«Don't touch me»

🌒🌘

             Октябрь в Сеуле — это время, когда небо становится высоким и пронзительно-голубым, а воздух хрустальным, колючим, пахнущим жжёными листьями и приближающимися холодами. Кампус окрасился в багряные и золотые тона, и каждый шаг по усыпанным листвой аллеям сопровождался влажным шорохом, напоминающим шепот. Шепот о том, что что-то меняется. Что-то неумолимо сдвигается с привычных осей.       Ли Хисын чувствовал это изменение кожей.       После той встречи в библиотеке прошло две недели. Четырнадцать дней, за которые он ни разу не столкнулся с Пак Сонхуном. Ни на лестнице, ни в столовой, ни в парке перед главным корпусом. Математик словно испарился, растворился в формулах и графиках своего факультета. Это должно было радовать Хисына: он получил именно то, чего добивался своим ледяным отказом. Тишину. Дистанцию. Подтверждение того, что он «не существует в его мире».       Но тишина эта оказалась неожиданно громкой.       Хи ловил себя на том, что, заходя в библиотеку, машинально оглядывает читальный зал. Что, сидя в столовой, он рассеянно скользит взглядом по входной двери. Что, слыша смех с математического факультета, доносящийся из открытых окон, он чуть поворачивает голову, хотя раньше эти звуки для него сливались с общим шумом кампуса. Это бесило его невероятно. Он, Ли Хисын, который всегда был центром собственной вселенной, вдруг начал бессознательно искать на орбите чье-то присутствие. Это было... унизительно. И он злился. Злился на Сонхуна за то, что тот посмел оставить после себя это эхо. Злился на себя за то, что вообще заметил его отсутствие.       С друзьями он стал еще более теплым, если такое вообще было возможно. Пытаясь заглушить странную пустоту, образовавшуюся где-то под рёбрами, он окружал их удвоенной заботой. Он купил Ни-ки новые пуанты, о которых тот вскользь упоминал месяц назад, просто потому что «увидел их в магазине и вспомнил». Он просидел полночи с Джеем, помогая тому готовить презентацию по макроэкономике, хотя сам в ней ничего не понимал, но слушал, кивал, задавал правильные вопросы и делал для него пометки в учебнике. Когда Чонвон заболел и слег с температурой, Хисын приехал к нему в общежитие с сумкой, полной лекарств, имбирного чая и домашнего рисового супа, который сам сварил на общей кухне. Он сидел у его постели, менял прохладные компрессы на горячем лбу и читал вслух его любимые стихи, пока Чонвон не уснул, сжимая его ладонь.       — Ты слишком много отдаешь, — тихо сказал Джей однажды вечером, когда они вдвоем сидели на крыше общежития. Небо над ними было усыпано звёздами, холодный ветер трепал волосы. — Ты выгоришь, Хисын.       — Я не выгораю, я заряжаюсь, — ответил тот, затягиваясь сигаретой. Он курил редко, только в моменты сильного стресса. Сейчас был именно такой момент. — Отдавать проще, чем... принимать.       — Принимать что? — Джей внимательно посмотрел на него поверх своих дурацких очков.       Ли не ответил. Он стряхнул пепел в темноту и перевел взгляд на далёкие огни города. Принимать тепло от кого-то, кто не входит в круг избранных. Принимать протянутую ладонь. Принимать то, что кто-то видит его насквозь. Это было невозможно. Этому не учили ни Кант, ни Юнг.

