаты. — Чимин! — крикнула мать из гостиной, но он уже не слышал. — Куда ты собрался?! Он не ответил. Просто вылетел на улицу, хлопнув дверью так, что стены задрожали. Чимин чуть ли не бежал к заднему двору, туда, где дома были ограждены лишь небольшим забором по колено. Он подошёл к самому краю забора, старого, облезлого, с торчащими щепками, которые больно впивались в ладони, если опереться слишком сильно. Чимин оглянулся, проверяя, нет ли никого поблизости. Улица была пуста. Только ветер гонял пыль по асфальту, да где-то вдалеке лаяла собака. Он негромко подозвал девочку, стараясь, чтобы голос звучал мягко, ласково, дабы не спугнуть. — Хейзел... — позвал он. — Подойди сюда, золото. Девочка почти сразу подбежала, её маленькие ножки быстро перебирали по траве. Она помахала ему рукой, и на лице её мелькнула тень улыбки, детская, наивная, ещё не тронутая той гнилью, которая, кажется, пропитала этот дом насквозь. — Привет, красавица, — сказал Чимин, наклоняясь к ней. Голос его дрожал, но он старался держать его ровным. — А где твой братик? Он порылся в карманах, нащупал леденец, мятный, в обёртке, которая уже немного помялась, и протянул девочке. Она сразу засияла, глаза вспыхнули детской радостью, но при упоминании брата её лицо изменилось. Улыбка сползла, словно её стёрли грязной тряпкой. Она замялась. Посмотрела на двор, туда, где темнел дом, где окна были занавешены так плотно, что не пропускали ни лучика света. А потом перевела взгляд на Чимина, и в её глазах мелькнул страх. Настоящий, животный страх, который не должен быть в глазах ребёнка. — Я... — прошептала она, и голос её дрожал, как осиновый лист на ветру. — Я не знаю... Чимин сжал пальцами старый забор, чувствуя, как облезшая краска впивается в кожу, оставляя белые полосы. Он смотрел на девочку, и внутри всё переворачивалось. Она знает. Она что-то знает. Но боится. — Маленькая, — сказал он, стараясь, чтобы голос не сорвался. — Мне очень нужно знать, где он. Где Чонгук. Он посмотрел на неё с надеждой, такой отчаянной, такой болезненной, что, казалось, эта надежда высасывает из него последние силы. Он аккуратно взял её за маленькую руку, чувствуя, как тонкие пальчики дрожат в его ладони. Чимин чуть ли не разрыдался, слёзы подступили к горлу, сдавив его стальным обручем. — Я же сказала, я не знаю! — вдруг выкрикнула девочка, и голос её сорвался на визг. Она топнула ногой, и слёзы брызнули из её глаз, крупные, солёные, отчаянные. Она громко зарыдала, закрывая лицо ладошками, и её маленькие плечи затряслись в истерике. Чимин попытался её успокоить, протянул руку, чтобы погладить по голове, сказать, что всё хорошо, что он не хотел её напугать, но в этот момент он почувствовал чужую ладонь на своей спине. Тяжёлую. Тёплую. Властную. Он обернулся. Это была мать. Она стояла позади, и её лицо было напряжённым, брови нахмурены, губы сжаты в тонкую линию. — Чимин, хватит! — сказала она, и голос её звучал резко, злобно — Чонгук тут ни при чём. Зачем ты допытываешь девочку? Она смотрела на него с укором, с тем самым выражением, которое появляется у родителей, когда они считают, что их ребёнок переходит границы. А тем временем сестра Чонгука, всхлипывая, убежала в сторону дома, скрывшись в тёмном проёме двери. Чимин взъелся. Внутри что-то оборвалось, та последняя ниточка терпения, которая ещё держала его в узде. Он резко скинул руку матери со своей спины, чувствуя, как в груди закипает злость. — Да только я об этом и забочусь! — крикнул он, и голос его эхом раздался по пустой улице, отражаясь от стен домов. — Я пытаюсь найти... друга... А не просто бессмысленно рыдать! Он смотрел на неё в упор, и в глазах его горел тот самый огонь, который появляется, когда человек готов идти до конца, даже если этот конец — пропасть. Мать тоже начала переходить на крик. Её лицо покраснело, голос сорвался на высокие ноты. — Этим занимается полиция! Я не хочу тоже потерять сына, ты это понимаешь?! — Вам всем тут посрать на Тэхёна! — выплюнул Чимин, а после его голос стал тише, неувереннее — Как и полиции. Он показательно задел плечо матери, проходя мимо, и нырнул обратно в дом. Сердце бешено колотилось, пульс стучал в ушах, заглушая всё остальное. В голове стоял звон, противный, высокий, от которого хотелось разбить что-нибудь вдребезги. Он вернулся в комнату Тэхёна. Снова. И начал обыскивать её с новой силой, с отчаянием. Каждую вещь. Каждый карман на одежде. Каждый угол. Он перерыл всё, ящики, полки, даже обувь. Но ничего. Ничего. Обессиленный, он рухнул на кровать Тэхёна. Простыни всё ещё пахли им,.