«Don't touch me»

      

🌒🌘

      Осень в университетском городке ощущалась не календарной датой, а совершенно особенным, терпким запахом. Пахло мокрой корой старых дубов, нагретыми за день страницами библиотечных книг, картонной пылью студенческих общежитий и горьковатым дымом, который ветер приносил от курилки за корпусом искусств. Этот запах смешивался с ароматом прелых листьев, забивающихся под ступеньки главного входа, и создавал ту неповторимую атмосферу, в которой желание жить и чувствовать обострялось до предела.       Ли Хисын был центром притяжения этой осени.       Он стоял, прислонившись плечом к широкому подоконнику в холле факультете искусств и философии. Архитектура здесь была старой, имперской: высокие сводчатые потолки, лепнина с трещинками, сквозь которые проступала ржавчина времени, и окна от пола до середины стены, щедро заливающие помещение дневным светом. Сейчас этот свет был рассеянным, серовато-серебряным, и он падал на платиновые волосы Хисына, превращая их в жидкое сияние.       Внешность блондина требовала отдельного описания, потому что она была причиной половины разговоров в этом корпусе. Дело было не просто в цвете волос — холодный пепельный блонд, местами уходящий в платину у корней и серебро на кончиках, выглядел так, будто его выбелил мороз. Его кожа, лишенная и намека на загар, казалась фарфоровой, почти прозрачной на висках, где пульсировала тонкая голубая жилка. Черты лица были острыми, но не грубыми: скулы прорезаны так резко, словно их выточил скульптор, решивший не смягчать углы. Глаза миндалевидные, с приспущенными внешними уголками, придававшими его взгляду выражение вечной скучающей отстраненности были темными. Этот контраст между ледяным обрамлением и темной, почти черной, бездной зрачков создавал эффект зеркальной поверхности замерзшего озера ночью: вы видите красоту, но подойти ближе страшно, потому что лед может треснуть.       Сейчас на нем был свободный черный джемпер крупной вязки, сползающий с одного плеча, обнажая ключицу и край черной же водолазки под ним. На шее болтались серебряные цепочки разной длины, тускло мерцая в такт его дыханию. Хисын говорил по телефону. Его голос, низкий и вибрирующий, совсем не вязался с ангельской внешностью. Это был голос, которым отдают приказы, не повышая тона, или читают лекции по диалектике, гипнотизируя аудиторию.       — Джей, я же сказал: мне неинтересно, что там Ни-ки вытворяет на хореографии. Мне нужно заключение по трудам Камю для деканата. Если он еще раз опоздает со сдачей реферата, пусть потом сам объясняет профессору Чхве, почему его стипендия улетела в хуй пойми куда, — Хисын говорил, даже не глядя на снующих мимо студентов. А они все смотрели на него.       Первокурсницы с филологического жались к стендам с расписанием, делая вид, что обсуждают семинар по структурализму, хотя их взгляды были прикованы к линии его челюсти, когда он поворачивал голову. Парень с театрального, чье имя Хисын вряд ли бы вспомнил, прошел мимо нарочито медленно, задержав дыхание. Но фан-клуб, или, как иронично называла это их компания, «секта Серебряного принца», соблюдал дистанцию. Они знали правила. Хисын не терпел панибратства. Его холодность не была наигранной стервозностью или жеманством. Это была спокойная, уверенная в себе граница. Территория, на которую не ступала нога случайного человека. Он был вежлив, саркастичен и абсолютно непроницаем, но только для чужаков.       Потому что с друзьями Хисын был совершенно другим. Стоило ему закончить разговор и направиться в зону коворкинга, где его ждали свои, как маска «Ледяного принца» давала первую трещину. Уже на подходе к антресольному этажу библиотечного крыла уголки его губ дрогнули в предвкушении. Он знал, что сейчас увидит Чонвона, свернувшегося калачиком на продавленном диванчике, Джея с его дурацкими очками и вечными попытками выглядеть старше своих лет, и, возможно, Ни-ки, который обязательно стащит у него наушники, чтобы послушать «что там сегодня в плейлисте у нашего философа».       