За закрытыми дверями

      Сырость подземелий Татарасуны въедалась под кожу вместе с резким кислым запахом грозового налёта, ощущаясь на языке металлическим привкусом. Тарталья исследовал это место третьи сутки, методично вонзая каблуки высоких сапог в склизкий мох, покрывавший просевшие гранитные плиты. Одежда противно липла к лопаткам, пропитавшись удушливым теплом этих Архонтом забытых мест. Запах железа и гниющих корней, которые прорастали сквозь каменную кладку, словно вековые жилы, забил ноздри. Старые кузнечные механизмы, брошенные глубоко под землей, скалились сломанными зубьями шестерён из темноты колодцев. Это была официальная миссия — свиток за подписью Сёгуна грел грудь сквозь плотную ткань куртки.              Задание было чистой формальностью, скучным заплывом по древним руинам ради зачистки нижних ярусов. Царице требовался след старого кузнечного дела Инадзумы. Тарталья до зубовного скрежета устал от этих «официальных» поручений, где вместо хорошей, честной резни приходилось неделями копаться в пыли, изображая из себя исследователя.              Он остановился возле полуразрушенной арки, опираясь ладонью о шероховатый, холодный край опоры. Чтобы сбить одурение от монотонного шага, Тарталья привычно потянул замок походной сумки, проверяя припасы. На самом дне, завёрнутый в кусок плотной парусины, лежал небольшой гребень. Люмин прислала его из Сумеру недели три назад вместе с короткой, размашистой запиской. Она писала, что это кусок тёмного дерева, которое растёт только в одном глухом каньоне, и местное племя уже больше пятисот лет вырезает из него предметы быта. Тарталья тогда долго крутил гладкий, пахнущий сухой смолой брусок в пальцах.              В памяти сразу всплыла залитая солнцем терраса Юйцзин, фарфоровые пиалы, улыбающаяся Люмин и Чжун Ли, неторопливо рассуждающий о сортах чая. В те дни они могли часами сидеть друг напротив друга, лениво перекидываясь колкостями, пробуя обжигающий, пахнущий дымом дахунпао и никуда не торопясь.              «Сейчас бы сидеть на террасе и греть пальцы о фарфор, а не глотать пыль подземелий ради какой-то херни».              Мысль скользнула краем и тут же оборвалась. Каменная плита под правой ногой ушла вниз с сухим, коротким хрустом. Тарталья среагировал на инстинктах — выбросил корпус назад, перенося вес на левое бедро. Облако известковой пыли ударило в лицо, забивая лёгкие. На дне неглубокого завала, зажатая между ржавым ободом древнего кузнечного колеса и обломками доспехов хайраги, тускло отсвечивала длинная нефритовая пластина. Без узоров, покрытая слоем жирной патины.              Тарталья опустился на колено, пачкая светлые брюки в грязной крошке. Ладонь легла на артефакт, пальцы жёстко зафиксировали холодные края камня. Судорога пришла мгновенно. Электрический, ледяной разряд прошил запястье до самого локтя, заставив зубы клацнуть. Тарталья дёрнул руку, но камень словно прирос к коже, жадно вытягивая тепло из ладони. Воздух вокруг зазвенел, наливаясь тяжёлым гулом. В глазах потемнело от дикого, концентрированного притока чужих звуков. Аякс отчётливо услышал, как в трёх верстах отсюда волна бьёт о прибрежные скалы Рито. Как шуршит трава под лапами лисицы на склоне Ёго. Когда хватка артефакта ослабла, Тарталья рухнул на четвереньки, шумно и хрипло втягивая мокрый воздух сквозь горящее болью горло.              — Что за… — собственный голос показался слишком громким, ударившим по перепонкам. Тарталья попытался подняться, но центр тяжести ушёл куда-то вниз, к крестцу. Баланс, выверенный годами тренировок, поплыл. Он качнулся, упираясь ладонями в грязный известняк, и осоловело замер.              