«Don't touch me»

      

🌘🌑🌒

             Университет — это отдельная экосистема. Маленький город внутри большого, со своими законами, иерархиями и скоростью распространения информации, которой позавидовали бы любые СМИ. В кампусе новости разносятся быстрее, чем где-либо ещё. Быстрее, чем в соцсетях, быстрее, чем по официальным каналам, быстрее, чем мысль. Они передаются из уст в уста, обрастая подробностями, как снежный ком, катящийся с горы. И чем сенсационнее новость, тем быстрее она распространяется. Тем больше деталей прирастает к ней по пути. Тем более уродливые формы она принимает, пока не становится совершенно неузнаваемой.       А новость о том, что мрачный гений музыкального факультета Мин Юнги прилюдно поцеловал ледяную звезду философского Ли Хисына и был отвергнут, была сенсацией масштаба цунами. Она обрушилась на кампус, как гигантская волна, сметая все на своём пути, затапливая каждый уголок, проникая в каждую аудиторию, в каждую комнату общежития, в каждый разговор. Никто не мог остаться в стороне. Никто не мог сделать вид, что ничего не произошло.       Первый день после происшествия был самым тяжелым. Кампус гудел, как растревоженный улей, и этот гул был почти осязаемым, он вибрировал в воздухе, отражался от стен, проникал под кожу. Казалось, не осталось ни одного студента, который не обсуждал бы вчерашнюю сцену на главной площади. Слухи расползались по коридорам, аудиториям, столовой и библиотеке, как трещины по тонкому льду: сначала незаметно, потом всё шире и шире, пока вся поверхность не покрывалась паутиной перешёптываний. Эта паутина опутывала каждого, кто был хоть как-то причастен к случившемуся, и вырваться из неё было невозможно.       — Ты слышал? Мин Юнги спел для него песню! Прямо на площади! Говорят, он полгода её писал, не спал ночами, заперся в студии и никого не пускал!       — Я слышал, что не полгода, а два года. И что они тайно встречались все это время, а потом Хисын его бросил, и песня была попыткой вернуть его. Представляешь, какая драма? Как в дораме!       — Да нет, все было не так. Юнги признался ему в любви перед всем кампусом, а Хисын просто развернулся и ушел. Даже не посмотрел на него. Холодно, как лёд. Как будто ничего не произошло.       — А я видел своими глазами! Юнги спрыгнул со сцены, прямо со сцены, представляешь? И поцеловал его при всех! А Хисын оттолкнул его и сказал: «Ты мне противен». Вот так прямо и сказал, без капли жалости, глядя ему в глаза.       — Не «противен», а «ты не существуешь». Это его коронная фраза. Он всем так говорит. У него это фирменный стиль уничтожать людей словами. Говорят, он так уже нескольких отшил.       — Говорят, Юнги после этого пошёл в студию и разбил синтезатор. Просто взял и разбил. Вдребезги. Клавиши по всему полу, провода, микросхемы... всё в хлам.       — Нет, он ушёл в запой. Мой сосед видел, как он покупал три бутылки виски в магазине за кампусом. Три бутылки! Представляешь?       — Три бутылки? Да он же умрет. Это же смертельная доза почти.       — Может, он специально... Хотел покончить с собой. Из-за этого Хисына. Из-за того, что тот его отверг.       — Вы слышали? Мин Юнги пытался покончить с собой! Из-за Хисына! Говорят, его еле спасли!       Слухи множились, ветвились, перекрещивались, создавая причудливую, искажённую картину реальности, которая с каждым часом становилась все более гротескной. В этой картине Ли был то ли бессердечным чудовищем, коллекционирующим разбитые сердца и наслаждающимся чужой болью, то ли роковой красавицей, разбивающей сердца направо и налево одним своим взглядом, то ли жертвой обстоятельств, которую вынудили к публичному унижению. Юнги превращался то в романтического героя, пожертвовавшего всем ради любви, то в безумного сталкера, который не понимал слова «нет», то в трагическую фигуру, достойную оперы. А Сонхун — второстепенный персонаж этой драмы, случайный свидетель, тот, кто стоял у математического корпуса и видел все своими глазами, пока оставался в тени. Но это было ненадолго. Его имя уже начали вспоминать, связывая с именем Хисына.       На второй день кто-то вспомнил. В столовой, за длинным столом, где сидели студенты с разных факультетов, кто-то произнес его имя, и все замолчали.       — Кстати, о Хисыне. А вы помните того парня? Математика? Который пытался с ним заговорить в библиотеке месяц назад?       — О, точно! Пак Сонхун! Он ему тоже сказал «ты не существуешь»! Мне Чимин рассказывал, он там был, видел всё. Сказал прямо в лицо, холодно так, спокойно, а потом развернулся и ушел, даже не обернулся.       — Так это у него система такая? Коллекционирует поклонников, а потом уничтожает? Одного за другим? Сначала Сонхун, теперь Юнги?       — Или у него просто такой фетиш отшивать парней прилюдно. Может, ему нравится власть? Может, он питается их унижением?       — А я слышал, что Сонхун до сих пор в него влюблен. Даже после того, что Ли ему сказал. Даже после всего. Он так и не смог его забыть.       — Бедный парень. Сначала его уничтожили словами, а теперь он стоял и смотрел, как целуют того, кого он любит... Представляете, каково это? Стоять и видеть, как другой человек касается губ того, о ком ты думаешь каждую ночь?       — И как отшивают соперника. Может, для него это надежда? Может, он подумал: «Если Хисын оттолкнул Юнги, значит, у меня еще есть шанс»?       — Или наоборот, доказательство, что Хисыну никто не нужен. Что он вообще не способен любить. Что он ледяной внутри, и никакое тепло его не растопит.       Разговоры эти велись везде: в столовой, где блондин больше не появлялся, потому что боялся услышать своё имя, произнесённое шёпотом, в библиотеке, куда он перестал ходить после того, как однажды услышал за спиной приглушенное: «Смотри, это он, тот самый блондин, который разбил сердце Юнги, слышал, что он пытался покончить с собой?», в коридорах, где студенты замолкали при его приближении и начинали переглядываться с тем особенным выражением, которое бывает у людей, обсуждающих скандал и вдруг заметивших его героя. Это было похоже на жизнь под микроскопом. Каждый его шаг, каждый жест, каждый взгляд, каждая деталь одежды: всё становилось предметом обсуждения и интерпретации. Если он опускал глаза, говорили, что ему стыдно. Если он смотрел прямо, говорили, что он высокомерен. Если он одевался в чёрное, говорили, что он в трауре по своей репутации. Если он надевал что-то светлое, говорили, что ему плевать на чужие чувства.       Хи всегда был на виду. Он привык к вниманию, к восхищённым взглядам, к робким признаниям, к обсуждениям его внешности и интеллекта, к тому, что его называли «ледяным принцем» с оттенком обожания. Но это было другое. Раньше на него смотрели как на недосягаемый идеал. Такой прекрасный, но далёкий, как звезда, до которой невозможно дотянуться. Теперь как на персонажа скандальной хроники, как на злодея из дешёвой дорамы, которого все осуждают, но от которого не могут оторвать глаз. Разница была огромной, и она ощущалась кожей, как будто его выставили напоказ, но не для того, чтобы восхищаться, а для того, чтобы судить. Как будто его жизнь стала чьим-то развлечением, чьей-то мыльной оперой.       