🌗🌑🌓

      А потом в жизни Хисына появился Мин Юнги.       Это случилось в четверг, на ежемесячной межфакультетской конференции, которую в этом семестре принимал корпус искусств. Тема была размытой и претенциозной: «Творчество как форма протеста», и Хи пришел туда исключительно ради галочки: профессор Чхве попросил его представить факультет философии и сделать краткий доклад. Хисын подготовил его за час до выступления, лениво набросав тезисы в телефоне, пока сидел на подоконнике с неизменным термосом матчи. Его доклад о «Бунтующем человеке» Камю был встречен аплодисментами и десятком восхищённых взглядов, но сам Хисын, проходя к своему месту в зале, чувствовал лишь скуку пополам с привычным удовлетворением.       Он уже собирался незаметно ускользнуть в перерыве, когда его окликнули.       — Ли Хисын-щи?       Голос был низким, с легкой хрипотцой, словно его обладатель только что проснулся или слишком много курил. Хисын обернулся. Перед ним стоял человек, которого он раньше не видел. Это было странно, ведь Ли знал в лицо если не всех, то почти всех значимых студентов.       Мужчина был старше, явно магистрант или даже аспирант. Невысокий, но с такой спокойной, уверенной осанкой, что его рост совершенно не имел значения. У него были темные, почти черные волосы, слегка волнистые и небрежно зачёсанные назад, открывающие высокий лоб. Острые, но не резкие черты лица: маленький, аккуратный рот с бледными губами и глаза. Глаза были кошачьими, узкими, с тяжёлыми веками, тёмными-тёмными, цвета обсидиана. Они смотрели на Хисына с выражением странного, ленивого узнавания, словно они были знакомы в прошлой жизни. На нем были свободные чёрные джинсы, такая же чёрная футболка и длинный серый кардиган крупной вязки, рукава которого он постоянно натягивал на пальцы, словно ему было холодно. В ушах блестели серебряные серьги-кольца. От него пахло кофе, сигаретами и чем-то древесным. Сандалом, может быть, или пачули. Запах был тяжёлым, обволакивающим.       — Да, это я, — Хисын чуть склонил голову, оценивая незнакомца. Его обычная ледяная маска была на месте, но в глазах мелькнул интерес. Слишком необычный типаж для этого кампуса. — Мы знакомы?       — Теперь знакомы, — мужчина чуть улыбнулся. Улыбка была кривоватой, асимметричной, и от нее веяло каким-то усталым цинизмом. — Мин Юнги. Я магистрант с факультета музыки и композиции. Прикомандирован к вашей кафедре для междисциплинарного исследования. Пишу работу о влиянии экзистенциальной философии на современную симфоническую музыку.       Ли приподнял бровь. Междисциплинарное исследование с философами означало, что они будут видеться часто.       — И чем я могу помочь? — спросил он вежливо, но с прохладцей.       — Ваш доклад, — Юнги кивнул в сторону сцены. — О Камю и «вечном бунте». Вы говорили о том, что подлинный протест — это не разрушение системы, а осознанное существование вопреки её абсурду. И я подумал... — он сделал паузу, затягиваясь невидимой сигаретой, которой у него не было в руках, просто привычный жест. — Что именно так я пишу музыку.       Хисын замер. Это было... интересно. Не шаблонный комплимент его внешности, не попытка пригласить на свидание под предлогом учебы. Этот странный, похожий на усталого кота человек действительно слушал его слова. Слышал.       — Вы пишете музыку вопреки абсурду? — переспросил Хисын, и его голос чуть потеплел. Совсем чуть-чуть, на долю градуса.       — Я пишу музыку, даже когда понимаю, что никто не будет её слушать, — ответил Юнги. Его тёмные глаза на мгновение стали глубже, затягивая в свою черноту. — Это и есть бунт, не так ли?       Это стало началом.

🌔🌕🌖

      В последующие дни Мин появлялся в жизни Хисына с той же неизбежностью, с какой осенний холод пробирается под одежду. Он не был навязчивым, напротив, был тихим, почти незаметным. Он просто... оказывался рядом. То в библиотеке, где они случайно брали книги с одной полки. То в кофейне за углом, где Хисын привык пить свою матчу, и где Юнги, по его словам, «спасался от бездарных студентов, играющих гаммы по шесть часов». То в курилке между корпусами, где Хи иногда стоял в одиночестве, и Мин молча вставал рядом, предлагая прикурить.       Их общение строилось не на пустых фразах о погоде или учебе. Оно строилось на паузах. На долгих, многозначительных паузах, в которых мыслей было больше, чем в иной лекции. Юнги мог сидеть рядом двадцать минут, не говоря ни слова, просто глядя в одну точку или набирая что-то в телефоне. Как позже выяснилось, он писал стихи, которые позже становились текстами песен. И это молчание с ним было... комфортным. Хисын не чувствовал необходимости заполнять его бессмысленной болтовнёй. С Юнги было легко молчать.       Через неделю Хисын привел его в их компанию.       — Ребята, это Мин Юнги, — сказал он, усаживаясь за их привычный стол в зоне коворкинга. Юнги стоял чуть позади, лениво перекатывая в пальцах незажженную сигарету. — Он магистрант с музыки. Он нормальный.       «Нормальный» в лексиконе Хисына означало высшую степень одобрения.       Чонвон, Джей и Ни-ки отреагировали по-разному. Чонвон тут же засыпал Юнги вопросами о его музыке, сверкая ямочками. Джей смерил его оценивающим взглядом собственника: он всегда ревновал, когда Хисын приближал кого-то нового. Ни-ки просто кивнул, возвращаясь к своему телефону, но позже, когда Юнги ушел, заметил:       — У него аура интересная. Как у человека, который много страдал, но сделал из этого топливо.       Хи тогда только хмыкнул, но внутри был согласен. Юнги действительно был интересным. Сложным. Многослойным. Он был старше на четыре года, успел выпустить два альбома в андеграунде, работал ночным диджеем на маленькой радиостанции и писал диссертацию о том, как Шостакович зашифровывал протест в своих симфониях. От него пахло сигаретами и бессонными ночами. Он был полной противоположностью Хисына. Тёмным, резким, лишенным глянца, и именно поэтому Хисына к нему тянуло. Юнги не восхищался им. Юнги относился к нему как к равному. И это было... освежающе.