тем самым запахом, который Чимин знал наизусть. Запахом шампуня, табака, цветов, и чего-то ещё, тёплого, родного, невыносимо знакомого. Чимин свернулся калачиком, крепко сжимая в руках постельное бельё, прижимая его к лицу, вдыхая этот запах, пока лёгкие не заполнились им до боли. Слёзы текли по щекам, оставляя мокрые дорожки, но он не всхлипывал. Он просто лежал, глядя в стену невидящим взглядом, и чувствовал, как мир рушится вокруг него. И так, сжимая в руках ткань, которая всё ещё хранила тепло его друга, он уснул. Тяжёлым, тревожным сном. Он очнулся в доме Тэхёна. Но не в постели, как ожидал, а за дверью комнаты, стоя на холодном полу, босиком. Вокруг было темно, только тусклый свет пробивался снизу, из прихожей, и вместе с ним доносились голоса. Чимин моргнул, пытаясь стряхнуть остатки сна, но реальность не желала проясняться. Снизу раздавался незнакомый женский голос, высокий, надрывный, полный отчаяния. Его перебивал мужской, грубый, низкий, от которого по спине пробежал холодок. Парень развернулся. Он хотел войти в комнату Тэхёна, туда, где было безопасно, где пахло знакомым одеколоном, но замер, когда женский голос сорвался на крик. — Ты понимаешь, что Чонгук останется один?! Живи не ради меня, а ради своего сына! Слова ударили по ушам. Чимин застыл, вслушиваясь. Только сейчас он оглянулся по сторонам и понял: что-то не так. Дом выглядел свежее. Обои в коридоре были ярче, не те выцветшие, с желтоватыми разводами, которые он помнил, а новые, с чётким рисунком. Пахло иначе, краской, деревом, чем-то чужим. Всё изменилось, будто время отмотали назад. Он осторожными шагами решил спуститься. Сердце колотилось где-то в горле, каждый шаг отдавался эхом в пустом коридоре. Но, пройдя половину лестницы, он остановился, увидев фигуры внизу. На пороге стоял мужчина. Вылитая копия Чонгука, только выше, взрослее, с более грубыми чертами лица. Те же глаза, тот же разрез, но в них не было той мягкости, которую Чимин иногда замечал в Чонгуке. Вместо этого холодная, колючая жестокость. Рядом стояла женщина. Она была похожа на него намного меньше, но нос выдавал их родство с поличными, та же линия, та же горбинка. — Угомонись, сука! — рявкнул мужчина, и голос его прозвучал как удар хлыста. Он со всей силы влепил ей пощёчину. Звук был оглушительным, мокрый, тяжёлый, от которого даже Чимин вздрогнул, вцепившись пальцами в перила. Женщина отвернулась, схватилась за щёку, и тихо всхлипнула. Её плечи затряслись, но она не заплакала в голос, только сжимала зубы, стараясь сдержать боль. — Если я сдохну, ты его воспитаешь! — продолжил мужчина, и в голосе его звучала угроза. — Мне срочно нужно продать это. Он показательно вытянул руку, в которой был зажат пакет. Чимин разглядел сквозь мутный пластик сухие листья, стебли, какие-то измельчённые травы. — Или я сдохну раньше, чем нужно! Мир под ногами словно растворился. Чимин даже не успел понять, как картинка сменилась. Просто моргнул, и вот он уже сидит в комнате. Она была погружена в полутьму, только тусклый свет пробивался сквозь занавески, рисуя длинные тени на полу. Первое, что он увидел, это дверь изнутри. Не та, что стоит сейчас. А совсем новая. А потом раздался голос. Нежный, детский, с неясной речью, такой, какая бывает у малышей, которые только учатся складывать слова в предложения. — Нет, Эни, дядя Джоуи плохой! А следом стук карандаша о стол. Резкий, нервный. Чимин моментально обернулся. За столом у окна сидел Чонгук. Маленький. Лет пять-шесть, не больше. Его ноги болтались под стулом, не доставая до пола, а в руках он сжимал чёрный карандаш. Это была комната Тэхёна, Чимин узнал расположение окон, совсем новую мебель, но обои были другими. Светлые, с рисунком, которых он никогда здесь не видел. Пак сразу же поднялся и начал медленно подходить, стараясь не спугнуть. Но Чонгук, казалось, не замечал его. Он продолжал разговаривать с плюшевым медведем, который стоял на столе, он выглядел намного лучше, чем сейчас. Даже лапа и глазки были на месте. — Потому что он... — Чонгук запнулся, нахмурив детские брови. — Мне не нравится, как он трогает меня. Он быстро черкал чёрным карандашом по бумаге, с такой силой, что грифель, наверное, крошился. Чимин сделал ещё шаг, пытаясь заглянуть в рисунок, но не успел. Чонгук вдруг спрыгнул со стола, проходя прямо сквозь Пака, будто тот был призраком, тенью, не имеющей плоти. Холодок пробежал по позвоночнику. Мальчик залез под кровать вместе с чёрным блокнотом. Чимин слышал, как он возится там, чем-то шуршит, будто отковыривает половицу. Звук был глухим, настойчивым, ритмичный стук дерева о дерево. И только Пак хотел присесть, чтобы заглянуть под кровать, как комната растворилась. Она распалась на маленькие крупицы. Новый кадр. Ванная. Плитка на стенах была старая, с трещинами, зеркало запотевшее. На полу, облокотившись о ванну, сидела мать Чонгука. Её лицо было бледным, глаза красными от слёз, а на щеке всё ещё алел след от пощёчины. Она смотрела в одну точку, пустым, отсутствующим взглядом, будто душа её покинула тело, оставив только оболочку. Чимин застыл в дверях, не в силах пошевелиться. Воздух