🌒🌕🌘

             На третий день Ли перестал ходить на пары.       Сначала никто не заметил: философский факультет славился вольным посещением, и отсутствие одного студента, даже такого заметного, как Ли Хисын, не сразу бросалось в глаза. Студенты пропускали лекции постоянно: кто-то из-за сессии, кто-то из-за лени, кто-то просто потому, что весеннее солнце манило на улицу. Но когда он пропустил семинар по этике, где должен был выступать с докладом, тем самым, о Камю и бунте, который готовил несколько недель — затем не явился на коллоквиум по экзистенциализму, где его присутствие было строго обязательным, профессор Чхве нахмурился и сделал пометку в журнале. Он знал Хисына два года. Знал, что тот никогда не пропускал занятия без предупреждения. Даже когда был болен, даже когда был в депрессии, даже когда строил свою ледяную стену, он всегда приходил на лекции. Всегда сидел в первом ряду. Всегда отвечал на вопросы. Его отсутствие было тревожным знаком.       Когда же он не пришёл на третий день подряд, а его место в первом ряду лекционной аудитории осталось пустым, которое всегда было занято, место, на которое оглядывались другие студенты, чтобы понять, здесь ли он, заметили все. Пустое место в первом ряду кричало громче любых слов.       — Вы видели? Хисына опять нет. Уже третий день. Место пустует.       — Говорят, он вообще не выходит из общежития. Заперся в комнате и никого не пускает. Даже друзей. Даже Чонвона, который все эти дни сидит у него под дверью.       — Я слышал, он хочет забрать документы. Перевестись в другой университет. Исчезнуть. Просто взять и уехать, не попрощавшись.       — Серьезно? Из-за одного поцелуя? Из-за того, что какой-то парень признался ему в любви при всех?       — Не из-за поцелуя, а из-за всей этой травли. Ты слышал, что про него говорят? Называют бессердечной тварью. Говорят, что он специально коллекционирует поклонников и уничтожает их. Что он играет людьми, как марионетками. Что он довел Юнги до попытки самоубийства.       — А разве это не так? Разве Юнги не пытался покончить с собой?       — Откуда ты знаешь? Ты вообще с ним хоть раз говорил? Знаешь его историю? Знаешь, через что он прошел?       — Нет, но... все говорят...       — Вот именно. «Все говорят». Мы ничего о нём не знаем. Только то, что он красивый и холодный. Но, может быть, у него есть причины? Может быть, его самого когда-то уничтожили? Может быть, он защищается?       — Какие могут быть причины, чтобы публично унижать людей? Чтобы говорить им «ты не существуешь»? Это же жестоко.       — Не знаю. Может, ему самому когда-то сказали эти слова. Может, он повторяет то, что слышал в свой адрес.       Эти разговоры долетали до Чонвона, Джея и Ни-ки. Они каждый день выходили в кампус, как разведчики на вражескую территорию, собирая обрывки фраз и пытались понять, насколько всё плохо. И с каждым днем становилось только хуже. Слухи не утихали, а лишь обрастали новыми, всё более уродливыми подробностями. Кто-то раскопал историю двухлетней давности: о Ким Сокджине, о предательстве, о том, как Хисын после этого сменил университет и перекрасил волосы из темного шатена в платиновый блонд. Но даже эта история, способная вызвать сочувствие у любого, кто её слышал, в пересказах искажалась до неузнаваемости, превращаясь в оружие против Хи.       — О, так у него травма? Поэтому он такой холодный?       — Травма травмой, но это не дает права быть тварью. У всех есть травмы. Не все становятся монстрами.       — А может, он сам спровоцировал того бывшего? Может, он всегда был таким холодным и высокомерным, и тот парень просто устал от его льда? Может, Сокджин был жертвой?       — Да, я слышал, что это Хисын изменил ему первому, а Сокджин просто отомстил, нашёл другого, чтобы сделать больно в ответ.       — Серьезно? Вот это поворот. Так он сам во всем виноват?       — Тогда понятно, почему он такой. Чувство вины гложет. Он знает, что сам разрушил свои отношения, и теперь срывается на других.       Правда и ложь сплетались в такой тугой узел, что распутать его было уже невозможно. И каждая новая версия, каждый новый слух, каждая новая сплетня ложились на плечи Хисына дополнительным грузом. Грузом, который становился всё тяжелее с каждым днем, с каждым часом, с каждым новым шепотом за спиной.       А блондин сидел в своей комнате. Шторы были задёрнуты, он задёрнул их в первый же день и больше не открывал, не в силах видеть солнечный свет, который казался насмешкой над его состоянием. Не хотел видеть кампус. Место, где каждый угол теперь был пропитан слухами о нём. Не хотел видеть людей. Людей, которые шептались за его спиной, которые смотрели на него с осуждением или жалостью, которые обсуждали его жизнь так, будто имели на это право.       В комнате царил хаос. На полу валялись пустые стаканчики из-под матчи, которую он заваривал по привычке, но почти не пил, она остывала, и он забывал о ней. Конспекты, которые пытался просматривать, но не мог сосредоточиться ни на одной строчке, были разбросаны по всей комнате. Смятые листы бумаги, попытки написать хоть что-то, хоть слово, белели на полу, как павшие флаги. На них были начатые и брошенные фразы: «Я не...», «Прости меня...», «Я не хотел...». Ни одна не была закончена. В комнате было душно, он не открывал окно, боясь услышать голоса с улицы. Пахло пылью, одиночеством и чем-то затхлым. Запахом человека, который перестал заботиться о себе.       Хисын сидел на кровати, сгорбившись, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку на стене. На коленях у него лежал ноутбук, открытый на странице сайта университета, раздел «Отчисление и перевод». Экран светился холодным синим светом, высвечивая его лицо, такое бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами, которые делали его похожим на призрака. На тень того человека, которым он был раньше. Его платиновые волосы, всегда сияющие и ухоженные, теперь были тусклыми, спутанными, не расчёсывал их несколько дней. Губы пересохли и потрескались. Глаза, обычно такие живые, такие пронзительные, теперь смотрели в пустоту. Он не спал почти четверо суток. Четверо суток без сна, без еды, без надежды.       