🌒🌘

      А потом случилась та самая встреча в кофейне.       Был дождливый вторник. Хисын сидел в их любимой кофейне «Монохром», зажатой между книжным магазином и пекарней, в двух кварталах от кампуса. Это было его личное убежище, здесь пахло кофе и ванилью, играл тихий джаз, и бариста Ким знала его заказ наизусть: матча-латте на миндальном молоке, без сахара. Он сидел за угловым столиком у окна, рассеянно глядя на струи дождя, стекающие по стеклу, когда в кафе вошел Сонхун.       Ли заметил его сразу. Не мог не заметить. Пак был одет в длинное серое пальто, с которого стекала вода, его темные волосы прилипли ко лбу. Он стряхнул капли с рукавов и направился к стойке. Хисын инстинктивно напрягся, ожидая, что математик снова подойдет, попытается заговорить, и готовил в голове очередную ледяную фразу. Но Сонхун, забрав свой заказ — обычный американо, и просто сел за столик в противоположном конце зала. Он даже не посмотрел в сторону Хисына.       И это почему-то задело сильнее, чем если бы он подошёл.       Ли сидел, уставившись в свой ноутбук, но буквы расплывались. Он чувствовал присутствие Пака кожей, затылком, каким-то звериным чутьём. Тот сидел тихо, пил кофе и листал учебник по теории вероятности. Он выглядел... спокойным. И это спокойствие бесило. Неужели он правда отпустил ситуацию? Неужели слова «вы не существуете» подействовали именно так, как Хисын и хотел? Тогда почему внутри было так пусто?       Дверь кофейни снова звякнула колокольчиком. Вошёл Юнги, в своем неизменном длинном кардигане, с мокрыми от дождя волосами и неизменной ленивой усмешкой.       — Ты опять пьешь эту траву, — сказал он вместо приветствия, кивая на матчу Хисына.       — А ты опять промок до нитки, хотя обещал купить зонт, — парировал блондин, и его лицо осветилось той самой тёплой улыбкой, которую он приберегал только для своих.       Юнги плюхнулся на стул напротив, закинул ногу на ногу и достал из кармана пачку сигарет, просто чтобы вертеть её в руках. Они начали разговор, тихий, пересыпанный паузами и философскими отступлениями. Юнги рассказывал о своей новой композиции, вдохновлённой «Мифом о Сизифе», и о том, как он пытается передать звуками ощущение бесконечного подъема на гору. Хисын слушал, подперев щеку ладонью, иногда вставляя ремарки о Ницше и воле к власти. Со стороны они выглядели как двое людей, которым не нужен никто третий.       И Сонхун смотрел.       Он сидел в своем углу, забыв про остывающий американо, и не мог отвести глаз. Видел, как Хисын смеётся тихо, прикрывая рот ладонью. Как он наклоняется вперед, чтобы лучше слышать своего собеседника. Как его ледяное лицо становится мягким, почти нежным. И этот смех, и эта нежность предназначались не ему. Они предназначались кому-то другому — незнакомому парню в сером кардигане, с кошачьими глазами и видом человека, который знает что-то, чего не знают другие.       Пак почувствовал, как внутри что-то сжимается. Не просто разочарование — что-то острее. Ревность. Глупая, иррациональная, подростковая ревность, от которой сводило зубы и становилось трудно дышать. Он ведь ничего не знал об этом блондине, кроме имени и того факта, что тот его ненавидит. Но почему-то мысль о том, что этот ледяной человек может быть теплым с кем-то другим, была невыносимой.       Когда Хисын и Юнги вышли из кофейни, Сонхун увидел, как Мин накинул свой кардиган на плечи Хи. Просто так, без слов, потому что дождь усилился, а Хисын был в одном джемпере. И парень принял этот жест. Не отстранился. Позволил. И они пошли вдвоем под одним зонтом, прижавшись плечом к плечу, обсуждая что-то, что звучало как музыка.       Сонхун остался в кофейне ещё на час. Он допил свой холодный американо, глядя на пустой стул напротив того места, где сидел Хисын. Что-то внутри него треснуло.