в ванной был спёртым, тяжёлым, пропитанным запахом сырости и чего-то ещё, горького, лекарственного. Она не видела его. Но он слышал, как её губы шевелятся, повторяя одно и то же слово, снова и снова: — Прости... Прости... Прости... Слёзы капали на руки, разбиваясь на мелкие брызги. А Чимин стоял и смотрел, чувствуя, как внутри всё сжимается от ледяного ужаса. Женщина сидела на холодном кафельном полу, прижавшись спиной к ванне. Плитка под ней была ледяной, холод пробирался сквозь тонкую ткань халата, въедался в кожу, но она не чувствовала этого. Всё тело онемело, будто уже не принадлежало ей. Только щека горела огнём, там, где прошлась тяжёлая ладонь мужа. Она смотрела на свои руки. Дрожащие, исцарапанные, с обкусанными ногтями. Пальцы сжимали маленькое лезвие, старое, ржавое, покрытое коричневыми пятнами. Когда-то оно было частью бритвы, которую муж бросил в раковину и забыл. Она нашла его три дня назад в мусорном ведре, вытащила, спрятала в карман халата. Ждала момента. Сейчас этот момент настал. Она глубоко вздохнула, судорожно, со всхлипом. Воздух в лёгкие входил с трудом, будто кто-то сдавил горло невидимой рукой. Слёзы катились по щекам, падали на халат, оставляя тёмные пятна. Но она не вытирала их. Просто сидела, глядя на своё запястье, бледное, с синими прожилками вен, которые пульсировали под тонкой кожей. — Прости, Чонгук... — прошептала она, и голос её сорвался на хрип. — Прости... Она приставила лезвие к запястью. Металл был холодным, настолько, что обжигал кожу. Ржавчина крошилась под пальцами, оставляя на коже рыжие разводы. Она надавила. Лезвие не резало. Оно было слишком тупым, старым, зазубренным, покрытым налётом времени. Кожа прогнулась под нажимом, побелела, натянулась, но не лопнула. Женщина зашипела сквозь зубы и надавила сильнее. Рука дрожала, слёзы заливали глаза, но она не останавливалась. Лезвие впилось. Но не так, как должно было. Вместо чистого, глубокого разреза вышла рваная, неровная царапина. Кожа цеплялась за ржавый край, тянулась за ним, как старая ткань, которая не хочет рваться. Противный, мокрый звук, скрип металла по живому, смешанный с хрустом разрываемых волокон. Она услышала этот звук и чуть не выронила лезвие от омерзения. Кровь выступила не сразу. Сначала тонкая, прозрачная сукровица, смешанная с лимфой. Потом тёмно-красные капли, которые выползали из раны медленно, неохотно, будто тело не хотело отпускать их. Она застонала, глухо, надрывно, прикусив губу до крови. Лезвие выскользнуло из мокрых пальцев и со звоном упало на кафель. Она подняла его дрожащей рукой, снова сжала, чувствуя, как ржавчина впивается в ладонь. — Пожалуйста... — прошептала она, обращаясь к кому-то невидимому. — Пожалуйста, Чонгук, будь сильным мальчиком. Она снова приставила лезвие к запястью, чуть выше первой раны, туда, где вена вздувалась синим канатиком. На этот раз она резала с остервенением, с силой, с отчаянием, с ненавистью ко всему миру. Лезвие вошло глубже. Кожа лопнула с противным, влажным звуком, как переспелый фрукт, который разрывают пальцами. Края раны разошлись, обнажая розовую клетчатку, желтоватый жир и, глубже, тёмно-синюю вену, которая пульсировала в такт сердцебиению. Женщина закричала. Не от боли, а от облегчения. Она провела лезвием вдоль вены, разрезая её. Кровь хлынула потоком, тёплая, густая, липкая. Она залила запястье, потекла по руке, капая на халат, на пол, на лезвие, которое всё ещё сжимали её пальцы. Она выронила его. Металл звякнул о кафель, отскочил и закатился под ванну, оставляя за собой кровавый след. Женщина откинула голову назад, ударившись затылком о стену. Глаза её закатились, дыхание стало поверхностным, прерывистым. Кровь всё текла, тёплая, красная, заливая пол, растекаясь по белой плитке алыми ручейками. Она смотрела в потолок, на трещины в штукатурке, и губы её шевелились, повторяя одно и то же: — Прости... Прости... Прости... Голос становился всё тише, пока не превратился в едва слышный выдох. А потом тишина. Только капли крови, падающие на кафель, отсчитывали последние секунды её жизни. Чимин стоял, не в силах пошевелиться. Его трясло. Холодный пот стекал по спине, а в горле застрял крик, который не мог вырваться наружу. Он смотрел на лужу крови, которая медленно ползла к его ногам. Чимин не смог этого терпеть. Картина перед глазами: женщина в луже собственной крови, её пустой, остекленевший взгляд, устремлённый в потолок, и тихий, затихающий шепот «прости» разрывала его изнутри. Воздух в ванной стал спёртым, тяжёлым, пропитанным запахом меди и смерти. Он чувствовал, как лёгкие сжимаются, как к горлу подступает тошнота. Он резко развернулся, рванул дверную ручку, распахнул дверь, и шагнул вперёд. Мир перевернулся. Цвета смазались, звуки исказились, и Чимин на мгновение ослеп, чувствуя только, как земля уходит из-под ног. А когда зрение