Когда он поднялся по трем ступенькам и увидел их, его лицо осветилось совершенно иным выражением. Лед таял, сменяясь ленивой, теплой улыбкой, которая пряталась в уголках губ. Это была улыбка не для публики. Она была интимной, расслабленной. Так улыбаются коту, который пришел мурлыкать на колени, или старому другу, с которым можно молчать часами, и это не будет неловко.       — Вы опять сожрали все печенье? — вместо приветствия бросил Хисын, плюхаясь на диван рядом с Чонвоном. Его голос утратил командирские нотки, став мягче, почти мурлыкающим. — Я же просил оставить мне хотя бы одно шоколадное. У меня была тяжелая пара.       Ян, сверкнув ямочками, тут же пододвинулся ближе, буквально прижимаясь плечом к плечу Ли. И он не отодвинулся. Напротив, он чуть наклонил голову, позволяя Чонвону положить подбородок на свое плечо и заглянуть в телефон.       — Я оставил! — запротестовал Чонвон, тыкая пальцем в скомканный пакетик на столе. — Но пришел Нишимура и сказал, что у него «метаболическая яма» после растяжки. Ты же знаешь, когда он смотрит своими лисьими глазами, я не могу отказать.       Хисын фыркнул, но этот звук был полон нежности. Он взъерошил волосы Яна, запуская пальцы в мягкие пряди, и тот довольно зажмурился, как котенок.       — Ты слишком добрый, Ян Чонвон. Однажды это тебя погубит.       Джей, сидевший в кресле напротив, поверх своих очков без диоптрий наблюдал за этой сценой с ухмылкой. Он знал Хисына дольше всех, еще с первого курса, когда они случайно столкнулись на вступительном экзамене. Тогда Ли был точно таким же: ослепительным, остроумным, но закрытым. Потребовалось три месяца ежедневных посиделок в кофейне и один случайный ночной разговор на крыше общаги, чтобы Хисын наконец показал свою настоящую сущность. Не ледяную статую, а человека, который искренне умеет любить своих людей. Который будет смеяться над дурацкими мемами Ни-ки до слез, который в четыре утра поедет через весь город, чтобы забрать Джея с неудачного свидания, который помнит дни рождения и аллергии, и который готов порвать любого, кто обидит его «малышей».       — Ты сегодня купил матчу в новой кофейне? — спросил Пак, кивая на термос. — Или опять заваривал сам?       — Сам, — Хисын сделал глотток, и его лицо на мгновение стало серьезным. — Там, в новой кофейне, бариста кладет слишком много сиропа. Это не матча, а десерт. Я говорил им, но они не слушают. Придется написать гневный отзыв.       — Угроза гневного отзыва от Ли Хисына, — протянул Чонвон. — Бедные бариста. Они не переживут этого. Помнишь, как ты раскритиковал эссе профессора Юна, и он потом месяц не мог смотреть тебе в глаза?       — Я не критиковал, — Хисын возмущенно выпрямился, чуть не расплескав чай. — Я внес конструктивное предложение по улучшению аргументации! Если человек не умеет отличать Канта от Юма, это его проблема.       — Ты сказал ему: «Профессор, с таким же успехом вы могли бы процитировать мне гороскоп из журнала для домохозяек», — напомнил Джей, и все трое взорвались смехом. Смех Ли был заразительным, совершенно не похожим на его обычный ледяной тон. Он смеялся, запрокидывая голову, открыто, позволяя звуку наполнять пространство.       В такие моменты никто из посторонних его бы не узнал. Для внешнего мира он был статуей. Для своих солнцем.       — Ладно, ладно, — отсмеявшись, Хисын вытер выступившую в уголке глаза слезу. — Что вы там начали обсуждать до моего прихода? Я слышал смех аж с первого этажа.       — Обсуждали новенького, — Чонвон тут же оживился, потирая руки. — Пак Сонхуна. С факультета прикладной математики.       И вот тут атмосфера едва уловимо изменилась. Старший не перестал улыбаться, но его взгляд стал чуть более цепким, анализирующим. Он продолжал пить матчу, лениво перебирать пальцами край рукава Чонвона, но внутри уже включился режим «наблюдателя».       — И что же это за новенький, что вы так бурно его обсуждаете? — спросил он нейтральным тоном.       Джей тут же подался вперед, воодушевленный возможностью рассказать.       — О, этот парень легенда. Я был на физкультуре в зале, когда у них был «час здоровья» с тренером Паком. Хисын, ты бы видел это шоу. Их курс выстроили на волейбол, а Сонхун вышел, и вся женская половина спорткомплекса, включая тренера, забыла, как дышать. Серьезно. Фигура как с картинки. Я не поэт, но плечи... Если бы у меня были такие плечи, я бы не носил пиджаки с подплечниками.       — Ты и так не носишь, — лениво отозвался Хисын, делая глоток. Вкус матчи был терпким, успокаивающим. Ему было скучно. Восхищение чьими-то спортивными достижениями или анатомическими особенностями навевало на него тоску.       — Но дело не только в теле! — возразил Чонвон, взмахнув рукой так, что чуть не пролил кофе на свои же конспекты по Чосону. — Айщ. Дело в лице, Хён. Оно... ну, знаешь, как в дорамах про айдолов. Красивое настолько, что становится неловко. Но не смазливое. У него кожа белая, как молоко, и эти глаза. Джей, скажи, какие у него глаза?       — Интересные, — басом отозвался Джей. — Без шуток. Большие, темные, пушистые ресницы. Смотрит так, будто впервые увидел этот мир и хочет его спасти или как минимум решить уравнение. В нем есть этакий контраст: тело профессионального фигуриста или пловца, и лицо наивного принца из манхвы.       Ли фыркнул. Звук получился неожиданно громким в гудящей тишине библиотечной зоны.       — Фигуриста? — переспросил он, лениво очерчивая пальцем край крышки термоса. — Ребята, вы слишком романтичны. «Принц из манхвы», «интересные глаза». Что он у вас, диснеевская принцесса, сбежавшая в мир чисел?       — Зря смеешься, — Джей покачал головой, его взгляд стал серьезным. — Парень перевелся из Сеульского Национального. С факультета физической культуры между прочим, на прикладную математику. А туда просто так не берут. Мозги должны быть мощные. И говорят, у него характер... как это... ну, не как у тебя. Ты — лед, а он вода. Обволакивает.       Это замечание задело Хисына чуть больше, чем он ожидал. Сравнение «лед и вода» было слишком образным для прагматичного Чонсона. Значит, парень действительно произвел впечатление. Ли перевел взгляд на окно, за которым ветер трепал ветки старого клена. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глубине души шевельнулось что-то похожее на профессиональное любопытство коллекционера человеческих душ. Будучи сильным психологом (хоть он и не афишировал степень своей эмпатии, предпочитая называть это «анализом поведенческих паттернов»), Хисын любил раскладывать людей на составляющие. Джей — амбиция, Ни-ки — интуиция, Чонвон— чистая воля. А этот Сонхун, судя по описанию, смесь физики и эстетики. Но стоило ли это его внимания? Пока нет.       — Ты бы видел его руки, — мечтательно протянул Ян, явно издеваясь, чтобы вывести Хисына из равновесия. — Когда он пишет мелом на доске, у всех девчонок сердечки в глазах.       — Я думаю, вам пора завязывать с кофеином, — ледяным тоном отрезал Хисын, поднимаясь. — Или переводиться на гендерные исследования, раз вы так бурно реагируете на чужую кисть руки.       Он ушел, не дожидаясь ответа, чувствуя спиной ухмылки друзей. Они его дразнили, потому что знали, что Хисын терпеть не мог, когда в центре обсуждения оказывался кто-то другой. Он не был нарциссом в клиническом смысле, он просто привык быть единственной звездой в своей вселенной.       Но даже уходя, он на секунду обернулся через плечо и бросил Чонвону:       — Вечером закажем пиццу. Я угощаю. И скажи Нишимуре, чтобы не опаздывал, или его пепперони достанется Джею.       Это было сказано теплым, почти домашним тоном. Тоном, которым говорят с семьей. И Чонвон, помахав ему рукой, знал, что Хисын уже отошел от минутного раздражения. Потому что с друзьями он был добрым. С друзьями он был настоящим. Самим собой...