🌕🌑

      В тот вечер Сонхун впервые за долгое время позвал всю свою компанию на «экстренный сбор».       Они собрались в комнате Чимина — самой большой в общежитии математического корпуса. Сам Чимин сидел на кровати, скрестив ноги и сжимая в руках подушку. Сону устроился на полу, прислонившись спиной к шкафу и обхватив колени руками. Сонхун стоял у окна, глядя на дождь, и молчал первые десять минут.       — Сонхун-а, — тихо позвал Чимин, нарушая тишину. — Ты нас позвал в десять вечера, сказал, что это срочно, и молчишь. Давай уже. Что случилось? Тебя кто-то обидел? Скажи кто, и я с ним поговорю.       — Это я сам себя обидел, — голос Пака звучал глухо, словно он говорил через стекло. Он обернулся, и друзья увидели его лицо, бледное, с темными кругами под глазами. Оленьи глаза, обычно светящиеся мягким светом, сейчас были потухшими. — Я повел себя как идиот, ребята. Влюбился в человека, которого не существует.       Повисла пауза. Сону и Чимин переглянулись.       — Это ты про того блондина с философского? — уточнил Сону. — Про Ли Хисына? О котором весь кампус говорит?       Сонхун горько усмехнулся.       — Да. Про него. Я думал... думал, что смогу достучаться. Понимаете? — он запустил пальцы в волосы, взъерошивая их. — Ведь не просто так подошёл к нему в библиотеке. Я видел его раньше. Много раз. На лестнице, в столовой, на конференции. Он везде был... как свет. Как маяк. И я думал, что если я просто буду искренним, если протяну руку и скажу: «Привет, давай начнем сначала», он увидит, что я не враг. Что я не хочу его использовать. Что просто... хочу узнать его.       — А он что? — спросил Сону, подаваясь вперед.       — А он посмотрел на меня и сказал: «Вы не существуете в моём мире», — Сонхун выдохнул эту фразу, и в комнате стало холоднее. — Вот так. Прямо в лицо. И даже не моргнул.       Чимин присвистнул.       — Ничего себе. Жестко. Я слышал, что он холодный, но не настолько же.       — В том-то и дело, Чимин, — Пак резко обернулся, и в его глазах блеснуло что-то, похожее на отчаяние. — Он не холодный. Понимаешь? Я видел его с друзьями. Он улыбается. Он заботится о них. Он покупает им подарки, готовит им суп, когда они болеют. Он тёплый. Очень тёплый. Просто... не со мной.       Сону нахмурился. Он был самым чутким в их компании, всё-таки будущий аналитик данных, который всегда искал закономерности.       — Значит, он не бесчувственный. Он просто... избирательный. Может быть, он боится новых людей? Или у него была травма?       — Я не знаю, что у него было, — Сонхун сел на подоконник, сгорбившись и опустив голову. — Но сегодня я видел его с другим. Какой-то парень в чёрном, старше нас. С кошачьими глазами. Он отдал ему свой кардиган, потому что пошел дождь. И Хисын... он принял. Позволил этому парню быть рядом. А меня он стёр. Словно меня действительно не существует.       Голос Сонхуна дрогнул на последнем слове, и Чимин, не выдержав, вскочил с кровати и подошел к другу, положив руку ему на плечо.       — Слушай, — сказал он серьёзно. — Может быть, это знак, что пора остановиться? Я не хочу, чтобы ты себя мучил. Ты классный парень, Сонхун-и. Красивый, умный, добрый. Любая девушка или парень, кого ты там хочешь, была бы счастлива или счастлив быть с тобой. Зачем тебе этот ледяной принц, который строит из себя недотрогу?       — Он не строит, — тихо ответил Хун. — Он такой и есть. И в этом проблема. Мне не нужен кто-то другой. Я... я не могу объяснить. Когда я увидел его впервые, у меня внутри что-то щёлкнуло. Как цифры, которые наконец-то сошлись. Знаю, что это звучит безумно. Я математик, я должен верить в науку, а не в судьбу. Но глядя на него, я чувствую, что в мире есть вещи, которые нельзя посчитать.       В комнате снова повисла тишина. Сону кусал губу, обдумывая что-то в своей аналитической манере.       — Знаешь что, — наконец заговорил Сону. — Если ты не можешь его забыть... может быть, тебе стоит попробовать другой подход?       — Какой? — Сонхун поднял голову. В его глазах мелькнула слабая искра надежды. — Я уже пытался быть открытым и искренним. Его это только разозлило.       — Именно, — Сону кивнул. — Ты пытался быть открытым. Сам к нему подходил. Показывал, что он тебе интересен. А что, если попробовать наоборот?       Чимин нахмурился:       — В смысле «наоборот»? Игнорировать его?       — Именно, — Сону подался вперед. — Этот парень, Ли Хисын, привык к вниманию. Ему все поклоняются, все хотят быть с ним рядом, все восхищаются. Твое внимание для него — это просто ещё одна строчка в списке фанатов. Но если ты уберешь это внимание... если ты покажешь ему, что он для тебя пустое место... может быть, он заметит отсутствие?       — Это манипуляция, — тихо сказал Хун.       — Это психология, — поправил Сону. — И, судя по тому, что ты рассказал о нём, он сам её использует. Он тебя игнорирует, чтобы ты почувствовал себя ничтожеством. Так дай ему попробовать его собственное лекарство.       — Но я не хочу быть как он, — голос Сонхуна стал твёрже. — Не хочу играть в игры. Я просто... просто хочу, чтобы он увидел меня. Настоящего. Без масок и стратегий.       Чимин вздохнул и сел рядом с Сонхуном на подоконник.       — Тогда есть только один путь, друг. Отпустить. По-настоящему. Перестать искать его в толпе. Перестать ходить в те места, где он бывает. Перестать думать о нем. Сосредоточиться на учебе, на спорте, на нас. И если он действительно тот, кого ты ищешь... может быть, судьба сама сведёт вас. Но не сейчас. Не так.       Пак долго молчал, глядя на дождь за окном. Капли стучали по стеклу, размывая огни ночного кампуса в желтые и оранжевые пятна. Он вспомнил профиль Хисына в свете библиотечной лампы, острый и прекрасный. Вспомнил его голос, ледяной и низкий. Вспомнил его улыбку, которой он одарил того парня в кофейне. И что-то внутри него надломилось окончательно.       — Хорошо, — прошептал он. — Я попробую отпустить. Но не обещаю, что у меня получится.