Что-то постороннее, живое и плотное, шевельнулось за его спиной. Два резких, синхронных шлепка по ткани брюк. Тарталья медленно, сдерживая дыхание, повернул голову. Из-под форменной куртки выбивались два длинных тонких рыжих хвоста с белыми отметинами на самых кончиках. Они нервно, абсолютно независимо от его воли, подёргивались, выписывая в сыром воздухе рваные петли. Рука рефлекторно взлетела к голове. Вместо привычных прядей пальцы наткнулись на мягкую, чуткую шерсть ушей, расположившихся значительно выше, чем положено человеку. Одно из них дёрнулось, когда сверху упала крупная капля грунтовой воды. Полноценные уши нэкоматы. Аякс сел на пятки. Хвосты тут же обернулись вокруг его бёдер, словно пытаясь согреть.              «Пиздец. Ну что за хуйня».              Внутренности обожгло злой, сухой яростью на самого себя. Зрачки сузились, превращаясь в две тонкие вертикальные щели, мгновенно перестроив фокус под полумрак подземелий. Тарталья ошалело моргнул. Серая, мёртвая темнота вдруг обрела пугающую чёткость: в сотне метров от него, у полуразрушенной кузнечной арки, в воздухе медленно кружились известковые пылинки. Каждая грань, каждая песчинка просматривалась так чётко, словно находилась на расстоянии вытянутой руки. Тарталья заставил себя подняться, упрямо ловя уплывающую ось тела. Хвосты рефлекторно помогали держать равновесие, однако такая звериная точность бесила ещё сильнее. Он грязно выругался сквозь зубы, но звук вышел смазанным, глуховатым. Привычные мышцы лица сработали как-то не так. Дыхание перехватило. Сердце глухо и тяжело ударило в рёбра.              Тарталья медленно провёл кончиком языка по внутренней стороне зубов, и по спине продрал ледяной пот, взъерошив хвосты у основания. Текстура была другой. Он приоткрыл рот и слегка высунул язык, касаясь подушечки большого пальца в перчатке. Ткань обожгло жёстким, колючим трением, палец наткнулся на острые ороговевшие сосочки — настоящий кошачий язык.              Это был провал. Абсолютный, идиотский, тактический провал Одиннадцатого Предвестника. Он мог вернуться во дворец со шрамом через всю грудь, мог потерять руку в Бездне, но явиться к Царице с кошачьими хвостами — это было хуже смерти. Панталоне и Цыплёнок будут подначивать его до конца жизни, издевательски переглядываясь на каждом собрании, а Слуга вообще разговаривать перестанет, одарив на прощание таким взглядом, словно под ногами у неё раздавили слизняка.              Тарталья резко спрятал язык, сглотнул скопившуюся вязкую слюну и до боли сжал челюсти. Чувство было такое, будто его заперли в чужом, дефектном теле. Однако миссию Царицы никто не отменял. Оставить здесь то, ради чего он три дня дышал ядовитыми испарениями, было выше его гордости. Показать слабость перед куском древнего нефрита?              Он нагнулся за пластиной, но бёдра мгновенно оплело мягким и плотным. Тарталья едва не пропахал носом мокрый гранит: хвосты завязались в дурацкий, непослушный узел, мешая сделать нормальный шаг. Аякс зарычал, нащупал ладонью артефакт, наугад вбивая его в боковой карман сумки, и судорожно схватился за каменный выступ стены.              В этот же момент подземелье, доселе казавшееся гробовым, взорвалось какофонией звуков. В новые уши, улавливавшие колебания воздуха за вёрсты, хлынул концентрированный ад. Шуршание лап какой-то многоножки в глубокой трещине пола отозвалось в черепе сухим, кастетным треском. Капли воды, падавшие с потолка где-то в дальних коридорах, колотили по мозгам, словно удары по наковальне. Затылок стянуло раскалённым обручем, виски запульсировали тупой, тошнотворной болью. Тарталья зажмурился, тяжело дыша через рот, чтобы хоть как-то выровнять давление внутри ушных раковин. Чистое упрямство тащило вперёд. Шаг за шагом, цепляясь перчатками за влажные выступы кузнечных печей, волоча за собой путающиеся, нервно бьющие по ногам хвосты, он заставил себя двигаться к дальше. Сдаваться этой сырой яме он не собирался.       