вернулось, он понял, что стоит не в доме. Он был на улице. На заднем дворе. Воздух здесь был другим, холодным, сырым, пропитанным запахом прелой листвы и влажной земли. Небо нависало низко, серое, тяжёлое, готовое разразиться дождём. Вокруг стояли старые деревья с голыми ветвями, которые тянулись к небу, как скрюченные пальцы мертвецов. Первое, что он увидел, это Джоуи. Мужчина стоял возле ямы. Его лицо было запачкано грязью, тёмные разводы на щеках, на лбу, даже в волосах. Руки тоже были в земле, ногти обломаны, чёрные, с запёкшейся кровью под ними. Яма была глубокой. Очень глубокой. Чимин не видел дна, только чёрную пустоту. Края её были неровными, осыпавшимися, и комья земли то и дело срывались вниз, издавая глухие, влажные звуки. Джоуи со звоном кинул лопату, металл звякнул о камень, и звук этот разнёсся по пустому двору. Мужчина наклонился ниже, к тому, что лежало на дне ямы, и Чимин услышал, как он кряхтит от напряжения. Пак закричал. Крик вырвался из его горла сам, дикий, надрывный, полный ужаса. Потому что он увидел. На земле, на куче старых, прогнивших тряпок, лежало тело женщины. Оно разлагалось. Кожа на лице была серо-зелёной, местами лопнувшей, обнажая тёмную, влажную плоть. Глаза запали глубоко в глазницы, веки наполовину сгнили, открывая мутные, белёсые глазные яблоки, которые, казалось, всё ещё смотрели в небо. Губы почернели и растрескались, приоткрыв рот в безмолвном крике, внутри виднелся тёмный, опухший язык и пустые десны. Волосы, когда-то светлые, теперь были спутанными, грязными, местами вылезшими, обнажая серый, пергаментный череп. Тело было одето в то, что когда-то было платьем, теперь это были лишь гнилые лохмотья, пропитанные чёрной, липкой жижей, которая сочилась из разлагающейся плоти. Ткань прилипла к телу, повторяя очертания раздутого, вздувшегося живота. Руки были раскинуты в стороны, пальцы скрючены, как когти, ногти почернели и частично отвалились. На запястьях виднелись глубокие раны, те самые, которые она нанесла себе ржавым лезвием, но теперь края их почернели, разошлись, обнажая гниющую плоть и белые, торчащие обрывки сухожилий. Запах ударил в нос, сладковатый, приторный, тошнотворный. Запах смерти, разложения, гниения. Чимина вырвало. Желчь обожгла горло, но он не мог отвести взгляд. Джоуи схватил тело за лодыжки. Кожа под его пальцами лопнула, издав противный, мокрый звук, и кусок плоти остался у него в руке. Он выругался, отбросил его в сторону, и снова схватил, на этот раз за щиколотки, сжимая их с такой силой, что кости хрустнули. Он потащил тело глубже в яму. Оно двигалось с трудом, разлагающаяся плоть цеплялась за землю, оставляя за собой тёмный, маслянистый след. Голова женщины запрокинулась, рот открылся шире, и из него выползло что-то тёмное, многоногое, и скрылось в складках гнилого платья. Джоуи крякнул, разогнулся, и взял лопату. Он начал закидывать яму землёй. Комья падали на тело с глухими, влажными шлепками, покрывая сначала ноги, потом живот, потом грудь. Последним исчезло лицо, серое, разложившееся, с открытыми, пустыми глазами, которые смотрели в небо, пока земля не накрыла их навсегда. Чимин стоял на коленях, его рвало снова и снова, пока в желудке не осталось ничего, кроме желчи. А Джоуи всё закапывал и закапывал, пока яма не превратилась в ровный холм свежей земли, который он утрамбовал ногой, тяжело дыша. Мужчина вытер пот со лба грязной рукой, оставляя на лице тёмные разводы, и сплюнул на землю. — Вот и всё, сука, — прохрипел он, глядя на свежий холм. — Теперь ты никуда не уйдёшь. «Они умирают, Чимин» – раздалось эхом вокруг. Чимин проснулся. Тело лихорадочно трясло, крупная, противная дрожь, которая пробирала до самых костей. Мышцы сводило судорогой, зубы стучали, а по спине бежали мурашки, холодные и колючие, как иглы. За окном шумный дождь бил по крыше, тяжёлыми, злыми каплями, которые барабанили по шиферу, создавая гулкий, монотонный ритм. Ночь стояла непроглядная, ни луны, ни звёзд, только чернота, плотная и давящая, прилипшая к стеклу, как траурная вуаль. Пак не дал себе возможности очухаться. Сон моментально сбросил его в реальность, и он вскочил на ноги, не чувствуя ни боли в затёкших мышцах, ни холода, пробирающегося сквозь тонкую пижаму. Руки сами нашарили выключатель, и свет вспыхнул, резкий, болезненный, ударивший по глазам, заставивший зажмуриться. Чимин зашипел сквозь зубы, щурясь от яркости, но не остановился. Он дрожащими пальцами схватился за край кровати. Дерево было холодным и шершавым, и он сжал его так сильно, что костяшки побелели. С противным скрипом, протяжным, режущим слух, он начал двигать её по полу. Ножки царапали деревянное покрытие, оставляя глубокие борозды, и звук этот разносился по комнате, как предсмертный хрип. Он старался сильно не шуметь, но это выходило не очень. Каждое движение давалось с трудом. Он