🌓🌖

      Неделя прошла в странном, неестественном затишье.       Сонхун действительно старался. Он изменил маршрут, чтобы не проходить через философский корпус. Он перестал ходить в «Монохром», даже когда очень хотелось кофе. Он с головой ушёл в учебу, просиживая ночи над сложными задачами по аналитической геометрии и векторному анализу. Его лицо осунулось, под глазами залегли тени, но он держался. Чимин и Сону поддерживали его как могли: отвлекали разговорами, таскали в караоке, пытались знакомить с другими людьми. Пак вежливо улыбался, благодарил, но его глаза оставались пустыми.       А Хисын... Хисын заметил.       Он не подал виду. Он всё так же сидел с друзьями, пил свою матчу, шутил, заботился о Чонвоне и Ни-ки. Проводил больше времени с Юнги, который стал почти постоянным гостем в их компании. Мин нравился его друзьям. Его черный юмор, его неожиданные глубокие мысли, его музыка, которую он иногда давал послушать. Даже Джей, поначалу ревновавший, в конце концов признал, что «этот мрачный тип имеет право на существование».       Но по ночам, когда блондин оставался один в своей комнате, он думал. Думал о том, почему перестал видеть Сонхуна в столовой. Почему их случайные пересечения, которые раньше происходили с пугающей регулярностью, вдруг прекратились. Математик исчез. Исчез так же внезапно, как появился. И Хисын не знал, почему это причиняет ему боль.       Ты сам этого хотел, — говорил он себе, глядя в потолок. — Ты сказал, что он не существует. Ты прогнал его. Ты добился своего.       Но внутренний голос, тихий и предательский, шептал другое: Тогда почему ты продолжаешь искать его в толпе?