🌗🌑🌓

      Первая встреча случилась там, где Хисын меньше всего ожидал.       Это была не аудитория, не общая пара, а лестница. Старая, мраморная лестница восточного крыла, ведущая к архиву и запасникам библиотеки. Хи редко сюда ходил, но сегодня ему понадобились подшивки философских журналов за 90-е годы для статьи. Ступени были стерты тысячами ног, идти приходилось осторожно. Парень двигался бесшумно, в своих мягких кроссовках на толстой подошве, и думал о концепции «Бунтующего человека». В одной руке он держал термос, в другой телефон, где на ходу перечитывал реферат Ни-ки.       Поворот. Пролет между третьим и четвертым этажом. И вдруг глухой стук, шорох бумаг и удар, от которого у Хисына вылетел телефон из рук, а сам он, пошатнувшись, влетел спиной в холодную стену, обитую деревянными панелями. Термос с матчей, слава богу, был закрыт, иначе весь его черный джемпер стал бы зеленым.       Перед ним стоял он. Пак Сонхун.       Столкновение было лобовым, в прямом смысле. Хун, очевидно, сбегал вниз, перепрыгивая через ступеньку, с кипой бумаг и книг в руках. Теперь эти книги летели вниз, кувыркаясь и раскрываясь на лету, словно подбитые птицы. А сам Сонхун замер в полушаге, одной рукой ухватившись за перила, чтобы не улететь следом, а второй за предплечье Хисына.       Это прикосновение обожгло. Не романтической искрой из дешевых романов, а каким-то животным, электрическим разрядом. Пальцы у Пака действительно оказались очень красивыми. Длинные, бледные, с аккуратными лунками, но хватка была жесткой, мужской. Хваткой спортсмена, привыкшего к снарядам.       — Простите! — голос у Сонхуна был немного запыхавшимся, глубоким, но с мягкой, «влажной» интонацией, совсем как описывал Джей. — Ради бога, извините. Вы не ушиблись? Я вас сильно дернул?       Хисын поднял глаза. Время на секунду замедлилось.       Действительно, принц. Только не наивный, а, скорее, потерянный.       Внешность Сонхуна была из того разряда красоты, которую называют «небесной». Высокий рост, но из-за широкого разворота плеч и узкой талии он не казался нескладным подростком. Черные волосы, мягкие и густые, сейчас были взъерошены от быстрого бега, челка упала на глаза. Но сквозь нее было видно эти самые «интересные» глаза. Большие, блестящие, с тяжелыми веками, которые делали взгляд драматичным и слегка испуганным. Кожа и правда была белой, даже в хмуром свете лестничного пролета она будто светилась изнутри. Одет он был просто: белая футболка, поверх серая клетчатая рубашка, расстегнутая нараспашку, и джинсы. На шее болтались наушники, один выпал, и из него тихо сочился звук фортепианной сонаты. Бетховен. «Лунная». Хисын распознал ее машинально.       Вся эта сцена длилась не больше трех секунд. Но Хи, с его умением считывать микромимику, успел уловить целую гамму чувств на лице Пака: панику из-за книг, страх, что задел прохожего, и... да, промелькнувшее на долю секунды замешательство при взгляде на лицо самого Хисына. Узнавание? Возможно, Сонхун уже слышал о «блондине с философского».       Реакция старшего была рефлекторной. Не злой, но хирургически-холодной. Он аккуратно, но непреклонно высвободил свое предплечье из захвата. Движение было таким, словно он снимал с рукава дорогого пальто чужую грязную ладонь.       — Тебе стоит смотреть под ноги, — произнес он, и его голос в пустом лестничном пролете прозвучал особенно резко, без эха. — Лестница не место для спринта.       Глаза Сонхуна расширились еще больше. Он явно не ожидал такого тона после искренних извинений. Его губы, четко очерченные, красивого изгиба, приоткрылись, но он не нашелся что сказать. Вместо этого парень просто кивнул и тут же бросился вниз, подбирать разлетевшиеся листы. Двигался он грациозно, несмотря на спешку. Спина под тонкой рубашкой напрягалась при каждом наклоне.       Хисын не стал помогать. Он нагнулся только за своим телефоном, поднял его, проверил экран на наличие трещин (их, к счастью, не было) и, не оборачиваясь, продолжил свой путь наверх. Но в груди что-то дрогнуло. Какая-то крошечная нота диссонанса. Этот взгляд, полный недоумения и незащищенности, на долю секунды пробил брешь в его ледяной броне. Но Хи быстро заделал эту брешь привычным сарказмом. Математик. Фигурист. И слушает Бетховена на лестнице. Слишком шаблонно, чтобы быть правдой.