задыхался, воздух врывался в лёгкие судорожными, рваными глотками. Жмурил глаза, пытаясь отогнать видения, которые всё ещё стояли перед внутренним взором, серое лицо, гнилая плоть, пустые глазницы. Иногда скулил,, тихо, по-щенячьи, сжимая зубы до скрежета, но продолжал двигать кровать, пока не сдвинул её на достаточное расстояние. Как только ножки перестали царапать пол, он моментально упал на колени. Он не обратил внимания на пыль и грязь, которые въедались в кожу, не почувствовал, как острый камешек впился в колено. Пальцы сразу начали шарить по полу лихорадочно, на ощупь, между полом и стеной, туда, где стык был неровным, тёмным, забитым вековой грязью. Он шарил, пока не нащупал расшатанную дощечку. Она была плохо прибита,.гвоздь торчал криво, наполовину вылезший, покрытый ржавчиной. Чимин вцепился в край доски ногтями, сорвал её с хрустом, дерево жалобно скрипнуло, поддаваясь с неохотой, и в пыльной темноте, между половицами, он увидел тонкую ниточку. Нить была старой, выцветшей, почти невидимой в тусклом свете лампочки. Но она была. Почти сразу он потянул за неё. Нить натянулась, и Чимин почувствовал что-то тяжёлое, что поддавалось с трудом, цепляясь за края тайника. Он потянул сильнее, и из темноты показался блокнот. Серый от пыли. Покрытый толстым слоем грязи, с паутиной в углах. Но блокнот. — Сука... — вырвалось в ночной тишине. Голос его был хриплым, сорванным, полным облегчения и ужаса одновременно. Он смахнул пыль рукой, чувствуя, как неприятно она остаётся на пальцах, мелкая, липкая, въедающаяся в поры, и открыл блокнот. Страницы были старыми. Местами пожелтевшими, с коричневыми пятнами по краям, следы влаги и времени. Некоторые были погрызены насекомыми, маленькие дырочки, извилистые ходы, оставленные жуками-древоточцами. Но рисунки, которые он увидел, были ужасающими. На первой странице мужчина. Криво нарисованный, с толстыми, неуклюжими линиями, но узнаваемый. Он держал мальчика. Пальцы впивались в тонкую талию, сжимали её до синяков. На второймужчина держал мальчика за пах. Рука была изображена грубо, хищно, пальцы скрючены, как когти. На третьей мужчина висел на петле. Верёвка была нарисована чёрным, жирным карандашом, продавленным до дыр в бумаге. Голова была неестественно склонена набок, глаза выкатились из орбит. На четвёртой в голове мужчины была проделана дыра. Не нарисована, а проделена. Острым карандашом, с такой силой, что бумага прорвалась насквозь, оставив рваные края. И везде кривым, детским почерком, выведенным с дрожью и ненавистью одно и то же имя: Джоуи. Джоуи. Джоуи. Чимин вскочил. Сердце бешено заколотилось, толкая кровь к вискам, где пульс стучал молотом. Он поддел ногтем уже оторванный кусок обоев, тот, что был сорван ещё раньше, до него, кем-то другим, и с хрустом начал оттягивать его. Бумага поддавалась с противным звуком, рвалась, оставляя белые полосы на пальцах. Старые обои оголили те, что были во сне. Дыхание перехватило. Штукатурка сразу посыпалась белым слоем на пол, мелкая, известковая пыль, которая оседала на ресницах, на губах, въедалась в лёгкие. Но он не обращал внимания. Он смотрел на стены. На обоях были рисунки. Карандашом, или ручкой, или чем-то острым, что царапало бумагу до дыр. Несвязанные, хаотичные, разбросанные по всей поверхности. Где-точудики с огромными глазами и кривыми ртами. Где-то снова имя Джоуи, выведенное с такой силой, что ручка прорывала бумагу. Где-то подобия мужской фигуры, перечёркнутые крест-накрест, с оторванными головами и выколотыми глазами. Чимин замер. Ненадолго. Всего на несколько секунд. Он посмотрел на соседское окно, тёмное, слепое, с открытыми шторами, за которыми угадывалась тишина. А потом выбежал из комнаты, захватив кофту. Быстро. Тихо. Так, как только мог. Ноги несли его сами, ступни почти не касались пола, дыхание сбилось, но он не останавливался. Он выбежал на улицу. Ливень обрушился на него мгновенно, тяжёлый, холодный, беспощадный. Вода хлестала по лицу, затекала под одежду, мочила насквозь, пробирая до костей ледяными пальцами. Волосы прилипли ко лбу, мешая обзору, но он не останавливался. Капли размывали зрение, превращая мир в размытое, тёмное пятно, но он бежал. Бежал без остановки. Настолько быстро, насколько могли нести его ноги. Лёгкие начинали гореть, каждый вдох давался с трудом, воздух врывался в грудь рваными, болезненными глотками, смешанными с дождевой водой. Мышцы ног ныли, сводило судорогой икры, но он не замедлялся. Он бежал долго. Без оглядки. Пробегал улицу за улицей, квартал за кварталом, не чувствуя ни времени, ни расстояния, пока, наконец, не добежал до нужной. Дом был маленьким. Совсем небольшим, старый, обшарпанный, с облупившейся краской на крыльце и тусклым светом в единственном окне. Чимин подскочил к двери и постучал. Громко. С силой. С последней надеждой. Кулаки колотили по