🌔🌘🌑

      Развязка этого этапа наступила в пятницу, на университетском фестивале.       Каждый год в конце октября факультеты устраивали совместный праздник с лотками, едой, музыкой и танцами. Это было шумное, цветастое событие, которого Хисын обычно избегал. Но в этот раз Юнги попросил его прийти, ведь он выступал со своей группой на импровизированной сцене перед главным корпусом. И Хи, неожиданно для себя, согласился.       Вечер был холодным, но ясным. Над кампусом зажглись гирлянды, в воздухе пахло жареным мясом и сладкой ватой, откуда-то доносился смех. Хисын стоял в толпе, окруженный друзьями. Чонвон держал его под руку, Ни-ки снимал всё на телефон, Джей комментировал происходящее с видом кинокритика. На сцене Юнги сидел за синтезатором и читал рэп, резкий, социальный, пропитанный горечью и сарказмом. Хисын смотрел на него и улыбался краешком губ.       А потом увидел Сонхуна.       Тот стоял на другой стороне площади, у лотка с хот-догами, в компании Чимина и Сону. Он был в длинном черном пальто и сером шарфе, его волосы слегка растрепал ветер. Он не смотрел на Хисына. Он вообще ни на кого не смотрел, его взгляд был устремлён куда-то вдаль, поверх голов, словно он искал что-то на горизонте.       И в этот момент Хисын понял. Не разумом, разум всё ещё отрицал, все ещё строил ледяные барьеры. Он понял телом, сердцем, той частью души, которую Юнг назвал бы Тенью. Он понял, что скучает. Скучает по этому взгляду, который искал его в толпе. По этим случайным встречам, которые он так презирал. По этому голосу, процитировавшему Юнга и попытавшемуся растопить его лед.       Но гордость, такая старая, знакомая, спасительная гордость снова взяла верх. Хисын отвернулся. Отвернулся и сосредоточился на музыке, на голосе Юнги, на чём угодно, кроме высокого силуэта в черном пальто, стоящего на другой стороне площади.       Не видел, что в этот самый момент Сонхун все-таки посмотрел на него. Посмотрел и тут же отвёл глаза. Отпустить оказалось невозможно.