За эти четверо суток он прожил целую жизнь. Он перебрал в голове каждый свой поступок, каждое слово, каждый жест, начиная с того дня на лестнице, когда они с Сонхуном столкнулись впервые, столкнулись буквально, грудь в грудь, и заканчивая вчерашним днём, когда он в сотый раз перечитал сообщения в общем чате и не нашел там ничего, кроме жалости и тревоги. Он анализировал, раскладывал по полочкам, пытался понять, где именно свернул не туда, в какой момент все пошло не так. Он спрашивал себя: был ли у него шанс все исправить? Мог ли он быть мягче с Сонхуном, когда тот протянул руку и сказал: «Давай начнём сначала»? Мог ли он поговорить с Юнги до того, как тот решился на публичное признание, объяснить, что не может ответить взаимностью, но не хочет причинять боль? Мог ли он вообще быть другим человеком, не ледяной статуей, а живым, тёплым, способным принимать любовь и дарить её в ответ?       Ответ был один. И он раздавил его своей тяжестью.       — Я чудовище, — прошептал Хи в пустоту комнаты.       Его голос был хриплым, сломанным, чужим. Он звучал так, будто его обладатель не говорил несколько дней, что, впрочем, было правдой. Он почти не разговаривал. С друзьями, которые приходили к двери, он общался односложно: «Я в порядке», «Я не голоден», «Я просто хочу побыть один». И каждый раз, когда он произносил эти слова, ему казалось, что он врёт, не только им, но и себе.       — Я разрушаю всё, к чему прикасаюсь, — продолжил он, и его голос стал громче, будто он хотел, чтобы эти слова услышал кто-то еще. Кто-то, кто мог бы возразить. Но в комнате никого не было. — Всех, кто пытается меня полюбить. Юнги. Сонхун. Даже вы... — посмотрел на дверь, за которой, как он знал, сейчас, возможно, сидит Чонвон, — ...даже вы страдаете из-за меня. Вы сидите там, в коридоре, вместо того чтобы жить свою жизнь. Вы тратите на меня своё время, свои нервы, свои силы. А я... я ничего не даю вам взамен.       Он закрыл лицо руками и замер. Его плечи дрожали мелкой, непрерывной дрожью, которую он не мог контролировать. Но слёз не было. За два года ледяной стены он разучился плакать. Запретил себе это, запретил проявлять слабость, запретил чувствовать, запретил быть уязвимым. Слезы застревали где-то глубоко внутри, не в силах прорваться наружу, и от этого было только хуже. Он чувствовал их, тяжелые, горячие, скопившиеся где-то под диафрагмой, они не текли. Просто застывали в груди, превращаясь в лёд. Тот самый лёд, который он так долго культивировал.       

🌗🌓

      Друзья приходили каждый день. Чонвон стучал в дверь. Сначала тихо, почти робко, потом громче, настойчивее. Он просил открыть, просил поговорить, просил хотя бы дать знать, что Хисын жив. Его голос за дверью был полон тревоги и боли. Той боли, которую причиняешь не себе, а тому, кто за тебя волнуется. Он оставлял под дверью еду: рис, суп, мандарины, имбирный чай в термосе, и она стояла нетронутой часами, пока её не забирал кто-то из соседей. Ян видел эти нетронутые тарелки, и каждый раз его сердце сжималось от страха.       — Пожалуйста, поешь, — говорил он в закрытую дверь. — Хотя бы немного. Хотя бы ложечку риса. Ты же ничего не ел уже третий день. Ты заболеешь. Ты умрёшь.       Ответа не было.       Джей писал длинные сообщения, полные беспокойства, он больше не шутил, не надевал маску сарказма, он был серьёзен, как никогда. «Хи, я знаю, что тебе больно. Знаю, что ты чувствуешь себя худшим человеком на свете. Но это не так. Ты не худший. Ты просто человек, который ошибся. Мы все ошибаемся. Пожалуйста, ответь мне». А потом, когда сообщения остались без ответа, он просто сел у двери и молчал, зная, что иногда молчание важнее слов. Сидел там часами, прислонившись спиной к холодной стене, и ждал. Его присутствие было безмолвным обещанием: «Я здесь. Я не уйду».       Ни-ки не писал и не стучал, он был самым чутким из них и знал, что иногда слова только мешают. Просто сидел на полу в коридоре, скрестив ноги, прислонившись спиной к двери, и ждал. Час. Два. Три. Он мог сидеть так бесконечно, и его терпение было почти сверхъестественным. Он знал, что Хисын внутри. Он чувствовал его присутствие через дверь, через энергию, через боль, которая сочилась сквозь щели. И он ждал. Ждал, когда Ли будет готов.       Никто из них не знал о ноутбуке. Никто не знал о сайте университета, открытом на разделе «Отчисление и перевод». Никто не догадывался, что Хисын уже заполнил заявление, все поля: имя, факультет, курс, причина отчисления: «по собственному желанию». Он заполнил его ночью, когда не мог спать, когда мысли о побеге казались единственным спасением. Оставалось только нажать кнопку «Отправить». Одно движение пальца, и он исчезнет. Переведётся в другой университет. Уедет из Сеула. Начнет новую жизнь там, где его никто не знает, где нет слухов, где нет Сонхуна, где нет Юнги, где нет его прошлого.       Но он не нажимал. Он сидел и смотрел на эту кнопку уже третий день. И что-то, какая-то крошечная, едва теплящаяся искра надежды не давало ему этого сделать. Может быть, это была мысль о Чонвоне, который сидит под дверью с остывшим супом. Может быть, о Джее, который бросил все свои дела, чтобы быть рядом. Может быть, о Ни-ки, который ждал с терпением, достойным монаха. Может быть, о Сонхуне, о его оленьих глазах, о его протянутой руке, о его голосе, который сказал: «Я хочу начать сначала».       На четвертый день Хисын сломался.       Это случилось не в аудитории, не на глазах у толпы, не под перекрёстным огнём чужих взглядов. Это случилось в его собственной комнате, где он сидел на полу, прислонившись спиной к кровати, и смотрел на залитый солнцем кампус сквозь щель в шторах. Там, снаружи, кипела жизнь: студенты спешили на пары, смеялись, строили планы на каникулы, обсуждали предстоящие экзамены, влюблялись, ссорились, мирились. Они жили. А он сидел здесь, в темноте, и чувствовал, как жизнь проходит мимо. Как будто он был за стеклом. Видимым, но недосягаемым. Как будто он был призраком в мире живых.       — Я чудовище, — повторил он громче, и на этот раз его голос дрогнул. — Я разрушаю всё, к чему прикасаюсь. Юнги. Сонхун. Даже вы... — он перевел взгляд на Чонвона, который сегодня каким-то чудом уговорил его открыть дверь и теперь сидел на краю кровати, сжимая в руках термос с имбирным чаем. Чонвон выглядел измученным, его обычно сияющие глаза были красными от недосыпа и сдерживаемых слёз, а ямочки на щеках исчезли, что было плохим знаком. — Даже вы страдаете из-за меня. Вы сидите здесь, вместо того чтобы жить свою жизнь. Вы защищаете меня от всего мира, хотя я этого не заслуживаю. Вы тратите на меня своё время, свои нервы, свои силы. А я... я ничего не даю вам взамен. Я только беру. Беру вашу заботу, вашу любовь, ваше время, и ничего не отдаю. Потому что мне нечего отдать. Я пустой.       — Хисын, прекрати... — начал Ян, но его голос дрогнул, и он замолчал, не зная, что сказать. Что можно сказать человеку, который считает себя чудовищем?       Но блондин его не слушал. Он уже не мог остановиться. Слова, которые держал в себе два года, нет, всю жизнь, рвались наружу, как вода сквозь прорванную плотину, сметая все на своем пути. Он говорил всё быстрее, захлёбываясь словами, будто боялся, что если остановится хоть на секунду, то больше никогда не сможет начать.       — Я думал, что смогу, — продолжал, и его голос начал дрожать, ломаться, на высоких нотах. — Думал, что если построю стену, если никого не подпущу, если заморожу себя, то защищусь. И защищу других от себя. От того, что я делаю с людьми. Я думал: «Если буду холодным, никто не пострадает. Никто не сможет подойти достаточно близко, чтобы я сделал ему больно». Но глубоко ошибся. Стена не защищает. Она душит. Душит меня. И я душу всех, кто пытается ко мне приблизиться. Как Сонхун. Он подошёл ко мне, такой искренний, открытый, с этой дурацкой улыбкой и цитатами из Юнга, а я сказал ему, что он не существует. Я уничтожил его. Как Юнги. Он любил меня по-настоящему, так, как никто не любил после Сокджина, а я даже не заметил. Принимал его заботу, его музыку, его молчание, и ничего не давал взамен. А потом он признался мне при всех, и я оттолкнул его. При всех. Я унизил его. Я уничтожил его.       Он замолчал, тяжело дыша, будто пробежал марафон. Его плечи дрожали, а пальцы, лежавшие на коленях, побелели от напряжения, он сжимал их так сильно, что ногти впивались в ладони, оставляя полумесяцы следов. Чонвон сидел неподвижно, боясь пошевелиться, боясь спугнуть этот момент. Он никогда не видел Хисына таким... настолько открытым, настолько уязвимым, настолько... настоящим. Это пугало и одновременно давало надежду.       — Я не хочу больше быть таким, — прошептал Хи, и голос упал до едва слышного шёпота, похожего на шорох осенних листьев. — Я не хочу быть Ли Хисыном, ледяным принцем. Я не хочу быть человеком, который говорит людям, что они не существуют. Я не хочу быть тем, кто публично отталкивает того, кто его любит. Я не хочу быть тем, кто причиняет боль всем вокруг. Это не я. Понимаешь? Это не я. Это какая-то... какая-то версия меня, которую создал, чтобы выжить. Чтобы не чувствовать. Чтобы не страдать. Но она меня убивает. Эта версия меня, она не живет. Она существует. Как робот. Как ледяная статуя. Как то, что не чувствует ни боли, ни радости.       Он поднял голову и посмотрел на Чонвона. В его глазах, впервые за два года, стояли слезы. Настоящие, крупные, дрожащие на ресницах. Они не текли, пока не текли, но они были там, и это было чудом. Чудом, которого Ян ждал два года.       — А кто же ты? — тихо спросил Чонвон, и его голос дрожал от сдерживаемых эмоций.       Хи посмотрел на него долгим, полным отчаяния взглядом.       — Я не знаю, — прошептал он. — Я забыл. Я так долго притворялся, что забыл, какой я настоящий. Спрятал себя за этим льдом, как прячут сокровище, а потом забыл, где спрятал. И теперь не могу найти дорогу обратно. Я как человек, который заблудился в лабиринте, но лабиринт — это он сам. Не знаю, кто я без этой стены. Я не знаю, что останется, если она рухнет. Может быть, ничего. Может быть, пустота. Может быть, я — это и есть пустота.       Ян медленно, очень медленно, будто боялся спугнуть дикого зверя, сполз с кровати на пол и сел рядом с Хисыном. Он не говорил ни слова — просто обнял его. Крепко, молча, всем телом, будто пытаясь защитить от всего мира. Он прижал Ли к своей груди, и тот уткнулся лицом в его плечо, и его тело сотрясала дрожь, не от холода, а от напряжения, которое наконец-то начало отпускать. Чонвон гладил его по спине, по волосам, по плечам медленно, успокаивающе, как гладят испуганного ребенка.       — Ты не пустота, — прошептал он. — Ты — Ли Хисын. Ты — мой друг. Ты — человек, который варил мне суп, когда я болел. Который сидел со мной до утра, когда я не мог уснуть. Который читал мне стихи, пока у тебя самого не садился голос. Ты человек, который купил Ни-ки пуанты, просто потому что услышал, как он мечтает о них. Ты человек, который поехал через весь город за Джеем в три часа ночи, когда тому было плохо, и не сказал ни слова упрека. Ты заботливый, любящий, нежный. Твоя холодность — это не ты. Это твоя броня. Броня, которую надел, потому что тебя ранили. Но ты имеешь право ее снять. Имеешь право быть уязвимым. Имеешь право плакать. Ты имеешь право быть собой.       И тогда случилось то, чего Хисын ждал два года. То, что он запрещал себе. То, что он считал слабостью.       Слезы пролились.       Это был не просто плач. Это был нервный срыв, полный, сокрушительный, разрушительный, как лавина, которая сходит с горы и сметает всё на своем пути. Рыдания сотрясали тело, вырываясь из груди сдавленными, животными звуками, которые он не мог контролировать. Плакал громко, навзрыд, не пытаясь сдерживаться, не пытаясь казаться сильным. Зажимал рот ладонью, но звуки прорывались сквозь пальцы, отчаянные, полные боли, которую он копил два года. Два года молчания. Два года льда. Два года одиночества. Всё это выливалось сейчас, через слезы, через крик, через дрожь, которая сотрясала его тело.       Он плакал не только о Сонхуне, которого оттолкнул. Не только о Юнги, которого ранил. Он плакал о себе, о том доверчивом мальчике, который когда-то верил в любовь и был растоптан. О том студенте, который стоял в дверях студии с дурацким кофе и дурацкими пирожными и смотрел, как его мир рушится. О том человеке, который построил ледяную стену, потому что не знал другого способа защититься. О том, кто потерял себя и не знал, как найти. О том, кто думал, что он чудовище, хотя на самом деле он был просто ранен.       