🌓🌕🌗

      Следующее «случайное» столкновение случилось через два дня в студенческой столовой.       Здесь всегда стоял гул, как в пчелином улье. Пахло кимчи-ччиге, жареным рисом и дешевым дезодорантом, которым пользовались первокурсники после физкультуры. Хисын редко здесь ел, предпочитая кофейню за территорией кампуса, но сегодня у них с Чонвоном было окно между парами, и Ян жалобно просил «нормальной острой еды, а не твоих авокадо-тостов».       Они сидели за длинным столом в центре зала. Компания собралась в полном составе: Хисын лениво ковырялся палочками в салате из стеклянной лапши, Джей сидел напротив, нахваливая новые очки Ни-ки, а сам Нишимура, юный японец с факультета современных танцев, что-то увлеченно показывал Чонвону в телефоне. Атмосфера за их столом разительно отличалась от общей суеты столовой. Они существовали в своем пузыре, наполненном шутками, понятными только им, и теплотой, которая ощущалась физически. Хисын то и дело подкладывал кусочки мяса в тарелку самого младшего, ворча что-то про «растущий организм, который питается одним воздухом». Чонвону он передал свой десерт, заметив, что тот с завистью посматривает на шоколадный мусс. Джей комментировал это с ухмылкой, но в его глазах была благодарность. Он знал, что Хи всегда заботится о них, даже если ворчит.       Хисын вполуха слушал их болтовню, когда его взгляд случайно скользнул по очереди на раздаче.       Сонхун стоял с подносом в руках. Сегодня он был в черной водолазке, которая облегала его торс, как вторая кожа, подчеркивая каждый мускул груди и плеч. Рядом с ним стояли, судя по всему, его однокурсники. Хисын заметил Чимина, парня с яркими губами и озорным взглядом, который был старостой на факультете бизнеса, но почему-то все время тусовался с математиками. Чимин что-то эмоционально рассказывал, размахивая руками, а Хун улыбался. Улыбка у него была открытая, широкая, обнажающая ряд ровных белых зубов. Абсолютно не вязалась с образом меланхоличного пианиста на лестнице.       — ... и тогда он говорит: «Я не могу интегрировать свою жизнь без тебя», представляешь? — долетел обрывок фразы Чимина, и вся компания парней взорвалась смехом. Даже Сонхун тихо засмеялся, прикрывая рот ладонью.       — О, Хисын-а, смотри, твой «клиент» с лестницы, — тихо сказал Ян, проследив за его взглядом.       — Он не мой клиент, — процедил Хисын, возвращая внимание к салату. — Он просто неуклюжий студент.       Но Джей, сидевший напротив, с его орлиным зрением (несмотря на дурацкие очки без диоптрий), заметил деталь, которую Ли хотел бы игнорировать.       — О, глядите-ка. Сонхун подошел к кассе, а на него уже пялится вся команда поддержки с филфака, — хмыкнул Джей. — Кажется, у хёна появился конкурент по сбору фан-клубов.       Ни-ки, наконец оторвавшись от телефона, тоже посмотрел на Сонхуна. Его лисьи глаза прищурились, оценивая.       — Хорошая осанка, — изрек он тоном эксперта. — Танцевальный стан. И плечевой пояс развит. Интересно, он правда катался на льду? Вы бы видели, как он держит спину. Это профессиональная привычка.       Хисын не комментировал. Но факт того, что его друзья обсуждают кого-то другого с таким же интересом, как обычно обсуждают его, заставил его почувствовать укол... ревности? Нет, это было бы слишком примитивно. Скорее, профессиональное любопытство, смешанное с раздражением от того, что объект изучения так явно пытается занять его, Хи, место в центре вселенной кампуса.       Когда Хун со своим подносом проходил мимо их стола, чтобы сесть в дальнем конце зала с математиками, он вдруг замедлил шаг. Его взгляд наткнулся на Хисына. В темных глазах мелькнуло узнавание. Легкая, едва заметная тень смущения пробежала по его лицу. Он чуть заметно кивнул. Вежливый, сдержанный полупоклон старшекурснику, которого он случайно толкнул. Это было проявлением учтивости.       