🌑🌓🌘

      Выступление Мина закончилось, и толпа взорвалась аплодисментами. Чонвон что-то восторженно кричал, дергая Хисына за рукав, Джей присвистывал, Ни-ки, не отрываясь, снимал на телефон, как Юнги спускается со сцены под одобрительный гул. Но Хи смотрел не на сцену. Его взгляд снова метнулся через площадь туда, где стоял Сонхун.       Их глаза встретились. Всего на секунду. На одну короткую, обжигающую, немыслимо долгую секунду, за которую между ними пронеслось всё невысказанное: обида Сонхуна, его ревность, его решение отпустить и растерянность Хисына, его отрицание, его страх признать, что пустота без этого взгляда оказалась громче, чем он ожидал.       А потом Пак моргнул и отвернулся первым. Сделал шаг назад, в сторону, смешиваясь с толпой. Его плечи были напряжены, челюсть сжата. Он уходил. И от этого зрелища у Хисына что-то предательски дрогнуло в груди, словно струна, которую дёрнули слишком резко, и она завибрировала, грозя порваться.       — Хисын-а!       Голос раздался прямо над ухом, и Ли вздрогнул, выныривая из своих мыслей. Это был Юнги. Он стоял совсем близко, раскрасневшийся после выступления, с капельками пота на лбу и всё ещё тяжело дыша. От него пахло сценой, адреналином и сигаретами. Его кошачьи глаза блестели ярче обычного, выброс эндорфинов после удачного сета. Он был возбуждён, энергичен, и его энергия била через край, резко контрастируя с внутренним смятением Хисына.       — Ну как тебе? — спросил Юнги, и в его голосе слышалась гордость пополам с нетерпением. — Последний трек, тот, что я написал под твоего Камю. Ты слышал? Я добавил диссонанс в бридже, как мы обсуждали. Помнишь, ты говорил, что абсурд — это когда ожидание не совпадает с реальностью? Вот этот срыв ритма — это оно и есть.       Он говорил быстро, эмоционально, жестикулируя, и его длинные пальцы мелькали в воздухе, рисуя невидимые ноты. Хисын смотрел на него, но не слышал ни слова. Его мысли были там, на другой стороне площади, где только что исчез высокий силуэт в черном пальто.       — ... и потом я думаю добавить струнные, но не классические, а электронные, чтобы создать ощущение... Хисын? — Юнги вдруг остановился, заметив его состояние. — Эй. Ты меня слушаешь?       — Да, — Хи моргнул, заставляя себя сосредоточиться. — Струнные. Да, отлично. Это... это здорово, Юнги. Правда.       Но его голос звучал плоско, и Юнги это услышал. Он нахмурился, его эйфория слегка погасла, сменившись внимательным, изучающим взглядом.       — Что с тобой? — спросил он тише, наклоняясь ближе, чтобы их разговор не слышали остальные. — Ты бледный. И ты не смотрел на сцену последние пять минут. Ты вообще не смотрел на сцену. Ты смотрел... — он обернулся через плечо, сканируя толпу, — ...туда. На кого ты смотрел?       — Ни на кого, — Хисын ответил слишком быстро, слишком резко. Ледяная маска дала крошечную трещину, и он знал, что Юнги её заметил. — Просто задумался.       — Задумался, — повторил Юнги с легкой иронией, но его глаза оставались серьезными. — О чём? Или о ком?       Ли не ответил. Он перевёл взгляд на гирлянды, на толпу, на что угодно, кроме этих темных, проницательных кошачьих глаз, которые, казалось, видели его насквозь. Но Мин не отступал. Он взял Хисына за локоть мягко, но настойчиво, разворачивая к себе.       — Ладно, — сказал он. — Не хочешь говорить — не надо. Но ты сейчас явно не здесь. И толпа тебя утомляет, я вижу. Давай уйдем отсюда.       — Что? — Хисын нахмурился. — Нет, Юнги, все в порядке. Твои друзья, твоя группа, вы наверняка собирались отмечать...       — Они справятся без меня, — перебил старший. Его голос был спокойным, но в нём звучала непоколебимая уверенность человека, который привык принимать решения быстро. — А ты сейчас выглядишь так, будто еще минута в этой толпе, и ты либо развернёшься и уйдёшь, либо начнёшь огрызаться на людей. Знаю этот взгляд.       Хисын хотел возразить, инстинктивно, по привычке отталкивать заботу, если она исходила не от его проверенного круга. Но Юнги уже не был чужим. За эти недели он странным образом вошёл в этот круг, просочился сквозь ледяные барьеры, как вода просачивается сквозь камень.       — Я не... — начал Хисын, но Юнги его не слушал. Он уже махнул рукой Чонвону, который стоял неподалеку и увлеченно болтал с каким-то парнем с факультета дизайна.       — Ян! — окликнул Юнги. — Я забираю вашего философа. Ему нужен свежий воздух и отсутствие раздражителей. Присмотрите тут пока.       Чонвон на мгновение перевел взгляд с Юнги на Хисына, и в его глазах мелькнуло понимание. Он видел, куда смотрел его хён последние минуты. Он видел тот мимолетный зрительный контакт через всю площадь. И он знал, знал лучше, чем Хисын сам знал себя, что сейчас происходит.       — Да, конечно, — Чонвон улыбнулся, но улыбка была чуть грустной. — Идите. Хён, не спорь. Подыши.       Хисын перевел взгляд на Джея и Ни-ки. Джей нахмурился, явно собираясь спросить, в чем дело, но младший положил руку ему на плечо и едва заметно покачал головой. Не сейчас.       Юнги потянул Хисына за локоть, уводя его от сцены, от музыки, от гирлянд и смеха. Они шли сквозь толпу, и Ли чувствовал себя так, будто плывет под водой. Звуки доносились приглушённо, лица расплывались, и единственным якорем была теплая, твердая рука Мина на его локте.       Они вышли на боковую аллею, подальше от главной площади. Здесь было тихо. Фонари горели тусклым желтым светом, отбрасывая длинные тени на мокрый асфальт. Пахло прелыми листьями и приближающейся зимой. Звуки фестиваля доносились сюда лишь отдаленным эхом.       Юнги остановился под старым дубом, чьи голые ветки чернели на фоне ночного неба. Он отпустил локоть Хисына, но не отошёл. Они стояли близко, ближе, чем обычно, ближе, чем позволяли себе днём в библиотеке или кофейне. И это расстояние, сократившееся до какого-то интимного минимума, заставило Хисына напрячься.       — Лучше? — спросил брюнет.       Он не спрашивал «что случилось» или «кто этот парень, на которого ты смотрел». Он спросил «лучше», потому что понимал, что иногда вопросы важнее ответов. И эта ненавязчивость, это умение давать пространство, была именно тем, за что Хисын его ценил.       — Да, — выдохнул парень. — Спасибо. Просто... слишком много людей. Ты знаешь, я не люблю толпу.       — Врешь, — спокойно сказал Юнги, доставая из кармана помятую пачку сигарет. — Ты не любишь толпу, это правда. Но сейчас ты ушёл в себя не из-за толпы. Ты ушёл в себя из-за кого-то конкретного в этой толпе.       Хисын замер. Ветер шевелил его платиновые волосы, бросая пряди на лицо. Он не ответил.       — Я не буду спрашивать кто, — продолжил Мин, прикуривая. Огонёк зажигалки на секунду осветил его лицо, резкое, усталое, красивое какой-то нездешней, потусторонней красотой. — Но я видел твое лицо, Хисын. Ты смотрел туда так, будто увидел призрака. Или... будто потерял что-то и только что это осознал.       — Я ничего не терял, — голос блондина прозвучал глухо.       — Хорошо, — Юнги выпустил струйку дыма в холодный воздух. — Не терял. Значит, нашёл и испугался.       Хи резко поднял голову и встретился взглядом со старшим. В тёмных кошачьих глазах не было ни осуждения, ни ревности, ни желания покопаться в его душе. Только спокойное, почти философское принятие.       — Ты слишком много понимаешь, — тихо сказал Хисын.       — Это проклятие, — усмехнулся Юнги. — Ну что, идём? Я знаю место на крыше музыкального корпуса. Там никого нет, и видно звезды. И там можно молчать сколько угодно.       Хисын колебался. Часть него хотела вернуться. Хотела снова найти в толпе этот высокий силуэт в черном пальто, проверить, не ушёл ли он окончательно, не растворился ли в ночи. Но другая часть, та самая, которая боялась тепла, была благодарна Юнги за этот побег.       — Идем. И они пошли. Двое людей, связанных одиночеством и пониманием без слов. Юнги шел чуть впереди, его длинный кардиган развевался на ветру. Хисын следовал за ним, чувствуя, как площадь с гирляндами и смехом остаётся позади. Как остаётся позади черное пальто и серый шарф. Как остаётся позади взгляд, который он так старался не замечать, но который продолжал жечь его даже на расстоянии.       Он не обернулся. Но его тень обернулась за него.