дереву с отчаянием, с диким, надрывным стуком, который разносился по тихой улице, заглушая шум дождя. Он стучался до последних сил, пока ладони не онемели, пока костяшки не начали саднить, сдирая кожу о шершавую поверхность. Он стучал, пока колени не подкосились, и он не рухнул на мокрый порог, тяжело дыша, всхлипывая, сжимаясь в комок под ледяными струями. Где-то вдалеке замерцала молния, ослепительная, белая вспышка, расколовшая небо надвое. На мгновение всё стало видно как днём, мокрые деревья, лужи, отражающие свет, тени, дрожащие в кустах. А вместе с ней, в ту же секунду, дверь открылась. На пороге стоял сонный Юнги. Он был одет в старую футболку с несуразным принтом, какой-то мультяшный персонаж с кривой улыбкой, выглядывающий из-под растянутого ворота. Волосы растрёпаны, глаза слипаются, на щеке след от подушки. По крайней мере, он был сонным до того момента, пока не увидел состояние Чимина. В ту же секунду сон слетел с него, как рукой сняло. Юнги впервые в жизни испугался так сильно, что сердце будто остановилось. Он смотрел на Чимина, мокрого, дрожащего, с побелевшими губами и дикими, расширенными глазами, в которых плескался такой ужас, что у Юнги похолодело внутри. Пак сидел на пороге, сжавшись в мокрый комок, зубы его стучали, а по щекам текли слёзы, смешанные с дождевой водой. — Кроха? — выдохнул Юнги, и голос его дрогнул. Он не ждал ответа. Просто рванул вперёд, схватил Чимина за плечи, втаскивая внутрь, захлопнул дверь ногой, отрезая вой ветра и шум дождя. В прихожей было тепло, пахло деревом и кофе, но Чимин всё равно трясся, крупно, неконтролируемо, как в лихорадке. — Тихо, тихо, — Юнги присел перед ним на корточки, сжимая его мокрые ладони в своих. — Я здесь. Ты в безопасности. Слышишь? Чимин не отвечал. Он только смотрел на него пустыми, стеклянными глазами, и губы его шевелились, пытаясь что-то сказать, но звуки застревали в горле. Юнги действовал быстро. Он стянул с Чимина мокрую куртку, бросил её на пол, потом футболку, которая прилипла к телу, как вторая кожа. Чимин не сопротивлялся. Юнги накинул на него сухое полотенце, растёр плечи, спину, руки, стараясь вернуть тепло, а потом помог натянуть чистую футболку и спортивные штаны, слишком большие, но сухие и мягкие. Он провёл Чимина в комнату. Усадил на край кровати. Он сидел, уставившись в одну точку, и пальцы его дрожали, сжимая край футболки. — Чимин, — Юнги снова опустился перед ним на корточки, заглядывая в лицо. — Посмотри на меня. Что случилось? И тогда Чимин сломался. Он всхлипнул, громко, надрывно, и прильнул вперёд, вцепляясь в Юнги мёртвой хваткой. Пальцы впились в ткань, сжимая её до побелевших костяшек, и он прижался лицом к груди Юнги, дрожа всем телом. Слёзы текли ручьём, пропитывая футболку, а плечи тряслись от беззвучных, судорожных рыданий. — Я не могу... — прошептал он разбитым, сорванным голосом. — Я не могу... Он там... Он там... Юнги обхватил его руками, прижимая к себе, чувствуя, как Чимин цепляется за него, как за последнюю соломинку. Он гладил его по мокрым волосам, по спине, шептал что-то успокаивающее, хотя внутри у самого всё холодело от страха. — Я здесь, — повторял он снова и снова. — Я с тобой. Чимин не отпускал его. Он вцепился в Юнги так крепко, будто боялся, что если разожмёт пальцы, то провалится в бездну. А за окном всё лил дождь, и молнии разрывали небо, освещая тени, которые, казалось, тянулись к дому своими чёрными пальцами. Чуть позже, когда дрожь в теле Чимина немного утихла, а дыхание перестало срываться на всхлипы, он начал говорить. Голос его был тихим, надтреснутым, срывающимся на шёпот, но он рассказывал. Всё. Про Чонгука, каким он был, каким стал. Про Джоуи. Про то, что нашёл под половицами, про стены, исписанные детским почерком, полным ненависти. Он промолчал только про сон. Всё это время Юнги не отпускал его. Он сидел рядом, крепко сжимая ладонь Чимина в своей, и гладил большим пальцем костяшки, медленно, успокаивающе, раз за разом проводя по выступающим суставам. Тепло его рук передавалось Чимину, но внутри всё равно было холодно. — Я не знаю, что мне делать... — выдохнул Чимин, и голос его дрогнул. Он опустил голову, смотря на их переплетённые пальцы. — Я не знаю... Он там. Он умирает. А я ничего не могу... — Я знаю, кроха. Юнги перебил его, мягко, но твёрдо. Голос его дрожал, но в нём чувствовалась уверенность, спрятанная под бархатом. Он поднял руку, коснулся подбородка Чимина, заставляя того поднять голову и встретиться с ним взглядом. — Доверься мне. Хотя бы один раз в жизни. Чимин смотрел в его глаза, тёмные, глубокие, в которых плескалась такая решимость, что у него перехватило дыхание. Юнги не отводил взгляда. Он сжимал его лицо в ладонях, большими пальцами проводя по скулам, стирая дорожки слёз. — Я знаю, кто этот человек, — продолжил Юнги, и голос его стал тише, но от