Любой другой студент университета на месте Хисына, увидев такой жест от такого парня, как минимум смягчился бы или ответил вежливой полуулыбкой. Но Ли Хисын же сделал вид, что не заметил. Его взгляд прошел сквозь Сонхуна, как сквозь пустое место, и остановился на абстрактной картине в конце зала. Он демонстративно подцепил палочками кусочек перца и отправил его в рот, продолжая светскую беседу с Ни-ки о разнице между классическим балетом и модерном. При этом он как раз в этот момент накрыл ладонь младшего своей, останавливая его от попытки стащить кимчи с тарелки Джея, и тихо рассмеялся какой-то шутке Чонвона. Контраст был убийственным. С Сонхуном — арктический холод. С друзьями — ласковое солнце.       Хун на мгновение задержал дыхание. Его пальцы чуть сильнее сжали край подноса. Игнор был настолько очевидным и мастерски исполненным, что это не могло быть случайностью. Пак Сонхун не был глуп. Он был математиком, а математики просчитывают вероятности. Вероятность того, что этот ослепительный блондин намеренно демонстрирует свою неприязнь, стремилась к единице. Сонхун не понял, чем заслужил эту холодность, но чувство было не из приятных. Будто в теплый осенний день его обдало ледяным сквозняком.       Он прошел к своему столу, где его ждали Ким Сону и Пак Чимин, второй уже уплетал суп.       — Ты чего такой потерянный? — спросил Чимин, облизывая ложку. — Опять интегралы не сходятся?       — Нет, — Сонхун сел, поставив поднос. — Просто показалось, что встретил знакомого. Обознался.       Он не стал уточнять, что «знакомый» посмотрел на него как на пустое место, и почему-то именно это задело его сильнее, чем если бы ему нахамили.

🌘🌑🌒

      Дни потекли своим чередом, но с добавлением новой переменной. Присутствие Сонхуна в кампусе ощущалось теперь повсюду. Философский корпус находился через дорогу от математического, и пути студентов неизбежно пересекались в парке, у главного фонтана или в библиотеке. Хисын продолжал сталкиваться с ним с частотой, которую уже нельзя было списать на случайность. Теория вероятности, которую так любили математики, дала бы сбой.       Однажды, в дождливый вторник, Хи застрял в библиотеке. Он сидел в одиночестве, в самом дальнем углу читального зала, среди стеллажей с психоанализом. Он писал эссе о Юнге, о Тени, о тех частях личности, которые мы вытесняем. Его платиновая голова склонилась над ноутбуком, наушники с шумоподавлением отсекали внешний мир. Он был в своем храме, будто у себя дома.       Поэтому он не сразу заметил, что напротив него, через проход, кто-то сел. Подняв голову, чтобы размять затекшую шею, Хи увидел его. Сонхун сидел за столом, заваленным распечатками. Перед ним стоял стакан с остывшим американо. Он не читал и не писал. Он смотрел прямо на Ли. Когда их взгляды встретились, Хун не отвел глаз, как сделал бы смущенный новичок. Он продолжал смотреть спокойно, изучающе. Его «интересные» глаза были серьезны. Он не улыбался. Он просто смотрел.       Хисын почувствовал, как внутри поднимается волна раздражения. Не из-за того, что на него смотрели, всё же к этому ему было не привыкать. Бесило то, что Сонхун смотрел без страха и без подобострастия. Он не просил автограф и не пытался впечатлить. Он словно пытался решить уравнение. Уравнение по имени Ли Хисын.       Блондин медленно, нарочито медленно, снял наушники. В тишине зала это движение было почти театральным. Тишина давила на барабанные перепонки.       — Проблемы? — спросил старший. Это слово было брошено негромко, но ледяной тон, прокатившийся через весь стол, заставил бы съежиться кого угодно.       Сонхун моргнул. На секунду показалось, что он извинится. Но он лишь слегка наклонил голову вбок, совершенно по-птичьи.       — Ты читаешь Юнга, — сказал он вместо ответа. — «Aion». Это сложный текст.       Хисын прищурился. Он этого не ожидал. Он ожидал извинений за тот случай на лестнице, может быть, попытки завести разговор. Но Сонхун заговорил о книге, которую Ли держал в руках. Книге сложной, полной алхимических символов и архетипов.       — И что? — Хисын откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — Хотите обсудить символизм Христа как архетипа Самости? Или это не уровень прикладной математики?       Удар был ниже пояса. Интеллектуальное высокомерие. Сонхун принял его, даже не поменявшись в лице. Только в глубине его зрачков что-то промелькнуло, какая-то грусть пополам с пониманием.       — Просто забавно, — тихо ответил Сонхун. — Вы строите ледяную стену. А Юнг как раз и говорит, что за самой толстой стеной льда прячется самое ранимое сердце. Комплекс Персоны, верно? Маска, которую мы носим, чтобы защититься от коллективного бессознательного.       Хисын замер. Внутри него что-то рухнуло и одновременно взлетело. Ярость пополам с шоком. Это было точное, дьявольски точное попадание. Этот математик, этот «фигурист» с ангельским лицом, только что вытащил из-под него стул, но не физически, а интеллектуально. Он не просто знал, кто такой Юнг, он цитировал его суть.       Хи почувствовал, как краска (редкое, почти забытое ощущение) приливает к скулам. Не от смущения, а от злости на то, что его так легко прочитали, легко сломили.       — Вам не кажется, что вы лезете не в свое дело? — голос блондина упал до шепота, но в этом шепоте звенела сталь.       Брюнет вдруг улыбнулся. Улыбка была теплой, но не победной. Скорее, сочувствующей.       — Кажется, — признал он. — Извините. Я просто хотел понять, почему вы меня так ненавидите. Ведь даже не знаю твоё имя. Пак Сонхун, — он протянул руку через стол. Жест был открытым и чистым. — Давай начнем сначала.       Хисын посмотрел на протянутую ладонь. Длинные музыкальные пальцы, чистая кожа, выступающие вены на тыльной стороне. Рука, протянутая в знак мира. Самый логичный и простой шаг. Все философские труды, которые он прочел, учили его, что мост через пропасть начинается с рукопожатия. Час назад он бы пожал эту руку, если бы она принадлежала кому-то из его круга. Он обнимал Чонвона, трепал волосы Ни-ки, хлопал по плечу Джея. Он был тактильным, чертовски тактильным со своими.       Но Ли Хисын не был простым. Он был сложным сплетением гордости, страха и льда. Он боялся этой протянутой руки. Он боялся тепла, которое могло идти от этих пальцев. Потому что его собственная Тень, как сказал бы Юнг, боялась растаять.       Он не пожал руку.       — Мы не знакомы, — сказал Хисын, отворачиваясь к ноутбуку. Его профиль, освещенный экраном, был точеным и бесстрастным. — И я вас не ненавижу. Для ненависти нужна энергия. Вы просто не существуете в моем мире.       Он надел наушники. Нажал на play. Громкая симфония Малера отрезала его от реальности. Краем глаза он видел, как рука Сонхуна медленно, очень медленно, опустилась обратно на стол. Пальцы сжались в кулак, а потом расслабились. Пак посидел еще минуту, глядя на ледяную статую напротив. Затем собрал свои бумаги и бесшумно ушел, оставив после себя только запах остывшего кофе и легкий аромат хлопкового кондиционера для белья.       Когда Хисын убедился, что математик ушел, он выдохнул. Выдох получился рваным, совсем не таким ровным, как обычно. Он посмотрел на книгу Юнга.       «За самой толстой стеной льда прячется самое ранимое сердце».       Чушь. Глупая, романтическая чушь. Но почему-то строчки на экране ноутбука расплывались, а сердце колотилось как бешеное, посылая сигналы тревоги, которые его мозг отказывался расшифровывать.