***

             Пальцы в плотной коже перчаток наконец наткнулись на нужную нишу в обвалившейся кладке. Тарталья рванул на себя тяжёлую, ледяную пластину — глубокие руны на древнем нефрите слабо мазнули по сетчатке тусклым зелёным светом. Цель этой ублюдской официальной поездки была достигнута. С трудом удерживая равновесие, он вложил артефакт в боковой карман сумки, придавив парусиной, и судорожно выдохнул. Дело сделано.       План в раскалывающейся голове кристаллизовался короткий и жёсткий, пока он пробирался в сторону полуразрушенных колодцев. Сначала — наружу, подальше от этих грохочущих капель и свистящих сквозняков Татарасуны. В голове ломило так, будто туда вбили гвоздь или сразу дюжину. Показываться на глаза подчиненным в лагере Фатуи нельзя: слухи дойдут до Снежной быстрее, чем он успеет сесть на корабль. Значит, нужно найти глухое, закрытое место на побережье, увязать проклятую пушистую херню под полы форменной куртки и сразу отправиться к Люмин. Её имя всплыло в уставшем мозгу само собой, вытеснив любые другие варианты, и эта мысль принесла неожиданное облегчение. Люмин была здесь, в Инадзуме, она упомянула об этом в последней записке. За время своих бесконечных дорог она успела по уши завязнуть в тайнах Тейвата, разбираясь в таких древних аномалиях и артефактах, перед которыми пасовали целые институты. Тарталья слишком хорошо помнил её поразительную способность находить выходы из самых безумных ситуаций — искренне уважал эту черту. К тому же, она могла найти общий язык с кем угодно. До Аякса доходили доклады разведки о том, что эти острова до сих пор полны скрывающихся от людей ёкаев, а Люмин наверняка успела сойтись с кем-то из этой разношёрстной местной нечисти. Если кто и обладал достаточными знаниями, чтобы подсказать, как избавиться от этого проклятия, то только она.       

***

             Запах сандала и старого лака впитался в кожу за несколько суток пребывания в Инадзуме. Поместье Камисато жило по собственному, звенящему от предсвадебной суеты регламенту, в котором гостевому крылу отводилась роль изолированного тыла. Люмин сидела на татами, вытянув затёкшие ноги, и методично перебирала плотные свитки из рисовой бумаги. На шероховатой поверхности сохла свежая тушь — списки гостей, образцы парчи для обивки свадебных носилок, счета из текстильных лавок Ханамидзаки. Официальный статус подружки невесты накладывал свои обязательства.              Аяка умудрялась сохранять безупречную осанку даже во время пятичасовых споров со старейшинами клана, но Люмин видела, как к вечеру у той темнели круги под глазами, а пальцы, привыкшие к рукояти меча, судорожно стискивали шёлковый шнур оби. Быть здесь, делить эту глухую, церемониальную тяжесть на двоих — было меньшим, что Люмин могла сделать. Она просто забирала из тонких, подрагивающих рук подруги очередную стопку прошений от Комиссии и молча брала на себя рутину. Организаторские дела, согласование меню, проверка караулов — всё, что могло освободить Аяке хотя бы лишний час для глубокого, спокойного вдоха.              Камисато Аято, на чьи плечи легла официальная сторона торжества, практически исчез из резиденции. Дела Комиссии во время подготовки к свадьбе такого масштаба превратились в бесконечный конвейер закрытых заседаний и тайных докладов. Его шаги Люмин слышала лишь глубокой ночью — глухой, мерный стук деревянных гэта по галерее, ведущей в хозяйское крыло. Они почти не пересекались. Лишь раз на рассвете он коротко кивнул ей у чайного домика, удерживая пальцами пиалу с остывающим чаем, и в его вежливом взгляде читалась нежная благодарность за то, что его сестра сейчас не одна.              За эти несколько дней Люмин успела устать: предсвадебная статика утомляла сильнее, чем марш-бросок через джунгли Сумеру. Даже Паймон, обычно не замолкающая ни на минуту, к вечеру выдохлась. Впрочем, на сегодняшнем мероприятии по пробованию праздничных блюд она оказалась самой продуктивной. Маленький компаньон с абсолютно серьёзным видом дегустировала тяжёлые, сладкие рисовые пирожные, тушёного в мисо окуня и трёхслойные десерты, делая важные пометки на полях свитков жирными от соуса пальцами. Сейчас, наевшись досыта, она мирно дремала в соседней спальне на мягком, толстом футоне, изредка причмокивая во сне.              