Два года. Два года держал всё в себе. Два года не позволял себе ни одной слезинки, потому что слезы были слабостью, а слабость была недопустима для того, кто решил никогда больше не быть жертвой. Два года строил эту ледяную крепость, кирпичик за кирпичиком, и теперь она рушилась, погребая его под обломками. И вместе с ней рушился тот человек, которого он создал. Холодный, неприступный, неуязвимый. Под этой маской оказался обычный, живой, до смерти напуганный парень, который просто хотел, чтобы его любили. Который боялся, что недостоин любви. Который думал, что если он будет достаточно холодным, то никто не сможет сделать ему больно снова.       — Ты не чудовище, — шептал Чонвон, гладя его по волосам, по спине, по плечам. Его собственные слезы капали на платиновые волосы Хисына, смешиваясь с его слезами. Он плакал вместе с ним, от облегчения, от боли, от любви к этому сложному, сломленному, прекрасному человеку. — Ты не чудовище, слышишь? Ты просто человек. Обычный человек, который прошел через ад и пытался выжить. Ты не тварь. Ты — тот, кто варил мне суп, когда я болел. Кто покупал Ни-ки пуанты, о которых он мечтал. Кто ехал через весь город за Джеем в три часа ночи. Кто читал мне стихи, пока я не усну. Ты заботливый, любящий, нежный. Твоя холодность — это не ты. Это твоя броня. И ты имеешь право её снять. Ты имеешь право быть уязвимым. Ты имеешь право плакать.       В этот момент дверь, которая была приоткрыта: Чонвон не запер её, когда вошёл, оставив щель, чтобы друзья знали, что они здесь, распахнулась. На пороге стояли Джей и Ни-ки. Они, видимо, пришли вместе, как часто делали в последние дни, и услышали рыдания из коридора. Их лица были бледными, встревоженными, а глаза широко раскрытыми от шока.       — Мы услышали... — начал Джей, но осёкся, увидев блондина на полу. Его лицо изменилось мгновенно: тревога сменилась чем-то другим. Чем-то глубоким и болезненным, что шло из самого сердца. — О господи. Хисын...       Он никогда не видел своего друга таким. Никто из них не видел. Хисын, их ледяной принц, их неприступная звезда, человек, который никогда не плакал, сидел на полу, сотрясаясь от рыданий, с мокрым, красным лицом, с волосами, прилипшими ко лбу, с губами, искривленными в беззвучном крике. Это было похоже на извержение вулкана, долго сдерживаемое, а теперь неудержимое.       Ни-ки ничего не сказал. Он был самым молчаливым из них, но его молчание говорило громче слов. Он просто опустился на колени с другой стороны и положил руку на плечо Хисына легко, почти невесомо, но в этом прикосновении было столько поддержки, что слова были не нужны. Его лисьи глаза были полны слез, но он не отводил взгляда. Он смотрел на Ли с тем выражением, которое бывает только у людей, прошедших через свою собственную боль и готовых разделить чужую.       — Мы с тобой, хён, — сказал он тихо. — Всегда были и всегда будем. И мы не дадим тебе забрать документы.       Хисын вздрогнул. Он поднял голову, заплаканную, красную, с мокрыми дорожками на щеках, с глазами, в которых читалась смесь удивления и недоверия, и посмотрел на Нишимуру с таким выражением, будто тот прочитал его мысли. Будто он заглянул в самую глубину его души и увидел то, что Хисын прятал даже от себя.       — Откуда ты... — прошептал он. — Откуда ты знаешь?       — Я знаю тебя, — просто ответил Ни-ки. — Знаю тебя лучше, чем ты думаешь. Я знаю, что когда тебе больно, ты пытаешься убежать. Ты сделал это после Сокджина: перевелся в другой университет, сменил имидж, стал другим человеком. Ты сделал это после того, как оттолкнул Сонхуна, ты хотел оттолкнуть и нас, но мы не дали. И теперь ты думаешь, что лучшее решение исчезнуть? Забрать документы? Уехать туда, где тебя никто не знает? Начать всё заново Но это не решение, хён. Это бегство. А ты не беглец. Ты — Ли Хисын. Ты — наш друг. И мы не отпустим тебя.       Джей подошёл ближе и сел на пол рядом с ними, прямо на рассыпанные конспекты, даже не заметив этого. Его лицо было серьезным, без тени обычного сарказма, а в глазах была та самая решимость, которую Хисын видел только в самые важные моменты.       — Ты не сбежишь, — сказал он твердо. — Ты справишься. Ты сильнее, чем думаешь. Знаю, что сейчас тебе кажется, будто весь мир против тебя. Будто все тебя ненавидят. Будто ты — чудовище, которое только и делает, что разрушает. Но это не так. Это просто слухи. Просто слова людей, которым скучно и которые хотят развлечься за чужой счёт. Есть люди, которым ты небезразличен. Мы здесь. Чонвон здесь. Ни-ки здесь. И Сонхун... — он запнулся, подбирая слова, потому что знал, что это имя всё ещё причиняет боль, — ...Сонхун, возможно, тоже здесь. Просто ты ещё не готов его увидеть. Просто ему нужно время, чтобы понять то, что мы уже поняли.       — Я не сильный, — прохрипел Хи сквозь слезы. Его голос был сломанным, охрипшим от долгого плача. — Я слабый. Всегда был слабым. Просто притворялся. Вся эта ледяная стена, весь этот образ — это была игра. Играл роль сильного человека, потому что боялся, что если кто-то увидит мою слабость, меня снова уничтожат. Меня снова предадут. Меня снова используют. Но я не сильный. Я никогда не был сильным.       — Сила не в том, чтобы не чувствовать боль, — сказал Джей, и его голос прозвучал неожиданно мягко. — Сила в том, чтобы чувствовать её и продолжать жить. Ты плачешь сейчас, и это нормально. Имеешь право плакать. Имеешь право быть слабым. Имеешь право быть собой. Настоящим. Не ледяным принцем, которого выдумал, чтобы защититься. Не идеальным образом, который ты создал. А тем, кем ты был до всего этого. Тем, кем ты должен быть.       — Я не помню, кем я был, — голос Хисына дрожал, как натянутая струна. — Так долго носил эту маску, что забыл своё лицо. Я не знаю, что под ней. Может быть, ничего. Может быть, пустота. Может быть, я — это и есть маска, а под ней ничего.       — Мы поможем тебе вспомнить, — сказал Чонвон, и его голос был полон решимости. — Мы будем рядом, пока ты не найдешь себя заново. Пока ты не поймёшь, кто ты такой без этой стены. Но для этого тебе нужно выйти из этой комнаты. Нужно вернуться на учебу. Нужно показать им, всем этим людям, которые шепчутся за твоей спиной, что ты не сломлен.       — Я сломлен, — прошептал Хисын. — Я не могу выйти. Не могу смотреть им в глаза. Они все шепчутся. Они все говорят, что я чудовище. Что я играю людьми. Что я коллекционирую сердца и разбиваю их. Что я довел Юнги до попытки самоубийства. Я слышал это. Я слышал это в коридоре, когда шел в туалет. Они не знают, что я слышу. Но я слышу. Я слышу все.       — Значит, мы соберем тебя заново, — твердо сказал Ни-ки. — По кусочкам. Вместе. А то, что говорят другие... это всего лишь слова. Слова не могут сломать того, кто уже пережил худшее. А ты пережил. Ты пережил Сокджина и его предательство. Ты пережил эту ледяную стену, которую сам построил. Ты пережил Юнги и тот поцелуй на площади. Ты переживёшь и это. Ты сильнее, чем ты думаешь. Ты сильнее, чем все их слова.       Хисын посмотрел на них: на Чонвона с его мокрыми от слёз глазами и дрожащими губами, на Джея, который забыл про свои дурацкие очки и смотрел на него с такой серьёзностью, какой Ли никогда у него не видел, на Ни-ки, чьи лисьи глаза были полны слёз, но голос был твердым, как сталь. Он смотрел на них и чувствовал, как внутри что-то меняется. Не лёд, лёд всё ещё был там. Но где-то под ним, глубоко-глубоко, что-то теплилось. Что-то живое. Что-то, что отзывалось на их слова.       — Думал о том, чтобы забрать документы, — признался он тихо. — Я даже заполнил заявление. Оно на ноутбуке. Все поля. Имя, факультет, причина: «по собственному желанию». Осталось только нажать «отправить». Я сидел и смотрел на эту кнопку три дня. Три дня. И не мог заставить себя нажать её. Я хотел, так сильно хотел исчезнуть, но что-то меня держало. Может быть, это были вы.       Чонвон медленно, очень медленно, будто боялся увидеть что-то страшное, взял ноутбук. Он посмотрел на экран, и его лицо побледнело. На странице было открыто заявление. Заполненное. С фотографией Хисына в углу, той самой, где он был ещё блондином и смотрел в камеру с холодным, отстранённым выражением. И дата — сегодняшняя.       Ян повернул экран к ребятам. Все трое смотрели на открытую страницу с заполненными полями: имя, факультет, курс, причина отчисления, и в комнате повисла тяжелая, гнетущая тишина. Никто не мог поверить. Никто не хотел верить.       — Ты не нажмёшь эту кнопку, — сказал Чонвон, и его голос дрожал, но был полон решимости. — Я не позволю. Мы не позволим. Ты не исчезнешь. Не сбежишь. Ты останешься здесь, с нами.       И закрыл ноутбук решительно, твёрдо, будто ставил точку в конце долгой и мучительной главы. Будто этим жестом он отменял все, что Хи планировал.       Блондин смотрел на закрытый ноутбук и чувствовал, как внутри что-то отпускает. Напряжение, которое держало его последние четверо суток, нет, последние два года, начало понемногу рассасываться. Он всё ещё был сломлен. Он всё ещё не знал, кто он такой. Он всё ещё боялся, боялся слухов, боялся чужих взглядов, боялся снова причинить кому-то боль. Но рядом были люди, которые не давали ему упасть. Которые держали его буквально, физически, своими руками, и не собирались отпускать. И это давало надежду. Крошечную, хрупкую, но надежду.       — Спасибо, — прошептал он. — Я не знаю, что бы я делал без вас. Я, наверное, уже был бы где-то в другом городе, с другими документами, с другим именем.       — Ты никогда этого не узнаешь, — ответил Джей, и его голос был полон тепла. — Потому что мы всегда будем рядом. Даже когда ты нас отталкиваешь. Даже когда ты думаешь, что ты чудовище. Мы будем рядом.       

🌑🌕

      Они просидели на полу до самого утра. Хисын выплакал все слезы, которые копил два года, и когда они закончились, он почувствовал странную, незнакомую пустоту внутри. Не ту ледяную пустоту, к которой привык и которая была его постоянным спутником. Другую. Как будто из его груди вынули что-то тяжелое и тёмное, что давило годами и мешало дышать, и теперь там было светло и немного страшно. Словно в комнате, где всегда были задёрнуты шторы, наконец открыли окно, и впустили свежий воздух.       Перед рассветом он уснул прямо на полу, положив голову на колени Чонвону, как ребенок, который наконец-то перестал плакать. Его лицо, всё ещё мокрое от слез, было спокойным впервые за много дней. Друзья перенесли его на кровать, укрыли пледом и остались рядом. Никто не пошёл на пары в тот день. Никто не хотел оставлять его одного. Джей уснул в кресле, свернувшись калачиком и даже не жалуясь на неудобство. Ни-ки сидел на подоконнике, глядя на занимающийся рассвет, и его лицо было задумчивым, но спокойным. А Чонвон сидел на краю кровати и гладил Хи по волосам, пока тот спал, и его губы шептали что-то успокаивающее.       А в кампусе тем временем заметили отсутствие не только Хисына, но и всей его компании.       — Вы видели? Ни Хисына, ни Чонвона, ни Джея, ни Ни-ки. Вообще никого. Как будто они все исчезли.       — Говорят, Ли стало плохо. Сердце прихватило. От переживаний. От всех этих слухов.       — Да нет, у него нервный срыв. Кто-то из общежития слышал крики из его комнаты. Он рыдал несколько часов подряд. Так громко, что было слышно через стену.       — Крики? Он что, буйный? Может, он опасен?       — Не крики, а плач. Он рыдал, говорят, так, будто у него сердце разрывалось. Кто-то из соседей хотел вызвать скорую. Думали, что ему действительно плохо.       — Ли Хисын? Рыдал? Не могу представить. Он же ледяной. Он же никогда не плачет. Он же смотрит на всех так, будто мы — пустое место.       — Вот именно. Никто не может представить. Потому что мы не знаем его настоящего. Мы знаем только маску. А маска — это не человек. Маска — это защита. И если маска треснула, значит, за ней что-то есть. Что-то живое.       — Может, он не такой уж и ледяной? Может, он просто ранен?       — Может быть. Но теперь уже поздно. Юнги уехал. Говорят, взял академический отпуск и исчез. Сонхун не подходит: он видел тот поцелуй и, наверное, думает, что всё кончено. А Хисын, говорят, хочет забрать документы. Все кончено. Все разрушено. Эта история закончена.       Но все было не кончено. Все только начиналось.