🌒🌕🌘

      Вечером того же дня они собрались в их любимой кальянной недалеко от кампуса. Заведение было полуподвальным, с кирпичными стенами, диванами цвета марсала и приглушенным желтым светом. В воздухе витал аромат фруктового табака и мяты. Хисын сидел в центре, как всегда, закинув ноги на пуфик. Но сегодня все было иначе. Сегодня он сам пришел раньше всех, заказал напитки для каждого, помня, кто что любит: имбирный чай для Джея, сладкий латте для Чонвона, холодный мятный лимонад для Ни-ки. Когда друзья начали подтягиваться, Хи встречал их улыбкой и объятиями. Чонвона он притянул к себе за плечи, усаживая рядом, Ни-ки потрепал по волосам, а Джею молча пододвинул его чашку с идеально заваренным чаем. Он был заботливым. Он был любящим.       Но он был задумчив, отвечал невпопад, и его друзья это заметили.       — Что с тобой сегодня? — спросил Нишимура, выпуская кольцо дыма в потолок. — Ты рассеян. У тебя что, сессия? Или очередной поклонник стихи написал? «Твои глаза как два агата»?       — Хуже, — Ли покрутил в пальцах колоду карт, которую взял со стола. — Меня попытались «просчитать».       — В смысле? — заинтересовался Джей.       — Пак Сонхун, — выплюнул имя Хисын, как косточку от лимона. — Он преследует меня. То на лестнице, то в столовой, то в библиотеке. А сегодня заявил, что я ношу маску, и что лед — это защита от травмы. Процитировал Юнга. Математик, блять.       Ян присвистнул. Глаза у него загорелись дьявольским огоньком.       — Ребята, у кого-то случился долгожданный мэтч! — пропел он. — Хисын-хён впервые встретил того, кто не упал в обморок от его взгляда, а дал сдачи. Да еще и интеллектуальной.       — Заткнись, Чонвон, — лениво отмахнулся Хисын. Но в его голосе не было настоящей злости. Он даже улыбнулся краешком губ, потому что обожал Яна и его колкости. — Он просто выскочка.       — Он просто тебе нравится, — не унимался. — И тебя это бесит.              — Меня бесит, что он существует, — Хисын сделал глоток холодного чая. Вкус был горьким. — И что он слишком... правильный. Такие люди либо святые, либо маньяки. Ни то, ни другое мне неинтересно.       Джей положил руку на плечо Хисына, сжимая его в успокаивающем жесте. И старший не сбросил ее. Он накрыл ладонь Джея своей и слабо пожал в ответ. Молчаливый разговор между друзьями: «Я в порядке. Спасибо, что рядом».       Но ночью, лежа в своей постели в общежитии, глядя на тени от веток за окном, Хисын понял, что соврал. Ему было интересно. Ему было до жути интересно, почему этот парень с лицом ангела и телом бога смотрит на него так, будто знает какую-то тайну. И еще ему было интересно, почему его собственная рука дрогнула, когда он не пожал ту ладонь. Это было начало конца. Конец его ледяного королевства. И он это чувствовал.       Где-то в другом конце кампуса Пак тоже не спал. Он сидел за столом и чертил на полях тетради по аналитической геометрии профиль. Острый профиль с вздернутым носом и губами, изогнутыми в саркастической усмешке. «Ли Хисын», — вывел он имя в углу. Имя, которое он сегодня услышал от проходившей мимо библиотечной мыши.       «Ты не существуешь в моем мире», — эхом отдавались в голове слова блондина.       — Я докажу тебе обратное, — прошептал Сонхун в тишину комнаты. — Ты еще посмотришь на меня. По-настоящему.