Люмин потянула завязки верхнего хаори, сбрасывая плотную ткань с плеч. Под ней осталась простая хлопковая рубашка — традиционная одежда требовала слишком много слоёв, под которыми тело остывало медленно, покрываясь мелкой испариной. Она перевела взгляд на угол низкого лакированного стола. Там, придавленная тяжёлым медным чернильным камнем, лежала небольшая стопка писем. Белоснежная бумага, плотная, пахнущая сухой хвоей и чем-то неуловимо металлическим. Верхний конверт был вскрыт коротким, небрежным разрезом клинка.              «...в Ли Юэ сейчас сезон глазурных лилий. Чжун Ли опять читал лекцию о минералах три часа подряд, пока мы ждали твоего возвращения. Золотая палата без тебя пустует, Путешественница. Миллелиты выставили тройной караул у входа, но до сих пор не заделали ту трещину в левой колонне после нашего последнего спарринга. Привези со своих островов что-нибудь, что не сломается от первого удара».              Лаконичный, крупный почерк, местами смазанный на концах фраз, словно пишущий торопился зафиксировать мысль. Рядом с письмами на деревянной полочке стояла глиняная пиала, до половины наполненная сухими, засахаренными ягодами закатника — её собственный ответный жест, отправленный три месяца назад с попутным торговым судном и вернувшийся обратно в виде пустой тары с короткой припиской: «Слишком сладко, но сойдет». Люмин провела подушечкой пальца по краю конверта. Их неожиданно приятная дружба держалась на этих редких бумажных мостиках и тяжёлом запахе озона, который всегда оставался в воздухе Золотой палаты после их боев. С Аяксом было легко — он не требовал объяснений, не задавал лишних вопросов о её брате и умел молчать так, что тишина не казалась неловкой и давящей.              «Надо выслать ему те инадзумские стеклянные шарики», — мысль скользнула лениво, баюкаемая монотонным шумом дождя за раздвижными ширмами сёдзи. На побережье Наруками третий день штормило. Снаружи, в коридоре, раздался глухой, едва слышный шаг. Стража Комиссии ходила иначе — их доспехи всегда издавали характерный сухой щелчок на стыках пластин. Этот звук был мягким, почти смазанным, словно кто-то волочил по деревянному настилу плотную мокрую ткань.              Люмин замерла, не убирая руку со стола. Ладонь рефлекторно скользнула к правому бедру, где на циновке лежал короткий походный нож. Магия элементов бурлила под кожей, готовая развернуться от первого толчка адреналина. Шорох повторился у самой ширмы гостевой комнаты. Бумажная перегородка слегка прогнулась внутрь, словно на неё опёрлись тяжёлым плечом. Люмин поднялась на ноги, двигаясь бесшумно, распределяя вес по татами так, чтобы ни одна половица не скрипнула. Дождь снаружи припустил сильнее, заливая шумом крышу, но внутренний слух уже зафиксировал чужое, слишком частое, хриплое дыхание за тонкой преградой.              Она резко дернула створку сёдзи на себя.              В проёме, на фоне тёмного, залитого водой внутреннего двора, стояла высокая фигура. Серая куртка Фатуи промокла насквозь и липла к широким плечам, с подола тяжёлыми каплями стекала грязная вода, оставляя на чистом дереве темнеющие круглые пятна. Тарталья стоял, низко опустив голову, его рыжие волосы превратились в грязные сосульки, закрывающие лоб. Но когда он поднял взгляд, Люмин против воли сделала полшага назад, а пальцы сильнее сжали рукоять ножа. Его синие глаза сейчас фосфорически подсвечивались изнутри неестественным, холодным сиянием. Округлые человеческие зрачки исчезли, вместо них в самой глубине глазного яблока застыли две тонкие, вертикальные щели.              — Люмин... — сиплый, сорванный голос Тартальи прозвучал так, словно ему стоило огромных усилий просто разжать сведённые судорогой челюсти. Он задохнулся на полуслове, качнулся вперёд, хватаясь пальцами за деревянный косяк. — Помоги... мне...              Сзади него, пробивая мокрую ткань форменных брюк, нервно и рвано дернулись два длинных, гладких, лоснящихся от воды хвоста.