🌘🌒

             Прошло ещё три дня. Три дня медленного, осторожного возвращения к жизни. Хисын начал выходить из комнаты, сначала в коридор, держась за стену, будто боялся, что ноги подкосятся и он упадет. Чонвон шел рядом, готовый подхватить его в любой момент. Потом на кухню, где Чонвон буквально заставил его выпить бульон, первую еду за почти неделю. Ли держал ложку дрожащими пальцами, и бульон проливался на стол, но он все равно ел, медленно, по глоточку, чувствуя, как тепло разливается по телу. Потом на короткие прогулки по территории общежития, когда стемнеет и меньше шансов встретить кого-то знакомого. Он шел, кутаясь в шарф, и дышал холодным ноябрьским воздухом, который пах прелыми листьями и приближающейся зимой.       Всё ещё был бледным, осунувшимся, с залегшими под глазами тенями, которые, казалось, никогда не исчезнут. Платиновые волосы, которые он наконец-то расчесал, всё ещё были тусклыми, потерявшими свой обычный блеск. Движения были медленными и осторожными, как у человека, который выздоравливает после долгой болезни. Но в его взгляде появилось что-то новое. Что-то, чего не было раньше. Уязвимость. Он больше не прятался за ледяной маской, не мог, у него не было на это сил. Он просто был собой: уставшим, разбитым, но живым. Живым.       Слухи постепенно затихали, сменяясь новыми сенсациями. Например, скандал на факультете бизнеса, связанный с подтасовкой выборов в студенческий совет, роман между двумя преподавателями, о котором судачили все, победа университетской команды в каких-то соревнованиях. И Хисын начал возвращаться на пары. Сначала его появление вызвало новую волну перешептываний, но теперь в них было меньше яда. Студенты видели, что с ним что-то произошло. Он выглядел не как высокомерный принц, который смотрит на всех свысока, а как человек, переживший бурю. Его плечи были опущены, взгляд устремлён в пол, движения медленные и осторожные. И это вызывало если не сочувствие, то хотя бы молчаливое уважение. Как будто все поняли: этот человек на грани. Еще один удар, и он сломается окончательно.       Сонхун видел все. Он видел, как Хисын возвращается медленно, неуверенно, шаг за шагом, будто учится ходить заново. Видел, как он идет по коридору, глядя в пол, будто боится встретиться с кем-то взглядом. Видел, как он сидит в столовой в окружении друзей, которые буквально заслоняют его от остального мира, Чонвон с одной стороны, Джей с другой, Ни-ки напротив. Видел, как изменилось его лицо, исчезла привычная надменность, уступив место чему-то более настоящему. Чему-то, что Сонхун всегда знал, что прячется под маской.       И его сердце разрывалось между желанием подойти и страхом снова получить отказ. Он лежал без сна в своей комнате в общежитии, смотрел в потолок и думал: «Может, он сейчас нуждается во мне? Может, я должен быть рядом? Но что, если он снова оттолкнет? Что, если я сделаю только хуже? Что, если мое присутствие — это последнее, что ему сейчас нужно?» Он не знал ответов. Но он знал, что не может вечно оставаться в стороне. Что рано или поздно им придется встретиться лицом к лицу. И этот момент был уже близок.

🌑🌔🌘

      Их встреча случилась в библиотеке, там же, где начался их конфликт. Там, где Хисын сказал «вы не существуете в моём мире». Там, где Сонхун протянул руку и не получил ответа. Там, где всё началось и где, возможно, всё должно было закончиться.       Был поздний вечер. Сессия приближалась, и читальный зал был заполнен студентами, которые лихорадочно пытались наверстать упущенное за семестр. Воздух был наполнен тихим шелестом страниц, приглушённым шепотом и запахом старой бумаги. Хисын сидел за своим обычным столом, в дальнем углу, среди стеллажей с философией, в том месте, которое он всегда считал своим убежищем. Перед ним лежал открытый учебник по феноменологии, но он не читал — просто смотрел в одну точку на странице, погруженный в свои мысли. Его платиновые волосы в свете библиотечной лампы казались жидким серебром, а лицо было бледным и уставшим, но в нём больше не было той отстранённости, которая так пугала окружающих.       Сонхун вошёл в зал и сразу заметил его. Платиновые волосы, склонённые над книгой, серебряные цепочки, тускло мерцающие в свете лампы. Он хотел развернуться и уйти, так как его стол был в другом конце зала, и он мог бы сделать вид, что не заметил. Мог бы просто пройти мимо, как делал это последние недели. Но что-то остановило его. Какая-то неведомая сила, которая была сильнее страха, сильнее обиды, сильнее инстинкта самосохранения. Которая шептала: «Он нуждается в тебе. Даже если сам этого не знает. Даже если он оттолкнёт тебя снова».       Он подошёл. Медленно, осторожно, будто ступая по тонкому льду, который в любую секунду мог треснуть под ногами. Каждый шаг давался ему с трудом: его сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, а дыхание стало прерывистым. Он боялся. Боялся снова увидеть то же выражение, холодное, отстранённое, уничтожающее. Но он всё равно шёл.       — Можно? — спросил он тихо, указывая на стул напротив.       Хисын поднял глаза. В них мелькнуло узнавание, и что-то ещё. То ли страх, то ли надежда, то ли и то и другое сразу, смешанное в такой пропорции, что невозможно было разделить. Его губы дрогнули, будто он хотел что-то сказать, но не решался. Вместо этого он молча кивнул.       Пак сел. Они смотрели друг на друга через стол, как тогда, месяц назад. Но теперь всё было иначе. Не было льда. Не было высокомерия. Не было той невидимой стены, которая разделяла их. Были просто два человека, уставшие от боли и непонимания. Два человека, которые слишком долго были врозь и слишком сильно нуждались друг в друге.       — Я должен тебе объяснение, — сказал Ли. Его голос был тихим, но твердым, не таким, как раньше, когда он был ледяным принцем, и не таким, как несколько дней назад, когда плакал на полу. Это был голос человека, который принял решение. Который готов говорить правду, какой бы болезненной она ни была. — За всё, что я сделал. За то, как я с тобой обошёлся. За ту фразу... За то, что видел на площади. За всё.       