🌘🌓🌕

      А на площади, у опустевшего лотка с хот-догами, Сонхун стоял и смотрел им вслед. Он видел, как Юнги взял Хисына за локоть. Видел, как они ушли вдвоем в темноту аллеи. Музыкант и философ, два силуэта, которые с каждым шагом становились всё ближе друг к другу?       Чимин, стоявший рядом, тихо присвистнул.       — Это тот самый парень? Из кофейни? Который кардиган ему отдал?       — Да, — голос Сонхуна был мертвым. — Это он.       — Мне кажется, или у них... — Чимин запнулся, не решаясь закончить фразу.       — Не кажется, — перебил Пак. — Я думаю, у них что-то есть. Или будет. А я... я опоздал.       Он сунул руки в карманы пальто и развернулся, собираясь уходить. Сону и Чимин переглянулись за его спиной и молча двинулись следом. Ни вопросов, ни утешений, только тихая поддержка присутствием.       Сонхун шел сквозь толпу, не видя ни лиц, ни гирлянд, ни улыбок. Перед его глазами стояла одна картина: рука Юнги на локте Хисына, и то, как Хи позволил себя увести. Он не отшатнулся. Не отстранился. Не посмотрел холодно и уничтожающе. Он просто пошёл.       Значит, он может быть теплым. Может позволять касаться себя. Может идти с кем-то в темноту, не отгораживаясь льдом. Просто этот кто-то — не я.       Эта мысль была невыносимой. Она была тяжёлой, как камень на груди. Но Сонхун нёс её молча. До самого общежития. До самой своей комнаты. До самого утра, когда первые лучи ноябрьского солнца осветили его лицо, так и не сомкнувшее глаз.