этого не менее уверенным. — Мои люди с ним разберутся. Хорошо? — Когда? — выкрикнул Чимин, и голос его сорвался на крик, полный отчаяния. — Он умирает! Ты понимаешь? Он там, один, с этим ублюдком, а я... Я ничего... Он не договорил. Потому что вдруг почувствовал на своих губах горячие, чужие. Чимин вздрогнул. Тело его напряглось, он хотел отстраниться, инстинктивно, рефлекторно, но Юнги сделал это первее. Он оторвался от его губ мягко, почти невесомо, но не убрал руку. Его пальцы всё ещё держали подбородок Чимина, гладили щёку, и он шептал, горячо, сбивчиво, прямо в губы: — Пожалуйста... Голос его дрожал. В нём было столько мольбы, столько боли, что у Чимина сжалось сердце. — Завтра. Завтра обязательно. Чимин смотрел на него, чувствуя, как губы ещё горят от прикосновения, как сердце колотится где-то в горле. Он хотел сказать что-то ещё, возразить, закричать, что завтра может быть поздно, но слова застряли в груди комом. Юнги притянул его к себе, обнимая, прижимая голову к своей груди, где ровно и сильно билось сердце. Он гладил его по волосам, по спине, шептал что-то успокаивающее, хотя внутри у самого всё дрожало. — Я обещаю тебе, — прошептал он в макушку Чимина. — Завтра мы его найдём. Я клянусь. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ *** Завтра наступило быстрее, чем ожидалось. Парни не сомкнули глаз. Всю ночь они просидели вместе, прижавшись друг к другу, не отлипая ни на секунду. Держались крепко, будто боялись упустить, будто если разомкнут объятия, то реальность рухнет, и Чимин снова окажется один в темноте, с блокнотом в руках и криками в голове. Юнги гладил его по спине, по волосам, шептал что-то успокаивающее, но сам не спал. Только смотрел в окно, где ночь медленно сменялась серым, мутным рассветом, и считал минуты до того момента, когда можно будет действовать. Ближе к вечеру Юнги отправил Чимина домой. — Иди, — сказал он твёрдо, хотя в глазах его плескалась тревога. — Я приду за тобой, когда всё закончится. Обещаю. Чимин хотел возразить, хотел остаться, но Юнги был непреклонен. Он поцеловал его в лоб, коротко, но крепко, и закрыл дверь. А сам, вместе с отцом и его дружками, наведался к Джоуи. Отец Юнги был слишком статным мужчиной. Высокий, широкоплечий, с жёстким взглядом и сединой на висках, он внушал страх одним своим присутствием. Многие в городе боялись его, не только за его деньги, но и за то, как он эти деньги зарабатывал. У него было несколько автомобильных бизнесов, но раньше он промышлял запрещенкой. Правда, в завязке он был уже несколько лет, отошёл от дел, передав их другим, но связи остались. И память. Мину пришлось очень долго уговаривать его. Отец не хотел влезать в чужие разборки, не хотел марать руки, пока Юнги не сказал имя. Джоуи. Эрнес замер. В глазах его мелькнуло что-то тёмное, давнее, полное ледяной ярости. Он знал этого ублюдка. Лично. Слишком хорошо. — Собирайся, — бросил он коротко, и в голосе его не было ни капли сомнения. Поэтому вскоре в дом Джоуи начали стучать. Громко, настойчиво, тяжёлыми кулаками, от которых дверь ходила ходуном. На пороге встал Джоуи, бледный, с испариной на лбу, с трясущимися руками. Он был напуган до чёртиков, и это читалось в его бегающих глазах, в том, как он сжимал дверную ручку, будто она могла его защитить. — Привет, друг. Мы пройдём? — протянул по-кошачьи Эрнес, и в голосе его звучала такая сладкая угроза, что у Джоуи похолодело внутри. — Так соскучился по тебе. Эрнес был американцем. Говорил он с лёгким акцентом, растягивая слова, но от этого его речь звучала ещё более зловеще. — Приятель... П-привет... — Джоуи запнулся, сглатывая, и было видно, как ему страшно. Пот катился по вискам, руки дрожали. — Давай к семи? Дома бардак, дети, сам понимаешь... Как раз ужин будет готов. Эрнес прищурился. Усмехнулся уголком губ. — Хорошо. К семи. Он развернулся и ушёл, оставив Джоуи стоять на пороге, дрожащего, сжимающего дверную ручку побелевшими пальцами. Ровно в назначенное время Эрнес уже был в доме Джоуи. Вместе с сыном и ещё двумя мужчинами крупными, молчаливыми, с холодными глазами, которые смотрели так, будто уже прикидывали, куда будут складывать тело. В доме пахло сыростью, дешёвым табаком и чем-то кислым. На столе стояла грязная посуда, на полу валялись окурки. Джоуи суетился, пытаясь изобразить радушного хозяина, но руки его тряслись, а голос срывался. — Слушай, Джоуи, — начал один из мужчин, садясь на стул и закидывая ногу на ногу. — Я думал, ты завязал со своими грязными делишками... — Тебе не хватило последнего раза? — сухо бросил Эрнес. Юнги дёрнулся вперёд, закатив отцу истерику. Глаза его горели, голос срывался на крик. — Нет времени! Ты понимаешь? Там ребёнок! Он умирает! Мы не можем ждать! Эрнес посмотрел на сына. Взгляд его был тяжёлым, но в нём мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Ладно. Без