Сонхун молчал. Он ждал. Его сердце колотилось где-то в горле, а ладони, лежавшие на столе, чуть дрожали, но он не отводил взгляда. Он смотрел на Хисына, на его уставшее лицо, на его покрасневшие глаза, на его губы, которые произносили слова, которых Хун ждал целый месяц.       И Хи начал говорить. Он рассказал ему всё: о Сокджине, о предательстве, о том, как он стоял в дверях студии с дурацким кофе и дурацкими пирожными и смотрел, как его мир рушится. О том, как после этого перестал верить людям, как построил вокруг себя ледяную стену, как решил, что лучше быть одному, чем снова пройти через такую боль. Он рассказал о том, как Сонхун напугал его своей искренностью, своей добротой, своей готовностью протянуть руку. И о том, как он оттолкнул его не потому, что презирал, а потому что боялся. Боялся, что это повторится. Боялся, что Сонхун такой же, как Сокджин. Боялся, что если он позволит себе полюбить снова, его снова уничтожат.       — Ты был слишком похож на то, с чего всё началось, — сказал блондин, и его голос дрогнул. — Красивый, добрый, искренний. Я смотрел на тебя и видел его. Слышал твои слова и слышал его голос. И я запаниковал. У меня случилась паническая атака прямо там, в библиотеке, но никто этого не заметил, потому что научился прятать свои чувства за этой стеной. Решил, что лучше уничтожить тебя первым, чем ждать, пока ты уничтожишь меня. Знаю, это звучит безумно. Но я действительно так думал.       Он замолчал, опустив глаза. Его пальцы нервно теребили край страницы старой, потрепанной книги по феноменологии, и Сонхун видел, как они дрожат. Эти пальцы, которые когда-то были такими уверенными, такими твёрдыми, сейчас дрожали, как осенние листья на ветру.       — Но потом я понял, — продолжил Хисын, и его голос стал тише, но в нём появилась новая интонация. Нежность, смешанная с болью. — Ты — не он. Ты другой. Ты не заслужил того, что я с тобой сделал. Не заслужил этих слов. И я не заслуживаю твоего прощения. Но я хочу, чтобы ты знал правду. Я не тварь. Я не коллекционирую поклонников. Я не получаю удовольствия от чужой боли. Я не чудовище, которым меня все считают. Я просто... я просто сломан. И я пытаюсь собрать себя заново. По кусочкам. Медленно. С помощью друзей. С помощью... — он запнулся, — ...с помощью мыслей о тебе.       В библиотеке было тихо. Только тиканье старых часов на стене нарушало молчание да отдаленный шелест страниц где-то в другом конце зала. Эта тишина была наполненной. В ней было всё, что они не могли сказать словами.       Сонхун долго смотрел на него. Его оленьи глаза, те самые, в которые Хисын влюбился, кажется, с первого взгляда, были серьезны, но в них больше не было боли. Было что-то другое — понимание. И, возможно, прощение.       — Я знаю, — сказал он наконец.       Ли вздрогнул и поднял голову. Его глаза расширились от удивления.       — Что?       — Я знаю, что ты не такой, — повторил Хун, и его голос был мягким, но уверенным. — Я понял это ещё тогда, на фестивале. Когда оттолкнул Юнги. Ты сделал это не потому, что хотел его унизить. Ты сделал это потому, что не мог ответить взаимностью. Это больно, но это честно. А потом я услышал слухи... О твоём бывшем, о том, что с тобой случилось, и всё встало на свои места. Как уравнение, которое наконец-то сошлось. Ты не холодный. Ты просто боишься. Ты боишься, что тебя снова предадут. Что тебя снова используют. Что любовь — это ловушка, в которую ты однажды попал и из которой еле выбрался. И это не делает тебя чудовищем. Это делает тебя человеком. Тем, кто пытается защититься, как умеет.       Хисын смотрел на него, не веря своим ушам. Его губы приоткрылись, но он не мог произнести ни слова. Все те слова, которые он приготовил, все те объяснения, которые он репетировал, все они оказались не нужны. Потому что Сонхун уже все понял. Понял без объяснений.       — Я думал, ты меня ненавидишь, — прошептал он наконец. — Думал, что после всего, что я сделал, после тех слов, после того, что ты видел на площади, ты меня ненавидишь.       — Я пытался, — признался Сонхун, и его голос дрогнул. — Честно пытался. Говорил себе: «Он тебя унизил. Он сказал, что ты не существуешь. Он не пожал твою руку. Забудь его. Возненавидь его». Я даже пробовал злиться. Лежал ночью и пытался заставить себя ненавидеть тебя. Но у меня не получилось. Не получается ненавидеть того, кого любишь...       Повисла пауза. Долгая, наполненная невысказанными словами, которые витали в воздухе между ними, как невидимые нити, связывающие два сердца. Нити, которые не могли разорвать ни расстояние, ни обиды, ни слухи.       — Я не знаю, что будет дальше, — сказал Хисын. — Всё ещё боюсь. Я всё ещё учусь быть... настоящим. Я всё ещё не знаю, кто я без этой ледяной стены, может быть, никогда не узнаю до конца. Но я знаю одно: не хочу больше убегать. И я не хочу больше делать тебе больно. Если ты дашь шанс... я попробую. Медленно. Осторожно. Но по-настоящему.       Сонхун ничего не ответил. Вместо этого он сделал то, чего Хисын не ожидал. То, что он уже делал однажды, и что тогда закончилось отказом. Он протянул руку через стол, ту самую руку, которую Хи не пожал месяц назад. Его длинные пальцы, бледная кожа, выступающие вены на тыльной стороне. Жест был открытым и чистым. Тем самым, который блондин отверг тогда.       — Меня зовут Пак Сонхун, — сказал он. — Прикладная математика, первый курс. И я хочу начать сначала.       Хисын посмотрел на протянутую ладонь. На этот раз он не колебался. Не отводил глаз. Не строил стену. Он вложил свою руку в руку Сонхуна, и их пальцы сплелись. Тепло, которого он так боялся и которого так жаждал, разлилось по всему телу, поднимаясь от ладони к запястью, от запястья к сердцу. Оно было похоже на весеннее солнце, которое растапливает лед после долгой зимы. И лед внутри него, который он строил два года, треснул окончательно.       — Ли Хисын, — сказал он. — Философский факультет. Первый курс. Прости, что заставил ждать.       И впервые за долгое время они оба улыбнулись — по-настоящему, открыто, без масок. Улыбка Хисына была робкой, неуверенной, как первый луч солнца после грозы, но она была настоящей. А улыбка Сонхуна была теплой и сияющей, как летний день. А за окнами библиотеки занимался новый день. Первый день их новой жизни.