церемоний. Мужчины двинулись вперёд. Но Джоуи тоже был не дурак. Когда он увидел приближающиеся фигуры, рука его метнулась к поясу, и в руке блеснул металл. Ручной автомат, старый, потрёпанный, но всё ещё смертоносный. Он вскинул его, палец лёг на спусковой крючок, и грохот выстрела разорвал тишину. Пуля ушла в потолок, выбив облачко штукатурки. Но это его не спасло. Эрнес двигался быстро, слишком быстро для своего возраста. Он ушёл с линии огня, сократил дистанцию и вмазал Джоуи с локтя. Удар пришёлся прямо в переносицу, хруст костей прозвучал отчётливо, и кровь брызнула из носа, заливая лицо, капая на пол тёмными, тяжёлыми каплями. Джоуи закричал, выронил автомат, схватился за лицо, но второй мужчина уже был рядом. Он схватил топор, стоящий у двери, старый, с зазубренным лезвием, покрытый тёмными пятнами, и шагнул вперёд. — Нет! — забился Джоуи, когда его схватили за шиворот и с силой прижали к столу. Спина выгнулась, лицо вдавилось в грязную клеёнку, руки раскинули в стороны. — Стойте! Я всё объясню! Я... Я ничего не делал, нет! Он бился, дёргался, пытался вырваться, но мужчины держали крепко. Один прижимал его плечи к столу, другой вытянул правую руку, придавив запястье к деревянной поверхности. — Где дети, Джоуи? — сухо бросил Юнги, стоя в стороне. Голос его был ледяным, спокойным, но в глазах горел холодный огонь. Он заметил на руке Джоуи свежую рану, детский укус, глубокий, с рваными краями, ещё не заживший. — Где они? — Они заслужили! — завопил Джоуи, и в голосе его звучала такая ненависть, что у Юнги похолодело внутри. — Они все заслужили! Этот мальчишка... Он не договорил. Потому что мужчина занёс топор. Лезвие взметнулось вверх. На миг оно замерло в воздухе, тяжёлое, ржавое, с зазубринами на лезвии, покрытое тёмными, въевшимися в металл пятнами. От лезвия пахло старым железом. Рукоятка была потёртой, обмотанной изолентой, которая местами облупилась. Мужчина стоял над Джоуи, широко расставив ноги для устойчивости. Лицо его было спокойным, почти безразличным, только в глазах горел холодный, расчётливый огонь. Он сжал рукоять обеими руками, прицелился, и на секунду в комнате повисла звенящая тишина, слышно было только прерывистое дыхание Джоуи, его всхлипы и стук собственного сердца, отдающийся в ушах. А затем топор обрушился вниз. Удар пришёлся ровно по локтю, туда, где тонкая кожа натягивалась над выступающей костью. Лезвие вошло в плоть с глухим, влажным звуком, не резким, а каким-то чавкающим, вязким, будто рвали сырое мясо. Первым слоем лопнула кожа, она разошлась в стороны рваными краями, обнажая желтоватый жир и розоватые мышцы. Кровь хлынула мгновенно, тёмная, густая, горячая, она залила стол, потекла по краям, капая на пол тяжёлыми, чавкающими каплями. Джоуи закричал. Но крик его был не человеческим, это был вой, полный животной боли, от которого у Юнги похолодело внутри. Лезвие пошло глубже. Сухожилия лопались одно за другим, они натягивались, как струны, и с противным хрустом рвались, освобождая кость. Мышцы расходились в стороны, обнажая беловатую, гладкую поверхность запястной кости. Кровь била фонтаном, толчками, в такт бешено бьющемуся сердцу, заливая руки мужчины, брызгая ему на лицо, на одежду. Джоуи бился под тяжестью держащих его мужчин. Ноги его дёргались, скребли по полу, пальцы левой руки впивались в край стола, ломая ногти. Он захлёбывался криком, слюной и кровью, которая текла из разбитого носа и заливала рот. А топор всё опускался. Когда лезвие достигло кости, звук изменился. Вместо влажного чавканья раздался глухой, тошнотворный хруст, сначала трещина, тонкая, как волос, пробежавшая по белой поверхности, а затем громкий, отчётливый треск, когда кость не выдержала и переломилась. Края слома были неровными, острыми, они торчали из раны белыми осколками, смешанными с красным месивом. И в последний миг лезвие прошло насквозь. Рука отделилась от тела. На столе осталась лежать рука, пальцы её ещё дёргались, сжимаясь и разжимаясь в агонии, будто пытались схватить что-то невидимое. Из раны хлестала кровь, тёмная, почти чёрная в тусклом свете, она заливала стол, стекала на пол, образуя лужицу, которая быстро разрасталась. Джоуи затих на мгновение, тело его выгнулось дугой, рот открылся в беззвучном крике, а затем он обмяк, теряя сознание от болевого шока. Но мужчины держали его, не давая упасть. Мужчина, державший топор, выпрямился. Он посмотрел на отрубленную руку, всё ещё дёргающуюся на столе, перевёл взгляд на обрубок, из которого толчками вытекала кровь, и спокойно вытер лезвие о штанину. Отрубленная кисть упала на пол с влажным шлепком и замерла, пальцы её медленно разжались, застывая в последней, предсмертной судороге. – Убрать тут всё, и найти детей. Бегом. – Напоследок кинул Эрнес, хватая мужчину за волосы так, чтобы посмотреть на его обмякшее, уродливое лицо.